Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Шина. Рассказ Антона Секисова

Шина. Рассказ Антона Секисова

Тэги:

Я не сразу узнал маму, когда она вошла. В безразмерной спортивной куртке, в платке, сгорбленная. Глаза бродят по залу, и не могут найти никого. За её спиной хлопнула дверь, и она чуть вздрогнула.

Я сидел здесь почти один, но мама меня не замечала. Я помахал рукой. Вслед за ней вошла сестра и закричала, как на рок-концерте: «Да вот же он! Да вот он!».

Час назад мама позвонила мне и сказала, что Игорь ушел из дома. Я сначала удивился этой формулировке, ведь обычно так говорят про трудных подростков, «ушел из дома». Но почти сразу стало понятно, что Игорь ушел не просто из дома, а ушел от нее. Точнее, мать его выгнала. Оказалось, что Игорь изменяет ей, и мама, хотя и давно не молодая, но женщина восточных кровей, выкинула в окно все его вещи, включая ноутбук, который наверняка очень красиво разнесло по асфальту. 

Игорь был моим отчимом – я знал его двадцать лет, и всегда ожидал от него чего-то подобного.

Теперь мама сидела перед мной, опустив глаза, не в силах даже поднять чашку чая. У сестры лицо было злое и даже, кажется, торжествующее, как будто ей удалось предъявить миру важную, но неприятную ему правду. Игорь был ей родным отцом, и мне всегда казалось, что отношения у них самые теплые.

Пальцами я перебирал зубочистки, а в голове перебирал слова, которыми мог попытаться утешить маму. Наверное, не существовало таких слов, но с чего-то надо было начать, что-то надо было попробовать. Ведь это не такое уж страшное событие, ну подумаешь, любимый человек обманул, бывают вещи и много хуже, я бы хотел как-то внушить ей эту мысль, но слова не подбирались. Раньше я никогда не видел маму такой беспомощной.

– Да ладно тебе, ну чего… – сказал я, беря ее за руку. У нее была ледяная рука. Она не пошевелилась.

– Какая я дура, – сказала мать. – Ты видел когда-то таких дур?

– Без меня бы она и сейчас ничего не знала, – сказала сестра, брезгливо поджав губы. – Нашел себе бабу на сайте знакомств. Какая убогость.

– Почему же убогость? Я сам себе так находил, – сказал я и наткнулся на их жестокие взгляды. Не стоило этого говорить.

Мать достала из сумочки телефон и принялась водить по экрану. Официант подошел, и я с трудом удержался от того, чтобы заказать водки.

– Подлейте, пожалуйста, кипятка, – сказал я.

Он кивнул.

  – Вот, посмотри, вот их переписка, – мама медленно протянула мне телефон экраном к себе, словно все никак не могла насмотреться на эту переписку. – Смотри, что он пишет: «Сегодня очень устал, соскучился. Родная, как ты там?». «Родная, да?» – губы мамы перекосило, как от зубной боли. – «Понимаешь, родная! Соскучилась эта мразь».

Она всхлипнула.

– Ублюдок, – сказала сестра.

Она заказала пива. Ей было восемнадцать лет. Не рановато ли так вот в открытую заказывать и пить с нами пиво? Еще мне не нравилась фиолетовая прядь в ее волосах. Наверное, я просто уже немолод.

Официант попросил ее паспорт, и пришлось сказать, что это пиво – для меня. У меня паспорт уже очень давно не спрашивают.

На фотографии профиля – блондинка около сорока, в коротком розовом топике, который подошёл бы разве что трехлетней девочке, с плоским совершенно тупым лицом и с мокрыми жабьими губами. Очень редко, возможно, почти никогда я вижу таких женщин на улице. Я, наверное, просто хожу с ними по разным дорогам. Где он вообще нашёл эту бабу? В придорожной шашлычной? Или в самой дешёвой пивной? Такая женщина, наверное, умеет открывать пиво зубами.

Я искренне разозлился, думая об этой бабе и о его поступке, но все же было и некоторое сомнение в том, чтобы однозначно, бесповоротно осудить Игоря. Наверное, это было чувство наподобие мужской солидарности.

«А ведь никто не знает, – подумал я. – что будет со мной в пятьдесят. Вдруг я буду вестись на жирных беззубых толстух. А вдруг меня вообще не будет. Да и в чем-то, наверное, его можно понять. Мать может довести кого угодно. Моего отца же она довела так, что он без вещей ушел из дома».

История переписки Игоря с этой блондинкой насчитывала уже несколько месяцев. Мать говорит, что ночью он всегда возвращался домой. Каждую ночь. Он никогда не выдумывал командировок, хотя мог бы выдумать. Раньше они у него случались.

– Может, они и не спали, – с робостью в голосе предположила мать. Сестра поглядела на нее без всякой жалости.

– Мам, ну чего ты такая наивная? Разве на это нужно так много времени? Тем более ему… Этому… Я даже не могу называть его отцом. Буду называть его, как называет Андрей – Игорем. Дядей Игорем. «Привет, дядя Игорь», – если увижу, так и скажу ему. Хотя с чего бы нам видеться?

– Он написал, что хотел бы с тобой видеться... Ну, иногда.

– В гробу он меня увидит, – сестра огляделась вокруг в ожидании своего пива.

– И где он теперь? – спросил я. Официант принес чайник и пиво. Светлое, со снежно-белой бархатной пенкой, выглядело оно отлично.

– На даче. Он говорит, что дача теперь его. Что он ее забирает.

– Ты можешь в это поверить? Нет, ты можешь? – твердила сестра. Ее глаза становились всё злее и злее. 

– Ну он же ее построил. В этом есть определенная… – я снова говорил что-то не то. Я заткнулся.

– А на чьи деньги? На чьи деньги он строил? А, гад этот? А, нищеброд этот? – мать вдруг ожила. В ее глазах блеснула такая же, как у сестры, стальная ярость.

Мне было нечего возразить. В самом деле, это было не очень благородно со стороны Игоря. Ведь это его вина. Он допустил такую ошибку, после которой должен был тихо, с позором ретироваться в какое-нибудь далеко расположенное укрытие, а вместо этого он нагло вселился на нашу жилплощадь. Нашу. Я думал жить в этом доме со временем. Этот участок получил в собственность еще мой дед. 

– Что мы будем делать, Андрей? – сказала сестра. – Надо что-нибудь с этим сделать.

– Надо его проучить, – вздохнула мама.

– Хорошо, давайте его убьем, расчленим, а потом можно его в лесу закопать, к примеру, – предположил я, закуривая. Мать как-то странно поглядела на меня, словно всерьез взвешивая мои слова или удивленная, что я курю перед ней. Она знала, что я курю, но я никогда не курил на виду у мамы.

– Нет, давайте серьезно, – сказала мать.

– Ну а что? Серьезно. Вот на Кавказе же есть кровная месть. Андрей, ты что, не мужчина?

– Кости не так просто разрезать. Придется рубить. У Игоря… в смысле, у нас на даче ведь есть топор? – Я снова попытался свести все к шутке.

– Есть! Есть! – закричала сестра, обрадовавшись. – Только я не хочу закапывать его полностью. Хочу оставить от этой твари какую-то память. Пожалуй, я отрублю ему палец. Да, указательный палец на правой руке, я его высушу и буду носить с собой как амулет, в кошельке или на цепочке.

Временами сестра очень сильно меня пугала.

Мама снова стала глядеть в телефон, на эту блондинку. Я вдруг подумал, что они, блондинка и Игорь, возможно, трахаются прямо сейчас, на моем раскладном диване. На том диване, на котором я спал десять лет. Всю школу.

Мама внимательно посмотрела на меня, положив телефон экраном на стол. Я заметил только сейчас, что она так и не притронулась к чаю. 

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении.

– Да.

– Только не издевайся надо мной, – мать набрала воздуха в грудь, и, помолчав, сказала. – Ты должен поехать и проколоть ему шины.

– Мама, да что с тобой!

– Я знала, что ты начнешь.

– Ну и зачем прокалывать Игорю шины? Какой смысл?.. Да и чем их вообще прокалывают?

– Отверткой. У меня есть.

И она в самом деле достала из кармана куртки отвертку и показала мне. Это была отвертка Игоря, с резиновой черно-желтой очень удобной ручкой. Я одалживал эту отвертку у отчима множество раз. Мне она очень нравилась.

– Мама… – я глубоко вздохнул. Вот всегда с ней так. Всегда цирк какой-то.

– Просто мне нужно. Ты можешь не спрашивать меня, зачем, а просто сделать это, для своей мамы?

– Проколоть шины?

– Да.

Я ткнул сигаретой в пепельницу, отогнал от ее лица дым.

– Одну или все?

– Одной достаточно, – с готовностью сказала мать, явно ожидая такого вопроса.

– Нет, ну какая глупость, – сказала сестра. – Лучше убить его, на самом деле.

– Ладно, я сделаю. Завтра.

– А может, прямо сейчас? Ты ведь не пил и за руль сядешь. И потом, сегодня выходной, – мама заговорила таким рациональным тоном, как будто обсуждала что-нибудь вроде оплаты счетов, или какой-нибудь банковской операции.

Я задумался.

– Да вы серьезно? Ты правда это обдумываешь? – сестра расплескала пиво, разнервничавшись.

Я взял салфетку и вытер стол. Вечно с ней нужно нянчиться.

***

Я ехал быстрее обычного, потому что хотел успеть домой до ночи. Был красивый, мучительно красивый закат, среди позднеоктябрьской тоскливой слякоти. Мелькали сырые деревья, и я представлял, как в детстве, что это не я несусь мимо деревьев, а это деревья летят мимо меня, торопятся по призыву кого-нибудь вроде лесного царя, или другого подобного существа, имеющего незыблемый авторитет среди деревьев. Я вспоминал страшное, мое любимое стихотворение «Лесной царь», выжимая педаль газа.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

 

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» -
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул…»

 

И так дальше. А потом эти финальные строки:

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.

 

***

Игорь познакомился с мамой в Париже. Мы полетели туда по дешевой путевке, вдвоем. Мне было девять – самый дурацкий возраст. Совершенно нечего вспомнить про себя в девять лет, кроме того, как было тоскливо в этом красивейшем городе на планете. Это был экскурсионный тур – пять дней непрерывных походов по достопримечательностям. У Игоря была такая же путевка, только он был один и все время пил, запершись в номере. Непонятно, как его вообще занесло туда. Игорь был похож на побитого жизнью металлиста – кожаная куртка, редеющие волосы собраны в хвост, выглядел он уже лет на сорок. Своим поведением он развлекал всю группу, питая ее неприязнью, моментально сплотившей коллектив туристов.  «Почему он сидит там и пьет? Неужели он не мог остаться пить дома?», – больше всех негодовала мама.  Маме нужно было увидеть, напротив, всё, каждый закоулочек парка Монсо, каждую точечку на каждой картине Ренуара.

– Ренуар – мой любимый художник, – говорила она.

– Напомни, кто там мой любимый художник, – тыкала она меня в бок за ужином.

– Ренуар, – картавил я. Париж мне совсем не нравился.

В последний день была ночная автобусная экскурсия. Я отказался ехать и остался смотреть футбол в номере. Так получилось, что Игорь в тот вечер был трезв, и ему досталось место в автобусе с мамой.

Через месяц мы уже жили все вместе, еще через год появилась моя сестра. Поначалу общение было трудным. В смысле, я почти не говорил с ним, а он и не пытался очаровать меня и привлечь на свою сторону. Мне было одиноко без отца, и я не понимал, почему они не могут быть вместе.

– Я знаю, что не нравлюсь тебе, – сказал Игорь однажды, когда вез меня на тренировку.

– Нравитесь, – ответил я. Мы так и не перешли на «ты». Думаю, что он один виноват в этом.

А потом я сломал ногу, как раз там, на даче – упал с крыши. Я даже не понимаю, зачем на нее залез. Игорь повез меня в больницу, но машина тоже сломалась в дороге – всегда так бывает, одно к одному. Была черная зимняя ночь с метелью, и никто даже не притормозил, завидев нас на обочине, все только прибавляли скорость, и Игорь – щуплый, непрочный, годами пьянства надломленный, нес меня на спине, несколько километров. С тех пор наши отношения, казалось, наладились. Потом я повзрослел и скоро съехал от них, и стал жить с девушкой. Прочувствовав, каково это, вести быт с женщиной, быть с ней, любить ее каждый день, я проникся к Игорю еще большим сочувствием.

Пока я гнал по шоссе, то не волновался и даже удивлялся своему хладнокровию, а, стоило свернуть на съезд, забилось сердце. Я почувствовал, что вспотел. Отвертка оттягивала карман. Отличная, сияющая отвертка. Я воткну ее в шину и поеду домой. В голове рождалась преступная схема: я решил, что оставлю машину вдалеке, а двести метров пройду пешком, по лесу.

Улица еще была светлой, розовой, а в лесу было уже совсем темно. Зачем-то я прикрыл машину большими еловыми ветками. Эта была уже явная глупость, но я решил не выходить из преступного образа, который будоражил меня. Я стал пробираться через лес, стараясь не хрустеть ветками, и уже через несколько метров ноги промокли насквозь и со всех сторон оплела паутина. Плюясь, я стал быстрей пробираться, уже не заботясь о том, что громко хрущу.  Что-то шуршало поблизости, что-то падало на меня. Лес мне был омерзителен, и я понял только теперь, что нужно было просто пройти по дороге. Да и на машине можно было подъехать поближе.

 В окне на втором этаже был свет. Я разволновался еще сильней, но в то же время подумал, что это хорошо, что Игорь там: я уже всерьез настроился проколоть ему шину. Наверное, я бы огорчился, если бы мне не удалось ее проколоть. 

Машина была припаркована возле забора, как всегда. Сломались ворота от гаража, и Игорю лень было их починить. Хорошо, что и я их не починил. Я подумал, что, возможно, скорее всего, он сейчас с этой женщиной, с этой розовой блондинкой сорока лет, на том самом диване, на котором я спал всю школу. Возможно, на тех же самых моих засаленных простынях. Я достал отвертку и покрутил в руке. Мокрые шины блестели под фонарем. Я примерился к той, что была ближе ко мне, левая задняя. Огляделся. Никого не было, хотя за соседним забором погавкивал пес. Пес этот меня нервировал. Я все не решался, стоял просто так. Начался вялый дождь. Я смотрел на эту шину. Мне вдруг стало казаться, что я не смогу проколоть ее. Она слишком прочная. Это шина джипа. Нужен очень сильный удар. А у меня нет сил, когда я волнуюсь. Я присел и ударил два раза, без замаха. Отвертка упала в траву и сразу исчезла из поля зрения. Нет, эта шина слишком, чересчур толстая. Нужно что-то другое. Нужен остро заточенный нож. Или шило.

Пес стал громче орать и царапать стену. Звенела цепь. Я нащупал отвертку и ударил опять. Кто-то несильно ударил меня по голове, и я влетел головой в багажник. В глазах потемнело, и я лег, распластавшись в траве. Игорь стоял с топором в руках. Неужели он ударил меня топором по голове? Тогда я умру. Я ощупал голову. Вроде цела, только лоб рассечен. Кровь струилась по лбу. Она залила левый глаз, но ранка была совсем маленькой. Это я сразу понял, даже не видя ее.

– Андрей, это ты? – Игорь щурился. Он ничего не видел в темноте, а очки, наверное, не сумел найти второпях.

 Он подал мне руку, и я встал, обхватив ее.

– Да, это ты, – сказал он.

Я ударил его в ухо. Это был слабый удар. Я ударил не из злости, а от нервного потрясения. И я сразу же пожалел. Он потер ухо, угрюмо уставившись на меня.

– Извините, – сказал я, тоже зачем-то держа себя за ухо, тоже левое, как и Игорь.

Мы стояли друг напротив друга на безлюдной улице и тяжело дышали. Из наших ртов шел белый пар.

– Ладно. Пошли в дом.

– А вы один?

Во всех окнах дома горел свет, но, судя по всему, Игорь действительно был один. Очень громко работал телевизор. Это был футбол, английский чемпионат. Играли «Арсенал» и «Суонси» – клуб ниже среднего. Я много лет болел за «Арсенал», Игорь болел за «Челси». За «Арсенал» в Англии болели преимущественно работяги, «Челси» считался командой аристократов. Мне никогда не нравился этот прием. Просто начни болеть за аристократов, и ты сам станешь немного аристократ.

– У тебя ноги промокли, – сказал Игорь.

– Да.

– Снимай всё. На костре моментом высохнет.

– Можно и на батарее.

– Долго будут сушиться. Я разведу.

– Я сам, – возразил я.

Не то чтобы я не хотел чувствовать себя чем-то обязанным Игорю. Просто я сам очень люблю разводить костры. Штаны я сначала снимать не хотел, закатал их до колен, но они были слишком мокрыми. Все-таки снял. Вырвал несколько листков из ежедневника, скомкал их и обложил хворостом. Все было влажным, и процесс продвигался непросто,  очень долго не возникало огня, только дым.

– Суонси ведет «два:один», – сказал Игорь.  Его голос был печальным, сочувственным. Меня это взбесило больше всего, вот эта фальшивая интонация. Как будто сейчас не было большей печали, чем та, что английская команда, за которую я стал болеть по странной, детской еще прихоти, проигрывает по ходу матча. Игорь дал мне пластырь, и я залепил им лоб.

– Где моя отвертка? – спросил я.

– Лежит на столе.

На столе была бутылка сливовой настойки и две тонкие рюмки на длинной ножке. И отвертка.

Я понимал, что упустил какой-то важный поворотный момент. Я делал все предельно нелепо. Зачем-то ударил, ничего не сказал. Теперь мне было стыдно. Чувство стыда было сильней злобы. Да и злобы особой не было. Скорее, обида – за себя и за мать.

Я уселся и стал просто глядеть на Игоря. Потертая, почти стершаяся косуха поверх тельняшки.  Желтое и узкое осунувшееся лицо. Волосы, по-прежнему заплетенные в хвостик, были еще седей и редей, и оттого стали казаться какими-то мышиными, гнусными. Казалось, он сильно болен. «Еле живой, а все суетится чего-то. Рвется к свежим телам, как голодный волк», – подумал я.

Мы выпили по одной, занюхав хлебом. Настойка легла отменно. Что я скажу матери, если она прямо сейчас позвонит?

– Будешь есть? – спросил он.

– Нет, спасибо.

Я заметил пачку сосисок «Останкино» на одной из полок. Сосиски размораживались. Сосиски «Останкино» – возможно, худшие из сосисок, но глядя на них, я вдруг понял, что очень хочу есть. В животе сразу же заурчало. Я сглотнул слюну и взял отвертку, попытавшись сделать угрожающее лицо. Вокруг было слишком много разнообразных орудий убийств – у двери был топор с моей кровью на нем,  на разделочной доске был икеевский нож с длинным лезвием. На втором этаже – помповое ружье. Колун, лыжные палки, клюшки, гаечные ключи, молотки в сарае. Хватило бы, чтобы устроить отменное массовое побоище в духе «Банд Нью-Йорка».

– Ладно, я пожарю сосисок, а ты уж смотри.

И он стал жарить сосиски на костре. А я смотрел, вращая в руках отвертку. Сосиски были готовы быстро. Прошло несколько минут, а некоторые из них уже покрылись черной коркой.

– Нормальные сосиски, – сказал Игорь. – Я ими обожрался, когда ездил на Волгу. Есть было больше нечего – клёва не было в первые дни.

– Угу.

– Я же в сентябре туда ездил. Отлично на Волгу, под Астрахань, поехать в сентябре. Жара уже спала, а Волга еще теплая, зайдешь в воду – тепло, здорово. Выйдешь – сразу ветер, холодно, хочется обратно залезть.

Я попробовал ткнуть вилкой сосиску, но она развалилась на части, как каша. Аппетит у меня опять пропал. Игорь, интенсивно жуя и не замолкая, ел.

– И ловля, если в целом говорить, была отличная. Все-таки я экстремальный отдых больше всего люблю. Едешь часов восемь подряд в машине, смотришь Россию, смотришь на русский лес. Я в этот раз слушал по кругу Гребенщикова, «Русский альбом», отличные, все-таки какие отличные там есть песни. Когда приехал, сразу на месте нашёл егеря. Без егеря, конечно, трудновато...

– Я знаю все это, мы ездили вместе дважды.

– Многие любят в Турцию ездить, в Грецию. Или куда там люди ездят сейчас? На Сардинские острова? А я считаю, экстремальный отдых лучше всего.

– Да чего вы заладили про экстремальный отдых, – сказал я. – Ничего в нем экстремального нет.

– Ну его просто так называют. Экстремальный… – сказал он, опустив голову.

Мы посидели молча, смотря, как в окне поднимается темный дым.

– Такие сосиски нужно не на костре готовить, а просто варить, – сказал я.

– Можно поесть грибов. Не бойся, не ядовитых.

– Спасибо, нет, – меня вдруг стало смущать, что я сижу перед ним в трусах. Пусть он и нес какую-то чушь, но моральное преимущество было на его стороне, из-за того, что на нем были штаны, хотя и с мелкой дыркой у паха.

 В кухне царил тот особый неряшливый аскетизм, который обычно бывал в холостяцких квартирах, но в то же время все вокруг напоминало о матери – подставки с цветочками поверх скатерти, магниты на холодильнике из разных стран, цикорий на полке, избыток моющих средств на раковине.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Игорь, накладывая сосиски в тарелку передо мной.

Я пожал плечами. Да я сам не знал, о чем я думал. Скорее всего, ни о чем.

Игорь вымученно улыбнулся и чуть слышно сказал: «Все не то, чем кажется».

Вот тут мне стало смешно. Я усмехнулся. Одна рюмка настойки, выпитая натощак, чересчур сильно подействовала, и в эту минуту я почувствовал, как этот яд гуляет во мне, раскрепощая. Я подумал о том, что мог бы даже всадить Игорю эту отвертку в сердце, если бы мне не было лень вставать.

Нервно дернув щекой, он убрал упавшие на лицо волосы. Стало заметно, что он вспотел. Игорь избегал смотреть мне в глаза, и я впервые почувствовал, что как будто я старше его, что это я его отчим. Мне даже стало нравиться, что я сижу вот так запросто, в одних трусах, и я еще пошире раздвинул ноги.

Я взглянул на экран нового ноутбука, который Игорь положил рядом с собой на стул – там было меню «Сталкера», поставленного на паузу. «Сталкер» – это компьютерная игра, отчасти основанная на книге братьев Стругацких – от мамы я знал, что в последнее время Игорь играл в нее все чаще, особенно по ночам. «Это мир, в котором я живу», – говорил он и делал такое печальное и слегка даже героическое лицо, как будто он в самом деле жил в этом мире – стрелял из винчестера в мутантов-собак и бегал по полю, усеянному чем-то вроде ядерных отходов.

– Она слишком насела на меня, твоя мать, – сказал Игорь. – Мне нужна была маленькая передышка.

– Вы же ездили «экстремально» отдыхать на Волгу – это разве не передышка?

– Я старый человек. Передышки нужны мне почти каждый день.

 Я достал сигареты.

– Передышки, – повторил он одними губами, уныло, тихо.

– Может, дело не в передышках? Может, вы просто… ну, вы просто… – я запнулся. Вдруг подступил комок к горлу. Совершенно неожиданно. Я снова стал слаб, уязвим. Надо скорей найти штаны – они, наверное, уже высохли.

– Разлюбил твою мать? – Игорь посмотрел в мои глаза своими выцветшими усталыми глазами. – Нет, я так не думаю.

Мне показалось, что он соврал. А может, и нет.

С дымящейся сигаретой я вышел на двор. Ноги сковал холод, я быстро сбежал к костру, потрогал штаны – они как будто стали еще мокрей. Он что, водой их полил специально? Я сделал несколько глубоких затяжек, вернулся на кухню. Было очень холодно. Мы выпили еще по рюмке.

Я подумал: в конце концов, пусть разбираются сами. Какое мне дело? Телефон завибрировал на столе – мать. Не хотелось брать трубку.

– А ты помнишь, – сказал Игорь. – Как твоя мама попросила поговорить с тобой насчет курения? «По-мужски». А я сказал тебе…

– Вы сказали мне: «Если уж хочешь курить, кури нормальные сигареты – "Ротманс"».

– Точно. 

Я повертел свою пачку «Ротманс» в руках. Все-таки жаль, что мы так и не перешли на «ты». А сейчас уже в этом нет никакого смысла.

– Еще вы говорили мне, чтобы я никогда не женился.

– Да.

Он взял сигарету из моей пачки, а я взял еще одну. Мы закурили.

– Вы сказали тогда же, что, если бы можно было вернуть время, то не женились бы никогда. Это было не очень корректно с вашей стороны, говорить мне такое.

– Я сказал правду. При всей любви к… То есть... Ну ты молодец, что не женишься. От семейной жизни у всех голова квадратная. Как в мультиках, помнишь, когда Джерри бил Тома по голове кувалдой?

– Не помню.

– Вот примерно такая же.

Я все же съел эту сосиску. Она была холодная, разваленная, как будто её уже выплюнули, прожевав. Но что делать. На свежем воздухе хочется есть.

– Какая она, та женщина с сайта знакомств?

– Ее зовут Ира. Ирина. На самом деле, если ты хочешь знать…

– Не знаю.

– У нас ничего не было. Ничего. Мы просто общались. Мне хотелось просто общаться, пойми. – Во взгляде Игоря было что-то такое, отчего сделалось не по себе.

Я вспомнил фотографии этой женщины в розовом топике с яркими, разукрашенными в разные цвета ногтями. Она ведь тоже, в сущности, была как ребёнок, который не знает, что уже состарился. Отличная пара, две родственные души. Но а что же с моей матерью? Она уже вряд ли найдет кого-нибудь. Поздно, уже слишком поздно. Это все равно как если бы Игорь выпрыгнул без нее из поезда, несущегося под откос.  Все-таки двадцать лет – это много. Прожили двадцать – надо и дальше жить. Иначе как-то нечестно получается.

– Я просто почувствовал, что может быть и что-то другое. Что-то... Ну не знаю... Это чувство свободы, наверное, – нервными пальцами он доставал мои сигареты одну за другой. – А ты всегда был свободным, ты не можешь меня понять.

– Я не беру на себя обязательств, которые выполнить не смогу. А вы взяли. У вас есть семья, – каждая из этих фраз давалась мне тяжело, как будто, произнося их, я одновременно затаскивал в грузовик шпалы.

– Вы с твоей сестрой уже взрослые люди. Да и потом, как знать. Может, еще все наладится, – и он ласково улыбнулся мне.  Эта фраза, наверное, должна была вселить в меня какую-то надежду, но в этот момент до меня наконец дошло, что они уже совершенно точно не будут вместе. С сегодняшнего дня все будет по-другому. У всех нас.

– Ваша дочь не захочет вас видеть.

– Захочет. Это она так… Просто злится. Она поймет.

Штаны слегка подсохли, но, когда я надел их, то понял, что они были влажными, ужасно влажными, даже облепили ноги у щиколоток. Носки я решил не надевать, сунул голые ноги в ботинки и пошел к дороге. Меня немного качало, я все-таки перепил.

– Знаешь... Знаете что. Я все равно должен проколоть вам шину. Вы не сможете мне помешать.

Игорь почесал щетину, раздумывая.

– Так ты всё равно её не пробьешь – нужен или очень сильный удар, или надо подсдуть шину.

Я открыл клапан, стал давить на неё, чтобы ускорить процесс, но все равно это заняло много времени. Наконец, я ударил в шину. Воздух со свистом стал выходить. Игорь стоял на крыльце и провожал меня взглядом. В этот раз я решил идти по дороге, а не забираться в лес.

Взглянув еще раз на Игоря – он стоял не шевелясь – я стал думать о том, что будет делать мама. У нее-то уж точно ничего не будет по-старому. И своей внезапной свободой она распорядиться не сможет, в отличие от Игоря. В лучшем случае она увлечется моржеванием или йогой, а, может, будет ходить на какие-нибудь сомнительные лекции по просветлению души, граничащие с сектанством. А потом, быть может, отпишет свою квартиру Свидетелям Иеговы или кому-то ещё в этом духе. Будет побираться по электричкам. Ходить по улице в лохмотьях и пугать детей. Так в нашей семье принято бороться со стрессом.

В самом деле, теперь может произойти все что угодно. Вполне вероятно, что мама может заболеть депрессией. Это у нас наследственная болезнь.

Мной овладела апатия. Мной овладела тоска. Я был не рад, что пробил шину. Не исключено, что эта странная прихоть матери насчет шины – всего лишь симптом психического расстройства. Конечно, я буду стараться всеми силами помочь матери, но ведь и от неминуемого не уйти.

Была такая тьма, что не видно даже очертаний деревьев. Я отошел уже далеко, но мне казалось, что я слышу, как спускает шина. С тихим шипением – шшш..ш-ш, шшш-ш-ш. Как будто сзади ползла змея. Я прибавил шагу.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое