Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Репортаж

Шоколадки от Березовского. Московское СИЗО-5

Шоколадки от Березовского. Московское СИЗО-5

Тэги:

Тесно в русской тюрьме. Особенно когда ремонт: всех приходится уплотнять.

– А что за ремонт? Здание новое вроде. Чего тут за 10 лет могло сделаться? – спрашиваю.

Начальник московского СИЗО-5 подполковник Анатолий Северин отвечает:

– Построили недавно, 10 лет назад – но гидроизоляцию тогда не сделали…

Уж так строили!

Теперь на перестройку, как водится, нет денег, ищут спонсоров и иногда находят.

– Ремонт, не ремонт – а по нормам теснота же не положена такая!

– Ну так мы ж не можем повесить табличку – «Мест нет». Что значит – нет? Если тюрьма перенаселена, что ж, пусть Чикатило гуляет? Вот предположим – чисто теоретически – что два миллиона сразу арестовали. Ну и что? Всех найдем куда поместить. Будем совещаться с руководством ГУВД и искать, и найдем выход…

Точней сказать, вход они найдут. Выход – это не по этому ведомству… 

Ходим по камерам. Все ж жалкий вид имеют эти мальчишки. Они какие-то замученные, надорванные, предельные. Кажется, будто их тут страшно мучили, как перед тем как нам войти. А как мы выйдем, так их опять примутся мучить с удвоенным усердием, –   этот просто ощущение такое.

Классический тюремный запах дешевизны повсюду. Кирза, мерзость, несвежесть, затхлость, осевший вонючий никотин. Накурено в камерах страшно, камеры по сути газовые.

– Пока воспитатель не велит им открыть форточку и проветрить помещение, сами не додумаются...

Это –  по-нашему!

– Кто сидит ни за что? Поднимите руки!

– Да все, все ни за что, –  бормочут они вразнобой. Но рук не поднимают. 

Вот маленький мальчик, ему виду лет 9. А на самом деле 16. Его скоро будут судить за вооруженный налет. Фабула такая. Этот Сережа с товарищем пристал к одному мальчику на Пушкинской площади и отнял у него часы и 400 рублей. Без ножа, не было никакого ножа! А ограбленный мальчик теперь настаивает, что там был какой-то нож...

– Ты сирота, что ли? От голода воровал?

– Нет, я сытый, я шоколадки покупал. У меня папа и мама есть,  они в Москве в магазине работают. В кондитерском.

– Так на кой же тебе было воровать именно шоколадки, при  живых родителях-кондитерах!?

– А потому что родители мне мало денег давали: 10 рублей или 20 в день. А хотелось сладкого.

Которое теперь родители ему передают в камеру –  натурой. 

Интересно, что в камерах тут толчки отделены от остальной жилплощади шторами. Это московская мода, которая нарушает инструкцию. А вдруг там кого убивают или мужеложством занимаются?

– Если оперативная обстановка хорошая, то можно давать послабление и сквозь пальцы смотреть на нарушения инструкций, –  откровенно объясняют офицеры. Рассказывать об этом они не боятся; и то сказать, трудно представить себе дуролома, который к такому вздумает придраться. 

Каждый раз в тюрьме думаешь: почему трудно смягчить режим, улучшить условия содержания? Не сразу соображаешь, что к чему. Только позже осознаешь: для множества людей жизнь в тюрьме слишком слабо отличается от воли, от условий какого-нибудь бывшего разоренного колхоза. Те же линялые мрачные телогрейки, те же сапоги, те же серые рваные простыни, тот же скупой бледный суп, та же нищета, те же вонючие дешевые сигареты, то же отсутствие горячей воды, а что касается сортира, то тюремное очко – это даже шаг вперед от деревенского деревянного скворечника, открытого всем ветрам и, что самое увлекательное – морозам. Но зато в тюрьме будет регулярный, хоть и редкий, душ. И что самое поразительное – укравший мешок пшеницы колхозник здесь встретит все ту же привычную ему публику! (Что касается уединения, так оно вообще мало кому нужно, у нас перевод в одиночку считается ужесточением режима.) В камерах полно таких же полу- или напрочь бомжей, которые ведут малоотличимый от бомжевского образ жизни... Уровень общения у них даже поднимется за счет городских, благодаря каким-нибудь проворовавшимся бухгалтерам или сбившим человека автолюбителям из благородных. Кстати, сажая колхозника, не лишне было бы поинтересоваться –  а не свое ли он тащит? Не свой ли законный он волокет пай? С которым он и при советской власти мог бы выйти из колхоза (только кто б его выпустил), не его ли трудом создан сам этот колхоз, который ему задолжал, вообще говоря, зарплату? И случайно не его ли деду принадлежала земля, которую украли комиссары? Из последних никого за разбой сегодня что-то не судят... 

Вообще-то мы приехали в тюрьму, чтоб раздать зекам подарки –   купленные на деньги, специально для этого присланные Борисом Березовским. Всего прислал он 35 000 долларов. Каждый подарок получился жирностью в два доллара. Деньги для тюрьмы большие… В каждом подарочном пакете – мыло, зубная щетка, паста, еще что-то по мелочи и шоколадка Alpengold. Альпийское золото – зекам! Это как бы шутка, намек на то, что у Березовского, который это все прислал, в тех самых Альпах были какие-то споры из-за денег, Андава, Аэрофлот –  вот забавно! Но – нет, оказалось, про шутки не думал никто, просто выбрали шоколадки подешевле… 

Подарочки эти скромные в тюрьме очень уместны. В каждой камере, а там по 15 или 20 человек, непременно двое-трое таких, кто не поучает никаких посылок и передач. Кто, допустим, из Мурманска, а кто и вовсе сирота. Рядовая ситуация: человек уже полгода тут парится, и еще ему неизвестно сколько тут быть, а у него одни носки и одни трусы, что на себе. Как ему прикажете обходиться? Привыкнет он к таким скотским условиям и даже не подумает после, если выйдет, искать работу, а подастся сразу в бомжи, и будет зимой жить у вас на даче, к вашей радости не меняя там своих носков на ваши. Абрамкинские люди записывают фамилии тех, кому нужна теплая одежда – и охранники злятся, они думают, что подследственные передают, диктуют на волю недозволенные записки – может, просят свидетелей прирезать? Им предъявляют блокноты с невинными записями: ботинки 42 размера, куртка 46. Тюремщики видя это успокаиваются: не их забота, что у зеков нет зимней одежды... ну правда ведь не их!

На подарки накидываются! С таким задором! Как только мы выходим. Я подсмотрел в полузакрытую за нами дверь. 

– Вы зря по мобильному разговариваете, – делает мне замечание офицер. – Нельзя сюда мобильные проносить, ФСБ может запеленговать сеанс связи. Потом будут говорить! Что это мы за взятку передали подследственному телефон, чтоб тот своим бандитам диктовал на волю инструкции. 

Тут в ходу такое средство самовыражения, как марки: это такие вырванные из простыни квадратики, на которых рисуют шариковыми ручками и карандашами разные картинки. С простыми понятными символами: роза, опутанная обрывком колючей проволоки. Или православный храм. Или девица с голым весомым бюстом, с наколкой на плече  это все на фоне тюремной решетки.

– Это подружка твоя?

– Не, это так...

Как клещами, тяну из художника подробности замысла. Оказалось, это собирательный образ, такая воображаемая идеальная подруга юного зека. Она само собой тоже зечка, и сидит не за какую-то чепуху, но за убийство; серьезная девушка, не разменивается на пустяки... 

А вот в тюрьме «Духовная свобода». По коридорам ходят деликатные капелланы с интеллигентскими бородками. («Не, не. Они головы верой не засоряют, они Библии из чисто культурных побуждений раздают», –  «успокаивал» меня один офицер.) Капелланы раздают брошюрки. И Евангелие, которое они снабдили вот каким новшеством: там есть специальные рекомендации – какие главы лучше читать в разных жизненных ситуациях, когда вам, к примеру, одиноко…

Молодые зеки охотно читают эти книжки и даже дают  письменные ответы на вопросы, которые перед ним ставят капелланы. Те с удовольствием рассказывают красивые истории про то, как зеки приходят к Богу и после просят капелланов послать аналогичных брошюрок их родителям; последние читают, и тоже обращаются! Может, оно и правда так. 

Кроме брошюр раздают они также одинаковые зеленые футболки и серые вязаные шапки. Эти майки на каждом втором зеке! Тут православные батюшки проигрывают; майка, это в тюрьме вещь невероятной важности. Такой подарок не забудется. 

– Вообще подарков стало много! Много кто несет, сейчас же полно организаций… –  говорят тюремщики с оттенком пренебрежения. Им и точно неприятно должно быть, что зеки у них тут нищие, и что без передач с воли совсем были б никакие. Государство, которое тут олицетворяют и представляют тюремщики, выглядит не лучшим образом.  

Один молодой офицер говорит:

– Еще разобраться надо, кто сюда идет и зачем! Зачем им это, важно знать.

– Да какая ж разница?    

– Как какая? Это ж важно!

– Ну ладно, –  говорю, –  вот давай себе представим, что приехал некий злой иностранец, и привезти твоим зекам курева и конфет, и маек, и мыла. А сделал он это со злым умыслом: к примеру, для того, чтоб показать, какой он хороший, и чтоб опозорить русских, равнодушных и бессовестных. Ну так и что? Выйдешь ты и скажешь –  вот вам привезли подарков, а я их отослал обратно, потому что я гордый. Можешь ты себе такое представить?

– Нет, –  нашел в себе силы сказать он.

Ну и на том спасибо…

 

Из книги «Русские сидят» (1999)

Иллюстрация: Александр Тевторадзе


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое