Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Слушаем вас, Арабов

Слушаем вас, Арабов

Тэги:

Юрий Арабов сначала был автором тонких стихов, и знал его узкий круг яйцеголовых: поэту непросто «раскрутиться», если он не воюет с царем или с ЦК правящей партии. Но после Арабов прогремел не стихами, но своими сценариями, из которых самые звучные «Молох», «Телец», «Солнце». Это был выход на международный уровень, – а как еще расценивать приз Каннского фестиваля.

Как художник Арабов интересен также и тем, что не следует за киномодой: так, он принципиально избегает описания сцен насилия. Вот уходит от моды, а все равно славен и успешен. 

 

ВГИК

С Юрием мы познакомились в ресторане. Там за ужином собрались желающие экранизировать «Тараса Бульбу» – еще до того, как за дело взялся знаменитый режиссер Бортко со Ступкой-Бульбой. В нашем случае ничего не вышло, концессионерам не удалось договориться. Один хотел рабски следовать книге. Другой предлагал сделать Бульбу и сыновей чеченцами, а действие перенести в ХIХ век, и чтобы парни учились в Питере, а папашу навестили на каникулах. Третий насчет чеченцев был согласен, но только чтобы это был самый конец XXвека, а студенты приезжали в аул из Лондона...

Новая встреча с великим сценаристом прошла во ВГИКе, куда маэстро заехал из своей владимирской деревни, где старается проводить лето и осень, чтобы принять экзамены.

Пока я искал назначенный кабинет, увидел в коридорах множество девушек, которые гордо себя несли и грамотно подавали, будто это не институтский этаж, а подиум.

Вот, Юрий, ВГИК полон девушек, которые пришли за славой, для того чтоб президенты сверхдержавы ухаживали за ними как, бывало, за Мерилин Монро, – с чего ж еще было начинать беседу. – Вы чему учите студентов, какое кино делать – кассовое или авторское?

– Нет-нет. Я учу общим законам драматургии. Которые нам достались от античности. Но, естественно, в приложении к современному кинопроцессу. Жанровое кино коммерческое – я представляю себе, как его делать. Еще читаю авторское кино. Я не настаиваю на том, чтобы студенты делали кино такое или этакое – пусть делают, что хотят. Мне все равно, что это такое будет – Бергман или Спилберг. Решат сами. У нас только требование общее для профессии: чтобы в сценарии были завязка, кульминация, развязка и причинно-следственная связь. А также характер и желание. Я в преподавании стараюсь не навязывать людям свои взгляды... Но считаю, что любое кино должно иметь гуманистическую содержательную сторону. Когда на экране расчлененка – я против этого. Я вообще против насилия на экране, против понимания монтажа как соединения сцен, связанных с насилием и сексом.

 

НАЧАЛО

Вы действительно, как про вас рассказывают, в нежные годы слали письма Beatlesс просьбой прислать вам диски?

– Было дело. Мы с другом написали, но, думаю никуда это письмо не ушло. А в более позднее время мы пытались связаться с Джорджем Харрисоном, в тот период, когда он финансировал фильмы и у него была своя студия. Харрисон, в частности, финансировал картину Терри Гильяма «Бандиты во времени». Мы связались с офисом, но с нами так и не поговорили. Была мысль, чтоб он нам дал денег, а мы бы сняли кино...

Beatles оказались недосягаемы – так же, как и Ленин, портреты которого вы вклеивали в свой альбом.

– Было такое. Моя семья пострадала от репрессий от Сталина и, как у многих людей того времени, я противопоставлял черное белому. Сталин – черный, а Ленин – белый. «Если б Ленин знал», «Сталин исказил дело Ленина». В таком духе. Я рос без отца. А потребность в нем была. А Ленин был отцом всех пионеров и октябрят. А еще была злодейская смерть Ленина от, как нас учили, отравленной пули. Ленин – жертва, Ленин – хороший, Ленин – отец – все это заставляло меня, мальчика лет восьми-десяти, вырезать его портреты и клеить себе в альбом.

 

Не знаю практически ни одного фильма, где была бы показана адекватно эта трагедия, которая произошла две тысячи лет назад на Святой земле. Мне не нравится фильм Гибсона, где в течение двух часов перед нами бои без правил

 

И это притом, что вы, судя по всему, по тому, какой вы сейчас, были продвинутым мальчиком.

– Я – нет, не был продвинутым. Продвинутым я стал уже после школы. А в школе был хулиганом и прогуливал уроки, с трудом получил троечный аттестат, с трудом превеликим. Моя любимая книжка была про Незнайку. Еще я читал про Винни-Пуха и про Тома Сойера. Из школы я вышел совершенно таким хулиганом, я не знал, что делать, собственно. По тому, как у меня всё шло в школе, до тюрьмы было недалеко.

Как Ленин ваш некогда любимый, который тоже в тюрьме сидел.

– В армию меня сразу не забрали, я был единственный ребенок у матери, а тогда давали отсрочку единственным детям. Мама сказала: «Я год тебя прокормлю, только ты читай книжки». Я начал читать... Прочел весь корпус русской литературы и много из зарубежной, философию – от древнеиндийской до Гегеля. И что-то в душе сдвинулось... Потом я пошел работать, два года работал на студии Горького киномехаником. После поступил в институт, и за пять лет эти стены из меня что-то сформировали. Тогда ВГИК был очень интересен... Тогда здесь преподавал, в частности, Мераб Мамардашвили, я у него учился. В институте не было запретных тем. У нас, например, был семинар по Бродскому, по запрещенному поэту, который вела Лидия Звонникова. Вы представляете, насколько она рисковала? В 1978-м я познакомился с Сокуровым, сделали мы первую картину нашу, «Одинокий голос человека», и моя судьба перевернулась. Что ее перевернуло, Божий промысел или книги – не знаю...

 

ДЕРЕВНЯ

Известно, что у вас был конфликт с коровой, когда вы ее доили.

– Было такое. В деревне в Ярославской области, когда меня учили доить.

Это вам надо было для съемок, для написания сценария, вы так изучали жизнь?

– Нет, просто у меня был период опрощения. Раньше страна была крестьянская, и, чтобы понять ее культуру, я решил окунуться в крестьянский быт. Копал картошку, делал еще что-то. Подступался к корове, но это было малоудачно.

Он смеется.

И она вас копытом?

– Нет, она меня ничем не ударила. Только хотела лягнуть.

И долго вы так опрощались?

– Лет пять. Но не беспрерывно. Я полгода жил в Москве, а полгода – в деревне. Я там писал. Стихи. Я тогда понял на своем уровне крестьянскую жизнь. Тот период закончился, но я все равно пытаюсь по полгода жить вне Москвы. Чтоб чувствовать пульс страны. Вот пытаюсь проводить в деревне во Владимирской области лето и осень, насколько позволяет служба.

У Пушкина была Арина Родионовна, после Горький возил ваших коллег на Беломорканал, Союз писателей отправлял своих членов в творческие командировки – а вы в деревню...

– Насчет Арины Родионовны: у меня была баба Лиза, которая мне сказки рассказывала. Она русская крестьянка из Тверской губернии. Сейчас время не для Пушкина и не для Горького, а скорее для Михаила Леонтьева.

Тоже своеобразный автор. Это настоящая деревня, где вы живете?

– Нет, это поселок обычный дачный, рядом с деревней, возле водоема. Я там пишу. Вот закончил большой сценарий, который для меня крайне важен. Не знаю, кто его будет ставить. Отправил его Кириллу Серебренникову, жду ответа. Параллельно с этим пишу роман. Ну, роман – это чтобы не потерять квалификацию литератора. А сценарий для меня важный.

Юрий Арабов

 

СЦЕНАРИИ

Что в этом сценарии, если не секрет?

– Он называется «Чудо»... Не буду раскрывать карты, скажу только, что он посвящен одному мистическому событию, которое произошло в Куйбышеве в 1956-м. Я слышал о нем от бабушки, но думал, это просто ее выдумка. А недавно мне в руки попали документы, в том числе и протокол совещания в обкоме партии. Так вот есть документальные подтверждения тому, что те события действительно случились. И я сделал из этого историю о вере, о безверии, о том, что даже когда человек видит воочию чудо, он все равно в него не верит.

Тут сказался ваш углубленный интерес к христианству...

– Да. Не знаю, правда, кому этот сценарий понадобится...

Ну, сейчас же Лунгин застолбил «божественную» тему. Своим «Островом».

– Лунгин застолбил отчасти с моей подачи. Потому что сценарий «Острова» написал мой ученик, мой выпускник – Дима Соболев, замечательный, талантливый человек. В какой-то степени по моей инспирации.

Вот оно как!

– Я ребятам все время говорил, что первый фильм, который коснется темы православного священника, попадет в десятку. Он сорвет всю кассу! Для меня это было понятно с середины 90-х годов. Я предлагал эту тему своему режиссеру Александру Сокурову, но это его не заинтересовало.

Ну, он более абстрактный.

– Да.

Как раньше говорили, у него «абстрактный гуманизм».

– Да-да. А Дима смог это сделать.

Смог, смог!

– Он написал замечательный, талантливый сценарий, а Паша его замечательно поставил. А то, что я написал, не имеет никакого отношения к фильму «Остров».

Вы плотно работали с Сокуровым.

– Да... Мы много с ним дерьма перехлебали... Мы с ним связаны, хотя сейчас работаем порознь.

В кино на одном полюсе вы с Сокуровым, а на другом – Балабанов. Нет тут конфронтации? Вы антагонисты или кто?

– Вы знаете, я думаю, цель у нас одна – выразить то, что волнует. Но – разными средствами. Балабанов выражает это средствами монтажа аттракциона, связанного с насилием, а мы пытались описаний насилия избежать, и картины наши некоторым кажутся скучными. Если на экране расчленяют тело, то это всегда бьет по нервам. А если не расчленяют, то, естественно, это иначе действует...

Вы сами выбрали этот путь.

– Не знаю я, выбирал ли я этот путь, просто так сложилась жизнь.

Вам просто повезло, что у вас нет алчности, что вам не надо много денег.

– Я просто для этого не создан. Если я кинусь зарабатывать деньги и себя пиарить, то я очень быстро сгорю. Эмоционально. Для пиара нужны очень крепкие нервы. Я не знаю, у какого художника могут быть такие нервы, черт его знает... А бизнесмены – это другие люди.

А Михалков?

– Это один из немногих примеров совмещения.

Помню, у вас был сценарий «Ужас, который всегда с тобой».

– По нему снят фильм. Поставил его начинающий режиссер Аркадий Яхнис. Это такая картина о потере интеллигенцией своего лица. Там история, когда преподаватель института приходит домой и выясняется, что вся его квартира забита военными. Они ходят по комнатам, завтракают на кухне, чуть ли не лежат в постели с его женой. Он совершенно не понимает, что происходит. Первое время пытается выгнать их из своего дома. А они не уходят, они сторожат соседнюю квартиру, куда кто-то должен прийти, какой-то террорист, и они должны его взять. И постепенно мой герой, интеллигент, влюбляется в них. Ему неинтересно больше читать лекции по психологии. Ему теперь интересно, как устроен автомат, что такое затвор, приклад и курок, как целиться и так далее. Военные все-таки оставляют этот дом, а в конце... застреливают моего героя. Вместо террориста, случайно. Я придумал это сценарий десять лет назад, еще задолго до нынешних тенденций и событий.

Еще страной командовали штатские...

– ...но уже было понятно, что придут военные. Это было придумано при Ельцине.

Что, приход военных?

– Я говорю о сценарии.

А.

– И никто его не брал. А сценарий – это настолько скоропортящийся продукт, что если он пролежит два-три года, то никому не будет нужен. Но оказалось, что этот сценарий до сих пор актуален.

Ну, это еще надо уметь так написать!

– Для меня это скорей огорчительно. Потому что те вещи, о которых я пишу, надо скорей переживать, чтоб они были пережиты страной, и чтоб страна двигалась дальше. Я не знаю, какой получился фильм... Он снимался очень мучительно, поскольку режиссер молодой, денег не хватало и сценарий снят не весь, но все-таки снят. Фильм был представлен на фестивале в Карловых Варах, в Москве на фестивале в программе «Перспектива» и прокатится еще в Выборг.

Вы говорите, что главные сценаристы в стране – это политтехнологи.

– Да, конечно. У нас очень такая пиар-страна сейчас. Вот Олимпиада в Сочи явно претендует на национальную идею... На семь лет у нас есть национальная идея.

Над победой в Гватемале тоже пиар-ребята поработали... Думаю, что Павловский и Белковский – талантливые ребята. Но меня не оставляет впечатление, что они на чем-то проколются. Реальность глубже и шире наших замыслов и представлений, всегда как-то шило вылезает. Я не верю в стопроцентную управляемость общества, даже при всех высоких технологиях. Не верю!

Расскажите про Тарантино. Хорош он или плох? Интересно узнать ваше мнение.

– Мне представляется во многом случайным успех «Криминального чтива».

Почему же?

– Потому что «Криминальное чтиво» – очень значительная картина, там есть много уровней прочтения сюжета. Есть даже, как ни странно, моральный уровень прочтения! Все его остальные картины значительно хуже. Там или стеб, или спекуляция на насилии. Фильм «Криминальное чтиво»... Я вижу, какое впечатление он оказал на поколение молодых, выходит, он значимый. Это любопытно...

 

РАСПЯТИЕ

Я слышал, вас звали писать сценарий фильма «Мастер и Маргарита». Вы спросили, будет ли там сцена распятия. Узнав, что точно будет, отказались.

– Был такой разговор.

Это чисто по религиозным соображениям?

– Нет, не по религиозным. Просто я считаю, что на экране это всегда выглядит искусственно, нарочито и пошло. Не знаю практически ни одного фильма, где была бы показана адекватно эта трагедия, которая произошла две тысячи лет назад на Святой земле. Мне не нравится фильм Гибсона, где в течение двух часов перед нами бои без правил. Все остальное мне тоже мало нравится.

 

Нам нужно лет тридцать-сорок без революций, без войны, без репрессий, чтоб все утряслось, устаканилось, чтоб появилась надежда реально обоснованная. Нас всё бросает между двумя полюсами – хаосом и диктатурой. Нам нужно как-то между пройти

 

А Безруков?

Он отвечает после паузы:

– Без комментариев. Безруков – хороший актер, он может перевоплощаться. Я сейчас посмотрел не очень удачную картину про Пушкина, так в некоторых местах у Безрукова Пушкин очень приличный. Очень приличный! Он все может. Он может играть все. Но на кресте он... малоубедителен.

Когда мне предлагали, не было еще речи о Бортко. В общем, я понял, что может получиться стопроцентная спекуляция, а мне на религиозных чувствах не хочется спекулировать. Фильм Бортко приличный вполне, но само распятие такой же вампукой остается в этом фильме, как и в большинстве других картин. Актера, загримированного под Христа, прибивают к кресту гвоздями – мне кажется, это пошло.

Вы думаете это выше человеческих сил – показать такое достойно?

– Это в человеческих силах. Но, как правило, кино делается на скорую руку, людьми, как правило, алчными, которые думают в том числе и о гонораре, и о том, чтобы вывести главного актера из запоя...

... и за главной актрисой поухаживать...

– ...и так далее, и прибить гвоздь (!)... Много разных проблем на съемочной площадке. Так что, как правило, глубокие духовные вещи удаются редко. Тарковский был одним из немногих глубоких режиссеров, но и у него распятие в «Андрее Рублеве» (помните, там был русский зимний Христос?) момент не самый сильный.

 

ПРО ГИТЛЕРА

Говорили, что японцы и немцы после ваших фильмов про Гитлера и Хирохито обиделись, вы будто бы оклеветали эти страны и народы. Международный, значит, случился резонанс.

– Я был на просмотре «Молоха» в Германии, на фестивале в Потсдаме в 2000 году. И видел, с каким болезненным усилием смотрели эту картину немцы, как им было тяжело говорить об этом фильме. Это было и явилось для меня откровением, насколько этот персонаж живой для нации! И сколько боли с ним связано! И меня это скорее даже порадовало. Если есть боль и сопереживание истории, то, значит, она не забыта, сделаны какие-то выводы. Я хочу сказать, что после нашего «Молоха» хлынули фильмы о Гитлере. Была сделана немцами прекрасная картина, которая у нас в прокате называется «Бункер».

Советуете посмотреть?

– Да. Это очень приличная картина. Потом, на недавно отзвучавшем Московском фестивале была показана комедия о Гитлере. Была американская картина о юности Гитлера. Я думаю, что отчасти в этом наша заслуга. После десятилетий молчания все-таки мы сделали картину, замеченную на Каннском фестивале. Это что касается немцев и Гитлера. Я слышал, что и в Японии есть какая-то обида, но подробностей не знаю. Но насчет Японии лучше спрашивать Сокурова, он в Японии свой человек, много раз там бывал и хорошо знает японскую культуру.

Много говорят и про русский фашизм.

– У нас в национальных чертах характера есть национальная кичливость.

Есть-есть.

– Но национальная кичливость есть и у других наций. Важно, чтоб она рационализовалась в каких-то приемлемых формах, чтоб это была не кичливость, а патриотизм, зрячий патриотизм, когда люди, прежде всего, знают свою историю, знают падения нации, знают взлеты нации, видят какую-то перспективу у страны.

Вы как-то слишком многого требуете...

– Не знаю, слишком ли многого. Американцы ведь тоже кичливы. Но все-таки пока – не знаю, что будет дальше – смогли сделать этот плавильный котел для культур. Они остаются одной из ведущих наций.

Однако ж воевать они горазды.

– Горазды. Это очень плохо. И того, что Америка натворила в Ираке, уже не поправить. Ужас, ужас! Такие грехи! Но все-таки какое кино мы смотрим? Американское. Оно остается законодателем...

Да-да! Расскажите про это!

– Прекрасная индустрия, прекрасно, профессионально отлаженная. Там есть место и для коммерческого кинематографа, и для авторского, для таких режиссеров, как Джим Джармуш. Театр интересен американский, литература интересна американская – так что нельзя сказать, что эта нация находится на изломе. Они как-то умели – до сих пор – рационализировать различные культуры в себе и зарядить их американской мечтой. Мы должны тоже рационализировать! Конечно, мы должны препятствовать шовинизму, потому что у нас патриотизм почти всегда в шовинистической оболочке.

Юрий Арабов

 

ПОЛИТИКА

Тем более что русских в России не так много.

– По официальным данным, восемьдесят процентов, но...

При царе было едва пятьдесят, и вдруг восемьдесят... И это притом, что русские при советской власти особо не плодились. В отличие от некоторых других народов.

– Конечно, конечно, не могло вдруг из пятидесяти процентов получиться восемьдесят! Безусловно, нет. Кстати, перепись, которая у нас прошла несколько лет назад, – очень загадочное мероприятие. Вот ко мне не приходили переписчики! И я сам пошел к ним на пункт, чтоб исполнить свой гражданский долг, и переписался. Я написал себя русским, потому что наполовину, по отцу, я русский, а по матери – грек; но я православный, я связан с культурой, и, естественно, я записал себя русским.

Русских мало, да к тому же, как вы часто пишете, страна разрушена. И народ в таком состоянии! Чистейшей воды Веймарская республика...

– Да, сколько издевательств... За сто лет трижды государство рушилось. А репрессии? Революции и гражданские войны, а после еще и 90-е годы... Что творилось с человеком?

Вот-вот. Иногда даже высказывается мнение, что, может, лошадь уже надорвалась...

– Давайте не будем такими мудрыми ветеринарами, которые эту лошадь усыпят и отвалят к другой лошади. Другой лошади нету у нас. У меня нет возможности никакой сменить под собой лошадь и поэтому я держусь за эту лошадку. Надорвана она, ребра торчат, но все-таки мы будем надеяться, что она еще попашет. Потому что я не представляю все-таки себя без русской традиции гуманитарной, без православия, без леса... Притом что лес вырубается, а православие все больше становится государственным идеологическим институтом...

А то никакого не было. Пусть хоть так.

– То, что православие теперь государственный институт, не очень хорошо. Литературы русской фактически нет... Но тем не менее мы живем, существуем еще... Хотя меня очень беспокоит все более видимое двухклассовое устройство общества – класс чиновников и все остальные. Это беда...

Раньше было то же самое, только чиновники были дворянами в основном.

– Это правда. Но современным обществом это нельзя назвать. Но будем жить, будем стараться.

Так что, можно восстановить народ?

– Нам нужно лет тридцать-сорок без революций, без войны, без репрессий, чтоб все утряслось, устаканилось, чтоб появилась надежда реально обоснованная. Нас всё бросает между двумя полюсами – хаосом и диктатурой. Нам нужно как-то между пройти.

Каким вы себе представляете золотой век России? Какой должна стать страна, чтобы такой интеллигент, как вы, был доволен жизнью и устройством вселенной?

– Золотой век России... Это когда страна населена образованными людьми, в которой сбит все-таки вал преступности и коррупции и введен в какое-то русло, а то сейчас без всякого русла. Это страна, развивающаяся, безусловно, на демократических основах: есть общество, есть независимый суд и разные ветви власти, которые друг друга контролируют.

И еще чтоб Россия не стала исламским государством.

– Я надеюсь. Хотя кто знает?

Вот Путина публика заставила выгнать кавказцев с рынков. Пришлось ему это сделать!

– Человек не может быть самостоятельным даже наверху. Он же опирается на коллективное бессознательное страны. Которое толкает на определенные вещи.

И – всё...

– И всё!

Это я вас расспрашиваю как эксперта по вопросам руководства государством.

– Меня, человека, который больше, чем кафедрой, не управлял?

Привет, а сценарии про Гитлера и Ленина вы писали?

– Писал...

Ну, вот теперь и отвечайте.

– А, в этом смысле... Коллективное бессознательное сильно ограничивает действия верховной власти. Склонность низового человека к анархии толкает верховную власть на закручивание гаек. Другое дело надо вовремя остановиться. Если перекрутить – резьба сорвется.

 

Миллионов у меня нет. Деньги у меня небольшие, кино-то некоммерческое. Но есть возможность давать друзьям в долг, не требуя отдачи. Не стану врать и говорить, что все деньги отдаю бедным, но что-то отдаю

 

Да-а-а... Вот вы говорите: император Хирохито отрекся – и сразу Япония пошла верной дорогой.

– Это художественная идея, гуманитарная художественная идея. А как было на самом деле? В результате победы коалиции там случился геополитический переворот. Американцы сделали из Японии другую страну. Они даже навязали японцам другое питание, из-за чего японцы вроде даже подросли на сколько-то сантиметров. Важно, что МакАртур препятствовал аресту Хирохито, хотя на этом настаивал Сталин и отчасти Трумэн. Но МакАртур не дал тронуть императора, за это японцы были страшно благодарны и даже приняли конституцию, которую написали для Японии американцы.

Вовремя вы сказали, что с Хирохито у вас не более чем образ. А то уж я хотел вас призвать к ответу: а вот и Николай Второй отрекся, и что?

– А я бы выкрутился следующим образом. Дело в том, что Хирохито отрекся от своего божественного статуса (императоры Японии, как известно, считаются потомками богини Аматэрасу) и объявил, что теперь он обыкновенный человек.

Отрекся от матери!

– Да. Но статуса императора не складывал с себя. И оставался в должности императора до 90-х годов. А с Николаем другое...

 

ДЕНЬГИ

Если бы фильмы по вашим сценариям снимали в Штатах, то вы бы уже были серьезным миллионером.

– Ну, я думаю, что был бы миллионером после одной или двух картин. А у нас эта ситуация исключена. Хотя, надо сказать, миллионер миллионеру рознь. Я заключил свой первый договор в 1980-м, как только закончил институт. И мне «Ленфильм» за заявку на две страницы заплатил тысячу двести рублей! Представляете? Даже тысячу двести пятьдесят рублей! И я вдруг почувствовал себя миллионером.

И это чувство не проходит.

– Нет, это чувство давно прошло. Окончательно – в 90-е. Когда все деньги сгорели.

Значит, была заявка, а дальше что?

– Я написал сценарий, мне еще дали денег, всего – с заявкой – пять тысяч рублей. Фильм так и не сняли. С чем сравнить те советские пять тысяч – непонятно.

Значит, больших денег нет. Есть дача во Владимирской области, еще что?

– Еще есть небольшая квартира. Машина есть нормальная – добротная HondaCRV. Есть какие-то деньги на жизнь. Но чтоб купить недвижимость за рубежом – таких денег нет и не предвидится. И не будет никогда.

Мы смотрим на вас, всемирно известного автора, и думаем: вот хоть кто-то зарабатывает, кроме чиновников и нефтянки. Но если даже у такого классика, как вы, нет денег, что ж, это действительно крах русской культуры. А если бы у вас, предположим, были серьезные деньги, то что тогда?

– Я бы построил столовую для бедных. Другое дело, что пришлось бы давать большие взятки, не думаю, что мне бы кто-то просто так разрешил. Я бы большие деньги отдал на благотворительность. Я согласен тут с Джоном Ленноном, который считал, что если появились большие деньги, то надо от них избавиться, промотать их или умереть. Миллионов у меня нет. Деньги у меня небольшие, кино-то некоммерческое. Но есть возможность давать друзьям в долг, не требуя отдачи. Не стану врать и говорить, что все деньги отдаю бедным, но что-то отдаю.

 

ОТЕЦ

Эта история с вашим отцом, который считался погибшим, а потом объявился...

– Он умер. Отец не принимал участия в моей жизни и потому не хотел со мной встречаться. Это его новая жена настаивала на встрече. Я бесконечно встречу откладывал, и отец умер без меня. Ситуация печальная... Мама говорила, что он умер в 1966 году, уехав в экспедицию. И вот через много лет он объявился...

Вы еще долго сомневались, отец это или нет.

– По-моему, все-таки отец. Он перед смертью прислал мне старую фотографию, мою с ним, думаю, это фальсифицировать невозможно. Какая-то история странная.

Как будто из фильма Сокурова по сценарию Арабова.

– Произведениям вообще свойственно овеществляться и материализовываться. Вот я написал сценарий «Ужас» – мы про него уже говорили – про то, как на чужую площадь пришли какие-то люди. А сейчас мне из налоговой приходит бумага, и там написано, что у меня в квартире еще прописана какая-то гражданка Голицына. Что за Голицына – никто не знает! То ли сбой в компьютере, то ли афера... Елки-палки, вот тебе и материализация сюжета сценария!

Да, вам надо было написать про миллионера, молодого и красивого, который живет на своем острове и его все любят. Пусть это материализуется! Напишите же о счастье, красоте и здоровье!

– Хорошо... 

 

Фото: Сергей Величкин 

Опубликовано в журнале «Медведь» №113, 2007


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое