Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Сказка про Грибоедова

Сказка про Грибоедова

Тэги:

 

Когда родился Сашинька Грибоедов, кажется, толком не понимают уже и его родители. Путаницу внесли не только скрытные родственники, беспамятные друзья и сам виновник, но и позднейшие изучатели этого интимного акта, устроив чудовищный беспорядок в таком естественном процессе.

Подлинных документов его рождения не сохранилось, почему Саша мог родиться, когда угодно. Предлагались ему на выбор и 1793 год, и 1794-й, и даже 1790-й. Последний вариант выходил не очень приличным, потому как родители его тогда не были еще и женаты. Впрочем, и такое положение дела не считалось в том свете уж очень большой новостью. Некоторым же видится, и не без оснований, рождением – год аж 1796-й. Но тогда выходит, все свои жизненные подвиги совершал он, будучи чистейшим младенцем, что ему, право, было по плечу.

Мальчик все ж родился. Посоветовавшись миром и согласившись с показаниями матушки Настасьи Федоровны, назначен ему 1795-й – быть посему!

С календарным днем, то есть днем – в календаре, этого счастливого для русской литературы и дипломатии события вышло как-то проще. Саша твердо помнил дату – 4 января (по старому стилю), что показал в одном из своих писем. Мы же, новые и стильные, отмечаем ее 15-го, о чем сам герой вовсе не осведомлен.

Родитель, Сергей Иванович, отставной секунд-майор, совершенно во всей этой суете потерялся, почему самоустранился и жил отдельно от семьи, ведя не по средствам рассеянный образ жизни в глухой Владимирской деревеньке. Были к его «умыванию рук», верно, и другие обстоятельства. Впрочем, о папиньке, к немалой радости маминьки, в доме мало кто вспоминал. И его ролю в семье смело взял на себя дядюшка Алексей Федорович. Что потом сделается барином Фамусовым в гениальной пьесе «Горе от ума», писанной его племянником.

К слову, и по сей день не очень ясны и мотивы чудесного бракосочетания Грибоедовых – легкомысленного повесы и образованной девицы. Известно только, что жених и невеста случились дальними родственниками и оба были Грибоедовы, почему новобрачной не пришлось менять фамилию, что, конечно, очень удобно.�/p>

Родительница, Настасья Федоровна, оказавшись одна, засучила рукава и энергично принялась за воспитание потомства. – Потомство на поверку состояло из известного Саши и старшей его сестры Маши – они были очень близки между собой. Мутно просматриваются в семье Грибоедовых и другие детки, вероятно, умершие в младенчестве и не оставившие для истории никаких следов. Зато в большом количестве имелись двоюродные сестры – кузины. Это, конечно, было очень завидно другим мальчишкам. Все же иные обстоятельства выходили – так себе.

В результате хитроумной семейной интриги с собственностью Грибоедов лишился всякого имущества: недвижимости и земли. Какие-то деревни, пришедшие от дедушек и бабушек, он еще в раннем детстве для удобства управления «продал» собственной  семье. И вошло у него в привычку наследство вообще не наследовать. Папинька, что в некий день почил в бозе, оставил семейству кучу долгов, но и именьице, от которого уже подрощенный мальчик смело отказался в пользу сестренки Маши, чтоб снабдить ее приданым. То есть Саша в отличие от многих сверстников вообще был гол, как сокол. Прям крепостной какой, к фамильной выгоде приписанный.

Матушка досталась Саше строгая и слыла женщиной весьма честолюбивой, но скаредной. А смыслом своего бытия (за отсутствием других радостей) разумела продвижение своих детей в высшее общество – всякими способами. Кроме прочего, как ни странно, для начала этого самого продвижения мальчику надо было хорошо учиться и, чтоб добыть чины, сулившие всякую выгоду для поступления в хорошую службу, следовало получить корочки одного из солидных заведений. Таковым заведением в те годы, впрочем, и во все другие, слыл Московский университет. Но об университете еще можно было только мечтать. Почему и начали с воспитания домашнего.

Настасья Федоровна, все ж бывают проницательные мамаши, отказавшись от всяких нянь, безошибочным чутьем выбирала мальчику наставников, тогда они назывались гувернерами. И Саше достались люди прекрасные, сделавшиеся впоследствии личностями в научной среде весьма примечательными.

Поначалу он осваивал науки под руководством энциклопедиста Ивана Даниловича Петрозилиуса. Ученью ребенок поддавался легко и получал его с удовольствием. Дома с немецким тщанием изучались русская словесность и мировая литература, всякие языки. Будто готовили выпустить мальчика не в светскую жизнь и великое государственное поприще, а на сцену. В те поры универсальных полиглотов отменно готовили в театральном училище, выйдя откуда начинающие артистки успешно разыгрывали иностранные пиесы. Ну, и все другое.

Сашка с легкостью необыкновенной освоил шесть старых и новых европейских наречий. И изумлялся всякий раз лени и тупости своих товарищей, полагая пару недель на усвоение любого нового разговора.

Когда парнишке стукнуло 15-ть, Иван Данилыч положил  свою миссию в доме Грибоедовых оконченной и отправился делать ученую карьеру. Матушка же имела устойчивое мнение, что мальчик все еще мал и глуп и непременно пойдет торенной отцом тропинкой, почему завела для терпеливого Саши нового поводыря – Богдана Ивановича Иона.

С последним смотрителем, по правде сказать, они быстро сдружились и, как ровня, рука об руку ходили на лекции. Да, и почему ж не ровня? Еще в 1808 году, когда нашему малышу стукнуло 13-ть, он защитил диссертацию и получил степень кандидата словесности, то есть аттестат об окончании курса словесного отделения Московского университета. Эта бумага уже давала право вступления в службу, но мальчик продолжил учебу и через пару лет стал уже кандидатом права. Так что – кто кого водил за ручку на лекции в университет, наставник ученика или обратное, большой вопрос.

Расстались приятели аж в 1812 году, когда перед наполеоновым нашествием университет закрылся, москвички, захватив малолеток и фамильное серебро, бросились врассыпную по надежным имениям, а москвичи выдвинулись в Бородино – родину защищать.

Но все это еще впереди. А пока восьмилетний Саша, оснащенный уже хорошими знаниями, отправлен был в благородный пансион, что состоял при Московском университете, – элитное и модное заведение, прославленное замечательными выпускниками – Карамзиным, Жуковским, Инзовым, Ермоловым.

Располагался пансион на углу Тверской улицы и Газетного переулка. Сейчас на этом месте находится Центральный телеграф. Преподавали в заведении университетские профессора.

Пансионер Александр Грибоедов вяло приступил к общественному обучению, но почти сразу получил приз за знания, хотя призами поощрялись многие слушатели, и событие это не было выдающимся. В заведении он откровенно скучал.

И вот шустрый мальчишка придумал прекрасное развлечение: пока кучер, доставлявший его к занятиям, дремал на облучке, Сашка убывал из пансиона с верным Алексашкой, своим слугой-приятелем, а по совместительству и молочным братом. Хотя на последний счет, в смысле их родства, имеются и более смелые догадки.

Шалуны шатались по причудливой Москве, глядели цирки и балаганы, а также восхищались красавцем Карамзиным, прославленным своими русскими путешествиями по Европе и слезливой Бедной Лизой, проштудированной тогда каждым школяром.

Новоиспеченный историограф, свободный и счастливый, игрок, танцор, франт и повеса, со товарищи имел твердую привычку с сигаркой во рту прогуливаться верхами по модному Тверскому булевару, позируя оранжевыми кистями, что украшали щегольские его сапоги. Вот только не наблюдала его восхищенная детвора, пожалуй, за бостоном, до которого тот был большой охотник. Малышню не пускали в Аглицкий клоб.

Словом, детишки знакомились с жизнью.

Все прелести свободы мигом закончились. – Дядя Алеша, не мечтавший тогда о блестящем фамусовском поприще, как-то посередь своих дел поворотивший в трактир, застукал мальчишек на его пороге. Сделался скандал, Сашку из пансиона забрали, объяснив такие спешные маневры постоянными недомоганиями и общей болезненностью малыша.

И с этого самого момента, как по мановению волшебной палочки, «болезненный» ребенок недомоганиями принялся страдать весьма исправно, когда надо было убежать от неохотных дел, особливо, если деятельный дядюшка спешил тащить племянника на светские вечеринки, считая высокую посещаемость важнейшим для карьеры. И вот сообразительный мальчик по всякому случаю прятался под одеяло, натирал виски одеколонью и симулировал хворь. Матушка только разводила руками. Саша прилежно усваивал всякие уроки.  

Алексашку же верного прогнали от барчука, да, может быть, еще и выпороли по-старинке – матушке давно не по нраву была его жульская физиономия.

В свое время он вернется и станет не столько камердинером, сколько наперсником во всяческих делах и случаях. Чудесным образом этот почтенный слуга сделается близок друзьям Грибоедова, который, по странной привычке, всегда спускал ему такие шалости, что не простил бы и ровне, дворянину. Крепостной Алексашка обладал, можно сказать, обширными знаниями, потому как вместе с барином исправно слушал уроки Данилыча, сидя на одной лавке. Он отлично знал и читал по-русски, а также имел собственные мнения о российской словесности, что обсуждал порой и с именитыми приятелями патрона.

Заступивший Алексашкино место слуга Амлих был лет на восемь постаре господина, что придавало ему некоей весомости. Он также отличался свойствами выдающимися и сделался мигом заметной «литературной» фигурой рядом со знаменитым баричем. Амлих был тайным стихотворцем и имел склонность к серьезным размышлизмам, чем, судя по всему, забавлял Сашку, который над ним часто, любя, смеялся, называя «Шерасмином», дорогим другом. Да, и кто не позабавился истинному амлихову открытию в русской словесности – «К чему вводить иностранные слова, например, булевар, когда можно по-русски сказать: аллея?»?

Чудеса здесь, конечно, что грибоедовские крепостные были людьми образованными и даже немного просвещенными, что нам, конечно, сегодня удивительно понимать – про крепостных. Право, чистый либералитет какой-то. Или такое положение было свойство не только этой фамилии?

Тем временем Сашка выучился не только хворать для конспирации, прятаться от взрослых за книгами и занятиями, но изрядно играть на фортепьянах. Музыкой занималась старшая сестренка Машинька и очень в этом преуспела, потом даже давала концерты в частных салонах. Братик радостно составил ей компанию.

И здесь вот тоже – повезло, так повезло! – опять матушка виновата? Наставлял юное дарование Джон Фильд, обрусевший ирландец. – Виртуозный исполнитель и сочинитель, он изобрел для нас музыкальный жанр ноктюрн и доставил русскому обществу плеяду знаменитейших учеников – Глинку, Верстовского, Алябьева.

Джон (возможно, тоже Иван Иванович) был добр, щедр, великодушен и, следуя аккуратно русской традиции, пристрастился к пенному. – Что сделало его совершеннейшей душой русского общества. Сообщение с этим чудесным человеком добавило в мальчуковое развитие меланхолические нотки чувствительности.

С таким волшебным педагогом Сашка музицировал не по нужде, а вдохновению. И его игра весьма быстро снискала самые восторженные отзывы. Он сделался отменным пианистом и ему даже прочили блестящую исполнительскую карьеру. Но ее он так и не выбрал, хотя все свободное время проводил за фортепьяно и даже сочинял вальсы для семейных танцев. Из-за «музыкального ящика» вытаскивать ребенка, выказывающего невероятное прилежание, тоже было как-то неправильно, и семья стеснительно отступала.

Словом, Сашка постепенно отбивал себе личное пространство, обороняясь от надоедливой родни то фортепьяно, то книгами, то висками, натертыми одеколонью.

Летом по обыкновению отбывали в Хмелиту. Великолепная усадьба с регулярным парком, прудами и каменным дворцом была красивейшей в западных губерниях и располагалась недалеко от Вязьмы. Принадлежала она дядюшке Алексею Федоровичу, но ей пользовалась вся семья.

Двигались большим караваном. Везли с собой не только снедь, но и посуду и даже мебель. За повозками, весело гогоча, следовала стая гусей, предвкушая вольную деревенскую жизнь. Экзотический кортеж часто останавливался в пути: разбивали палатки, трапезничали и играли. И хотя преодолеть надо было не более 250 верст, дорога занимала несколько суток.

На пути, на большой Смоленской дороге, что вела в Хмелиту, помещалось небольшое именьице Захарово, где останавливались на ночь. Именьице принадлежало родственникам мужа одной из сестер Грибоедовых – Тиньковым. Там были красивые пруды, где поутру Сашка купался, и березовая роща, в которой прогуливался. И как-то из хулиганства вырезал маленьким ножичком на белой березовой коре коротенькое неприличное слово, что частенько слышал в балагане.

Но радость эта была недолгой – именьице продали Марии Алексеевне Ганнибал, и туда в свою очередь на лето привозили других детей, среди которых наблюдался Саша Пушкин. Который так же купался в прудах, а, тренируясь в математике, пересчитывал счастливо березки в роще. И как-то наткнулся он на намаранное на стволе неведомое словцо, которым очень заинтересовался. Так в России распространялось просвещение.

В Хмелите был не дом – дворец, откуда в парк полукружием спускалась беломраморная лестница. Аллеи вели к прудам и заканчивались «батарейными» горками, модными парковыми забавами. В прудах плескалась рыба, по воде скользили лебеди. А в сторонке приютились огромные 200-летние дубы. Сейчас им уже четыреста! Хмелита была прекрасна и там жила свобода. Можно было на целый день удрать в парк и кормить птичек на полянке или рыбок в прудах.

Но Сашку опять изымали из этих милых забав и усаживали уже на лошадь. Дядюшка держал небольшой конезаводик и требовал от всех любви к животным. Мальчик хотя и выучился отменно держаться в седле, чем потом блистал в московском Манеже, выездку все ж не полюбил, верно, предчувствуя, что верхами проскачет всю Россию, Грузию и Персию в придачу. Он частенько скрывался от прихотливых тренировок в дубовых ветвях, стреляя в проходящих домочадцев из рогатки или в трубочку косточкой от вишни, не будучи порот, потому как достать его с верхотуры никто не решался.

Больше всех от шаловливого мальчишки доставалось сестре Машке и кузинам Элизе Грибоедовой и Вариньке Лачиновой. Братишка беспрестанно над ними подшучивал и строил всякие козни, над чем смеялись даже и крепостные. А баловник попросту вживался в девичье общество и практики эти очень скоро сделают его славным дамским угодником.

Впрочем, в этом деле было брать с кого пример. Дядя Алексей Федорович, как петух в курятнике, руководил обширной фамилией. –  Четыре сестры – Елизавета, Александра, Наталья, Настасья, их дочери, а также дочери его собственные. Из мужчин налицо был только Сашка, ну, и сам Алексей Федорович, который торопился сделать из субтильного ребенка настоящего мужика и иной раз ссужал ему даже денег на конфекты, чего от матушки нечего было и ждать. Вероятно, он видел в племяннике духовного наследника.

Грибоедов-дядя был, ну, просто предметом для подражания. Герой, хлебосол, любитель роскоши и красоты, был он весьма смекалист и деловит, что не помешало его последующему разорению. Словом, человек своего времени.

Веселый дядюшка частенько устраивал в Хмелите праздники – для проживающего неподалеку дворянского бомонда. Почему в усадьбу нередко наведывались цыгане, имелся даже доморощенный театр, что модно было держать в среде провинциальных помещиков. В сценах занята была вся семья. Переряживались в костюмы, разучивали пиесы. Тут Сашка и был впервые замечен в сочинительстве. Он же резво подыгрывал на фортепьяно, когда общество желало потанцовать.

В Хмелиту наезжали окрестные соседи со своим потомством. Дом был забит детворой! Но от этой радости в миг не осталось и следа, когда вдруг неугомонная матушка разведала, что соседские детки Лыкошины осенью собираются держать экзамены в Московский университет. Она яростно принялась за дело и везде  преследовала сына своей новой идеей, называя его великовозрастным недорослем. Недорослями же на самом деле слыла разновозрастая публика, просто не владевшая официальной бумагой об окончании серьезного учебного заведения – за ненадобностью. Почему выходило, что иные блестяще образованные – в собственном доме князья и графья и рядовые дворяне имели статус недорослей и даже подписывали серьезные бумаги о наследстве, к примеру, именно этим чудесны словом, ну далее с припиской фамилии и титула, как понятно. Наш мальчик к тому времени официальной бумаги учебного заведения еще не имел и по заслугам мог слыть недорослем. Про «великовозрастного» добавим, что ему было 11-ть лет.

Саша раздражался собеседованиями братьев Лыкошиных о высоком. Предметы всякие он знал не хуже сверстников, не попусту же часами скрывался от дядюшки и матушки в каморке у Иван Данилыча.

В конце концов, наскучившись упреками, да и в пику зазнавшимся соседям, решился Саша осенью, вернувшись в Москву, держать экзамен в университет и сделаться лукошинским сокашником. Впрочем, испытания самого он как-то не приметил: поболтали с профессорами о чем-то во время обеда, что устроили для гостей матушка и дядюшка. На этот раз не стал он капризничать и кривляться по привычке, а все честно ответил. Пожалел только, что фортепиано не спросили. Тут он мог, пожалуй, всех переиграть.

Так, между озорством и народившимся вдруг честолюбием стал к концу 1806 года одиннадцатилетний Грибоедов московским студентом и, как все, получил право носить шпагу по университетской форме, чем и утешился.

Теперь он сильно поумнел, сделался осмотрительнее и, снова попав из семьи в люди, прекратил таскаться по циркам и балаганам, тем более, – там он уже все разглядел и всему обучился. Юный студент оборотил взоры, и это непременно должно было понравиться его почтенному семейству, на приличное общество, которое не преминуло мигом явиться. Общество это составили Петр и Михаил Чаадаевы, Иван Якушкин – сосед, знакомый еще по Хмелите, князь Иван Щербатов, внук знаменитого историка князя Михаила Михайловича. Впрочем, тогда они были просто Петьками, Мишками и Ваньками. Матушка была в восторге! Да, и дядюшка полностью разделял это упоение.

Детки не только ходили на лекции в университет, скакали верхами в Манеже и исправно занимались гимнастикой, того показалось родителям мало, они, в смысле детки, брали приватные уроки на дому. Местом сбора избран был дом Вани Щербатова, где под опекой дяди своего князя Дмитрия Михайловича, помещались и братья Чаадаевы.

Щербатовы жили в Хамовниках, на окраине Девичьего поля. И не дом у них был даже, а целое поместье. И чему обучались там, эти детки, изо дня в день? – бог весть.

Философией юные господа занимались с университетским профессором Буле, по-русски, вероятно, Иваном Филипповичем, известным независимостью суждений, которые подростки схватывали на лету. А кое-кто и записывал в памятную книжку.

Уроки не прошли даром. Якушкин оказался в декабрьском лагере. Князь Щербатов завяз в истории мятежного Семеновского полка. Чаадаев дошел до Апологии сумасшедшего. Грибоедов сочинил «Горе от ума». Последний, как видно, отделался наименьшим испугом.

Впрочем, ничего этого уроки те тогда не предполагали.

В холода заседали в родительском кабинете, предоставленном в полное ребяческое распоряжение. Там в буфете выстроились в ряд в ожидании изысканные вина и наливки, а за рабочим столом расположилось собрание курительных трубок. Прилагалась и роскошная библиотека, собранная еще легендой-дедом.

В теплую погоду собеседовали на террасе, выходившей в сад. На воздухе, кстати, сподручней было и курить, что в те годы вовсе не считалось предосудительным, а слыло знаком вольности и либералитета, к чему, понятно, тянулись всей душой.

Иной раз молодежь оказывалась у пруда под сенью лип, где через годы, когда щербатовский дом переменил хозяина на Михаила Петровича Погодина, пировали уже того знаменитые гости, вкушая знаменитые макароны, что с искусством приготавливал знаменитый кулинар Николай Васильевич Гоголь.

Щербатов-папа был консерватор, и хотя частенько происходили сшибки его с молодежью, глядел он снисходительно на буйное молодечество, додумывая, умиляясь: вот они совсем не такие, как мы. Ну, и славно, – радовался растроганно просвещенный родитель.

Вхож в дом князей Щербатовых был и недавний студент Захарий Буринский. С ним, отличным от обыденности «своим истинным поэтическим талантом из ряда обыкновенных, дюжинных писак», университетская молодежь была особенно дружна. Культ «души, собою полной» в поэзии, и чувства милы были подрастающему поколению.  Скромный служащий библиотеки, Захарий «славно сказывал стихи, но нехудо и шалил за ужином». Такие упражнения, скорее всего, так же не остались подростками не примеченными.

Происхождения не блестящего, Буринский на жизнь зарабатывал себе сам, что было завидно безденежному Сашке. Кроме уроков русской словесности, что друг Захарий давал баричам, открыл он и еще одну лакуну. – Переводил для книгопродавцев модные иностранные романы, их потом тиснили в журналах и книжках без указания переводчика. Заказам не было числа, и здесь он сделал свое изобретение. Чтобы справиться с нескончаемым потоком, благодетельный Буринский выдумал раздавать листы для перевода воспитанникам, которые хорошо знали языки. Затем собирал списки и складывал их в единый текст. Платил и денег – от 5 до 10 рублей ассигнациями за печатный лист оригинала. (Что в те годы считалось печатным листом? – точно не печатная страница. А печатное пространство мерили осьмушками и четвертушками.) Словом, как теперь говорят, некоторые воспитанники работали у него «неграми». Утешимся, что картами коммерческими не зарабатывали. Хотя это точно нам неведомо. Но и выключить такие чудесные возможности было б непозволительно. Они ж потом пригодятся в службе, дипломатической, так точно.

Литературная поденщина была выгодна и небедной части московского студенчества, ведь появлялись собственные денежки, которые, конечно, известно куда потратить, к примеру, в кондитерской. Где рюмками подавали ликеры и коньяки. И растущим быстро деткам для этих практик хотелось иметь наличные, которыми, сомнительно, с лихвой обеспечивали их родители.

Сашина же матушка была женщиной всегда прижимистой и не только не баловала, но частенько и тянула деньги с него.

«Негритянские» опыты укрепили его перо, но Грибоедов никому об них не сказывал, чтоб не лишиться даже бедных доходов и не повредить репутации честной фамилии, к которой с тщанием относились матушка и дядюшка. Впрочем, имя свое он уважал и сам. Хотя никогда и не стеснялся всяким заработком.

Словом, с веселой юности своей подраставший Саша упражнялся в письме, много пародировал – в стихах ли в прозе. И сочинил даже шарж на  нашумевшую патриотическую пьесу «Дмитрий Донской» славного Владислава Александровича Озерова. А нарек ее «Дмитрий Дрянский». Саша Грибоедов имел острый глаз, острый ум и острый язык, что употребил и здесь в полной мере. Все долго веселились, углядев радостно свержение всяких  авторитетов. Для нас же остались несбыточными такие бурные восторги, потому как исчез «Дмитрий Дрянской» в потоках времени.

Занятия Бурлинского продолжались недолго. Детский авторитет взял и помер 24-х лет в 1808 году, по слухам, от жизни рассеянной – «жаль только, что заблуждение страстей пресекло его слишком рано».

Молодые товарищи, а им, напомним, только 13-14-ть, откликнулись на его смерть стихами:

…Сраженный злым недугом, 

Он пал во цвете лет…

полными пафоса и патетики, вероятно, свойственными трагичности момента.

В Хамовниках же продолжали читать стихи и прозу, вести вольные беседы, пить наливки и курить табак. Все шло своим тихим чередом.

И вдруг совсем недалеко от Москвы совершенно неожиданно оказалось войско Наполеона: пришла война, названная потом Отечественной войной 1812 года. В патриотическом порыве и млад, и стар бросились записываться в ополчение.

Матушка же Сашина ничего не хотела слушать о таком патриотическом энтузиазме и требовала, чтоб вместо глупостей сын вез ее в деревню из Москвы, которую проворно оставляло население. Она сделала обыкновенную сцену и вопияла, что пойдет он в армию только через ее труп. Для наглядности же легла у двери на пол и сучила об него руками.

Наскучившись театром, Саша покинул дом через черный ход и отправился записываться на войну.

К вечеру вернувшись, матушку в доме он не обнаружил. Настасья Федоровна, утерев сухие глаза, тут же выехала во Владимирскую.

Кликнул Алексашку. Закурили трубки, достали в кухне снедь. А из буфета – бутылку дядюшкиного бургундского. 

Саша Грибоедов с детства любил бургундское вино.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое