Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Знакомство с Абаем. Колонка Сергея Шаргунова

Знакомство с Абаем. Колонка Сергея Шаргунова

Тэги:

Наслышан и я про мечты молодых.

Но есть ли основа к стремленью у них?

Пока соберешься — уж силы не те,

И жар твой угас, и в морщинах твой лик.

Это стихи про то, что у каждого поколения должно быть свое восстание.

— А у тебя есть твиттер?

— Найти несложно, — она лукаво улыбнулась очень белыми и очень ровными зубами.

Светлая Нина семнадцати лет в жаркий московский день, вернее, в тот час, когда день переламывался к вечеру.

Мы познакомились у Абая. Сотни молодых людей, стоявших там, ждали очередного разгона. Солнце делалось прищуренным, усталым, а по краям бульвара с двух сторон шумными громоздкими тенями возникали новые и новые автозаки. Каждый новый автозак толпа встречала приветственными аплодисментами, сбиваясь все плотнее. Девочка была в меня вмята, ну а я был придавлен к постаменту с головой Абая.

— Боишься?

— Не-а, — она уткнулась в айфон, что-то помечая, оторвалась и прочирикала: — Бериллий пишет: «Сейчас начнется. Омоновцы в переулках надевают каски». Знаешь Бериллия?

Новый автозак причалил, погромыхивая, как туча, Нина истерично захлопала, и вся толпа захлопала, как роща перед грозой. А что бы сказал об этом Абай?

В тот ранний вечер они, обычные и в большинстве своем вполне благополучные молодые люди, ждали насилия, пожалуй, празднично. И это не было игрой бездельников. Это, говоря громко, было преодолением конформизма, победой над социологическим стереотипом — будто поколение, сформировавшееся в нулевые годы, органически не способно к протесту.

Новая нота городской мелодии — готовность быть схваченными, поколоченными, брошенными в железные шкафы на колесах, чтобы неизвестно сколько себе не принадлежать. В этом была, возможно, европейская гражданственность, но и явная азиатская отчаянная бодрость — множеством тел своих заткнуть вражеские жерла.

В тот вечер атаку отменили, автозаки отгрохотали прочь, омоновцы сняли каски, а утром какой-то мальчишка, забравшись на памятник, мокрой тряпкой оттирал голову поэта от многослойного голубиного помета. Абай щурился благодарно и чуть зловеще, похожий на божка.

— Надо бы его почитать, — подумал я вслух.

— А ты что, не читал? А еще писатель! — протянула она разочарованно.

— Можно подумать, ты читала…

— А я что-то пишу?

— Стишки небось пописываешь.

— Да пошел ты! — она лязгнула зубами.

— Чего-о?

Мы едва не поссорились.

Назавтра была прогулка литераторов от Пушкина к Абаю, которую удалось провести беспрепятственно и мирно, конечно же, ценой задержаний предыдущих дней и побоища 6 мая, породившего «гуляния». Потом лагерь жил какое-то время, переваривая провинциальных пацанов и столичных штучек, пружинистых анархистов, сноровистых либералов, накаченных националистов. Мы сидели с Ниной возле пруда там, на Чистых, когда позвонил мой издатель Павел Подкосов.

— Серег, дай совет! Охота издать Абая! Только сейчас все закончится, и чо? Надо ли?

— Надо.

— Почему?

— Надо, Паша, верить, что случай с Абаем останется. Голова Абая — один из символов времени. И вообще, Абай — это не только имя. Абай — глагол. Может быть, непечатный. Думаю, поэт не обиделся бы. Давай, абай эту власть — издавай!

Через несколько часов, на рассвете, лагерь разогнали. Потом лагерь стал кочевать по Москве. А теперь выходит книга Абая.

С одной стороны — для кого-то китчевый жест издателя, а с другой — воспоминание о будущем, о новых «оккупаях», о железных автозаках, о причудливом массовом движении отрицания фальши, начавшемся здесь же, на Чистых прудах, в декабре 2011-го.

Я неохотно верю в случайности. Неприятно считать жизнь жвачкой, которую выплевывают, пожевав. В том числе поэтому мне нравится идея выпустить книгу загадочного для многих поэта, чей каменный череп — крупное звено странного восстания, длящегося здесь и сейчас. Хотелось бы обнаружить связь Абая с тем, что происходило рядом с ним, ведь зачем-то получилось так, что протестанты собрались именно в этой точке, у «непонятного казаха», как поначалу вполне адекватно выразился Навальный в твиттере.

И в конце концов, почему бы просто не прочитать (или перечитать) казахского поэта? Был же такой поэт.

Абай Кунанбаев(1845–1904) — основоположник казахской письменной литературы и ее первый классик.Он перевел на казахский Крылова, Лермонтова, Пушкина, Гете, Байрона. Он был новатором и обогатил казахское стихосложение новымиразмерами и рифмами. Настоящее имя — Ибрагим, арабский аналог имени пророка Авраама, но прозвище Абай, данное ему бабушкой, закрепилось на всю жизнь. Абай переводится как «осторожный». Ему желала осторожности бабушка. Думаю, вопреки его поведению. Волновалась бабушка.

Он родился в Чингизских междугорьях Томской губернии (преимущественно русские территории Казахстана, из-за которых посадили в тюрьму писателя Эдуарда Лимонова) в семье крупного бая Кунанбая Оскенбаева рода Тобыкты из казахского племени Аргын.

Абай Кунанбаев

Всюду различая несправедливость и соболезнуя слабым, он не сладок и мягок, в нем самом живет зоркое одиночество хищника, «сверхзверя»

 

Если копнуть биографию Абая, легко обнаружить типичное для незаурядного человека: он мог быть доволен жизнью и сладко раствориться в системе, но он был недоволен и из системы выламывался. Семья Абая принадлежала к местной знати — дед и прадед главенствовали в своем роду в качестве правителей и биев.С тринадцати лет отец начал приучать Абая к деятельности главы рода. Но в двадцать восемь лет Абай отказался от навязанной ему комфортной роли и ушел в поэзию, причем поэзию резкую и одинокую, чтобы, пройдя долгие годы жизнь поэта, только к сорока записать свои главные стихотворения.

О чем они? О мятеже и смятении. Он колет свое время, свое общество, своих соплеменников, свой род. 

Родные чужды, если скверны,

Их злобность душу вынимает.

Когда невежество безмерно,

Оно вас всюду обнимает.

Глупцов бахвальство беспримерно,

Душа моя средь них страдает.

Абай придирчив. Мизантропичен, пожалуй. Всюду различая несправедливость и соболезнуя слабым, он не сладок и мягок, в нем самом живет зоркое одиночество хищника, «сверхзверя». 

Пусть овцы пройдутся по мутной воде,

К ней жир не пристанет.

Волк, бледный, в беде.

Как волк тот и я, озираясь повсюду,

Сиротство и брошенность вижу везде.

Подчас это фрондерские стихи — отравленный подарок хозяевам жизни, но Абай не был революционером. Выводить из него социального бунтаря все равно, что из Чацкого — декабриста.Впрочем, доживи он до революции, наверняка участвовал бы — ведь он «наезжает» на богатеев, властителей, защищает бесправных, а все справочники фиксируют как поворотное событие общение Абая с русскими политическими ссыльными.

Все же скорее Абаю внятна эстетика декаданса, и он понапрасну, но для читающего наблюдателя увлекательно пытается примирить ее с традиционными ориентальными кодами. 

Живу неспособный смеяться и плакать,

Лишь с сердцем мятущимся, с коим — беда…

Смятенное сердце он приносит невидимому Творцу, которого ищет и зовет, однако именем Творца провозглашая пустоту бытия и оправдывая главенство страсти.Пускай иногда эти вирши покрывает вязкий дымок благодушного умиротворения (дань времени и месту) — тотчас двумя-тремя строчками ниже настойчиво и наперекор (как подлинность) вспыхивают острые угли мятежа. Мятежа против миропорядка, смерти, себя самого…

С возрастом он пробовал ходить во власть и, говорят, боролся за честные выборы на каком-то уровне тогдашней и тамошней иерархии. Но прежде всего Абай — художник, у которого голова шла кругом. Его поэзия повышенно эротична. Любовные монологи, в которых он как будто выворачивается наизнанку, все ярко-красного цвета. Если кому-то важно обожествление власти, Абай обожествлял плоть и наслаждение. Очевидно, за отсутствием надежды.

Это чувственные, ненасытные стихи, где траурная скорбь оттеняет жирные краски. И неважно, в сущности, о чем он пишет — об утолении жажды кумысом или о бешеной скачке — всюду Эрос седлает и гонит проклятый Танатос.

В этих стихах — интеллектуальный пессимизм, холодное бешенство осознания тщеты и оптимизм воли — жажда овладевать миром опять и опять с гортанным воплем: «Абай!»

Он прожил всего пятьдесят восемь лет. Знаменитым его произведением стала прозаическая поэма «Қара сөз» («Простое слово»), состоящая из сорока пяти кратких притч. Рекомендую перевод, сделанный Виктором Шкловским. Абай говорит в последнем своем произведении о мудрости. Но это мудрость одинокого волка. Эвфемизм тоски. Собственно, так он говорил постоянно: 

Я — один, а наглых невежд не сочтешь,

И нелепые шутки ныне в чести.

Ни друзей у меня, ни любимой нет.

Я устало пою на исходе лет.

Спустя эпоху у Абая, кажется, появились друзья.

Родина моя Россия… Отмытый до блеска голый череп азиатского поэта. Железные тени автозаков. Белые зубы девочки, заабаевшей в твиттере свой блондинистый лук.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое