Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Репортаж

Памяркованые. Страна, похожая на нас

Памяркованые. Страна, похожая на нас

Тэги:

Совсем недавно здесь прошли выборы президента, которым в очередной раз избран Александр Лукашенко. Вечером после выборов случилась демонстрация недовольных, звенели стекла правительственного здания, толпу разогнали, последовали аресты оппозиционеров, в том числе соперников Лукашенко на выборах.

Я не был в Белоруссии ни разу. И я хочу увидеть объемную картину, узнать разные правды, как живут и что ощущают жители белорусской столицы – разные люди, быть может, враждующие между собой.

Я сижу в вагоне-ресторане, за окнами – белый снег, гаснущий день. Официант – рослый улыбчивый парень с вислым носом. Мороз свиреп, прорывается сквозь обогрев поезда. Ужинаю, не снимая дубленки.

– Кердык, да? – звонким чистым голосом спрашивает официант от стойки. Он только что поменял музыку – вместо современной попсы заиграла советская эстрада. «А солдат попьет кваску, купит эскимо, никуда не торопясь, выйдет из кино», – поет ансамбль «Пламя», и эти звуки я воспринимаю как символ: минуту назад мы въехали из России в Белоруссию.

– Чего кердык?

– Мороз. Летом тоже жесть была, – охотно отзывается он. – Когда холодно, это еще ничего. Хуже, когда жара, а оконца не откроешь. Вот и киснешь целый день. Продукты тоже поганятся, все ж в холодильник не напихаешь.

– А что с оконцами?

– Забыл? – он широко улыбается и шлепает себя по высокому лбу, как будто сам что-то забыл. – Пожары ж были! Вы ж горели от Москвы до самой границы! Жара и черный дым. Едешь, как в аду.

– А вы?

– А мы не горели. Только со Смоленской области к нам пожар перескочит – сразу его гасили. Но дым, сука злючая, все равно тек. После города Борисова уже дыма не было, пропадал. А до Борисова тек.

Наш разговор сюрреалистичен, напоминает общение умалишенных или обмен таинственными шифрами. Но вдруг официант обнаруживает политическую подкованность:

– Это ж у вас все развалили, лесников сократили. У нас лесников навалом: Советский Союз! – он смеется серебристым русалочьим смехом, одновременно застенчивым и кичливым.

В Минск я еду на уикенд.

Белоруссия

Официант предлагает мне со скидкой своего товарища-водителя (когда-то вместе учились в кулинарном). Тот работает в такси и готов повозить гостя по морозному городу.

Таксиста зовут Илюха, он встречает возле вокзала, прихлопывая рукавицами возле желтой машины. Округлый тихий увалень с моргающими глазами. Но в глазах иногда скользит что-то лихое и веселое.

Сам себя он называет вот каким словом:

Памяркоуный.

– Я здесь квартиру снимаю двухкомнатную с другом. Мне в сто баксов в месяц обходится. Я не думал, что таксистом стану. Но и поваром быть не хочу. Я сам из городка приехал, из Ружан, это ближе к Бресту. Отцу семьдесят пять, а мать его на семнадцать лет моложе. Сам я отучился и решил бизнес завести. А у нас это невозможно. Я, короче, мобильными телефонами начал торговать. Сразу начались проблемы – поборы, налоги, заставили подписаться на журнал налоговый за кругленькую сумму. Потом пришли маски-шоу. Товар у меня изъяли, оставили без всего. В кармане двести баксов лежат, и все, гуляй, как знаешь. Хорошо еще, что не посадили. У нас легко могут посадить. У друга нашли щепоть травы – дали восемь лет. Но зато и гадов сажают. Менты взятки не берут, гаишники не вымогают. Потому что знают: возьмешь взятку – посадят. И все чиновники это знают. И с едой та же фигня, с лекарствами, с бухлом. Если что-то некачественное – будешь отвечать.

У нас, видишь, все работают. Даже проститутки. Во-первых, сутенеров пересажали, бабы сами на себя зарабатывают, никто их не крышует, не мучает. Во-вторых, у каждой проститутки есть отдельная работа: на фабрике или где еще. А проституция, типа, баловство – лишний доход. Это я так, к примеру. Государство деньги пихает и льготы во все свои предприятия, поэтому и ткани шьем,и трактора выпускаем, и села заняты. Говорят, вроде лопнет от этого экономика, но пока ничего, народ при деле. Не дали мне торговать, за баранку сел. Нет, торговать в Беларуси трудно. Может, поэтому к нам мало этих едет?.. Ну ты меня понял, с Кавказа. Ты посмотри: у нас кругом мы сами, никаких мигрантов. А я думаю, это правильно. Вот у вас чего творится! У меня и то брата азеры порезали, даже у нас они есть. Но мало, мало. Иностранцы в Минске попадаются. В основном те, кто учится, молодежь. Откуда? Из тех краев, с кем дружим. Из Китая, Ирана, Венесуэлы.

Как выборы начались – полно было американцев, поляков, всяких разных. Да я на выборы не ходил. А что толку? Я интересовался политикой раньше. Теперь вижу: смысла нет, все равно ничего не изменишь. Что дальше будет? Будет Батька править до скончания века. А потом сын его, Коля. Знаешь, небось, он его с собой везде таскает, у матери забрал. Лукашенко вроде жесткий мужик: порядок, сытно, бандитов нет. Но надоел уже, понимаешь? Весь мир нас изгоями объявил. Получается, чего-то не так у нас, да? И по вашему телеку крутили, я в интернете смотрел, как Батька своих врагов похищал и убивал. Наверное, так и было. Оппозиция? Оппозиция тоже не радует. Чего они хотят? Вернуть бело-красно-белый флаг? Мы его называем «сало с мясной прослойкой». Да они дурные. Хотят, чтоб все на белорусском говорили и только с Западом дружили. У нас никто этого белорусского не знает. Разве в отдельных деревнях на трасянке говорят. Трасянка – это как суржик на Украине. Некоторые слова мы употребляем белорусские. Ганак – крыльцо. Гузик – пуговица. А в основном по-русски говорим. Запад? У меня друзья некоторые туда уехали. Один в Швецию приехал: «Прошу политического убежища». Сразу дали, ха-ха. Они же дебилы: если ты с Беларуси – значит, сбежал от диктатуры. Ладно, одному, другому, тыще человек убежище дадут, а весь народ им, думаешь, нужен? Да и какая у нас диктатура? Если лезешь на рожон – да, получишь. Но так-то выезд за границу свободный, и в киосках газеты оппозиционные продаются – пожалуйста. И по ящику перед выборами всем выступить дали, кто против Батьки. Но какие-то они никудышные. Статкевич, военный, выступал: у него тик, лицо ходуном ходило. Где он сейчас? Где-где, сидит… Да не было у нас выборов! Кого ни спроси – никто не голосовал. А то, что их, никудышных, стали сажать – вот это безобразие! Все-таки у Батьки крыша едет. Стекла били в Доме правительства? Думаю, провокация. Значит, все же диктатура? А хрен его знает, Серега!

Кто горой за Лукашенко? Пенсионеры. Они лучше ваших живут. Деревня за него. Белоруссия – совок, конечно. Может, последний осколок совка. А может, и Европа. Самая европейская республика в бывшем Союзе. Я тебе так скажу: на восемьдесят процентов жизнь меня устраивает, на двадцать – нет. Что не нравится? Что самодур правит (мало ли какой бред ему завтра взбредет), что бизнесу не развернуться, что цены на жратву выросли резко, как только выборы прошли. Вот у вас в Москве сколько гречка стоит?

Я после того, как мой бизнес грохнули, живу как во сне. Но не жалею. Сон тоже прикольно. Мы с девушкой расстались. Чуть не поженились. Ты не подумай, что деньги кончились, и она ушла. Сложнее. Я, когда при деньгах ходил, резким был. И ее все время обижал. Сейчас думаю: зачем грубил? Она звонит, спрашивает, как пройти. Я в трубку ору: «Ты что, не понимаешь, что такое перпендикулярная улица?» Она еще в блондинку покрасилась, видно, цвет волос влиял. Мне казалось, совсем отупела, и я так ее ругал – стыдно вспомнить. Теперь успокоился. После разгрома полгода в Ружанах с родителями пожил – молочка попил, присмирел. Вернулся, устроился в такси. Бывает, кого случайно подрежу – и сразу фарой подмигну: извиняй. Или не туда встал: мужик из грузовика высунулся, на меня матом, а я ему в ответ улыбаюсь: «Виноват, отец». Может, оно и к лучшему, что перестал я торговать.

Мне двадцать пять, а иногда так чувствую, как будто мне пятьдесят, а может, и поболе. Как будто папаши своего ровесник. Я на выборы не хожу и на площадь не пойду. Такой вот я памяркоуный. У нас весь народ памяркоуный. Как перевести? Мягкий? Покойный? Вареный? Ну можно и так.

Что со мной будет дальше? Не знаю.

Белоруссия

Утро. Мы мчим по Минску. Пробок нет. Но не было и вчера, в пятничный вечер. Илюха говорит, что пробка действительно редкость, дороги постоянно строят, при этом покупка машины доступна каждому, будь ты даже дворник. Кстати, о дворниках. Кругом отсутствует лед. Вчера в Москве в самом центре я скользил и несколько раз чуть не рухнул, будто скользил по лунной поверхности. Огромный круг льда светлеет лишь в центре Минска, где на катке безостановочно кружат вереницы молодежи. «Спорта у нас много», – признает водитель. Зато рекламных плакатов мало; те же, которые есть, бодрят оптимистичными призывами: «Будь здоров!», «Улыбайся!», «Включи солнце!». Такое ощущение, что слоганы фирм предварительно прошли государственный фильтр. Минск – город широких проспектов и величественных зданий, возведенных после войны. Хотя город строится и сейчас, видны краны: стеклянный модерн однороден, выполнен в сдержанном минималистском стиле. Строго поблескивает огромный кубический аквариум – Национальная библиотека. Забавная архитектурная деталь: на крышах двух сталинских домов возле модернистского вокзала расставлены скульптуры, которые не поставили в пятидесятые, но поставил Лукашенко: по-римски воинственные мужчины и женщины с серпами, молотами, мечами, книгами… Проезжаем КГБ, соединенное с МВД в одно длиннющее учреждение, на окна силовиков смотрит из сквера бюст Дзержинского. Проезжаем «Макдоналдс». Проезжаем тюрьму – увитая «колючкой» стена – здесь сидит сорок оппозиционеров.

Катя могла быть в их числе. Она была на площади после выборов. Я встречаюсь с Катей в кафе, где добродушная тетя в белом переднике накладывает мне драники сверх меры, напевно желая богатырского аппетита.

Катя курит, пьет кофе и просит не называть ее фамилию.

Это молодая, тридцати пяти лет, женщина с красивым смуглым лицом, кошачьим очерком скул, яркими карими глазами, красивым и сухим ртом. Темные волосы забраны узлом на затылке. Случайно касаюсь руки – горячая.

Литвинка.

– Какая я революционерка? Даже не оппозиционерка. Просто нормальный, интеллигентный человек. Не желаю быть бесправной жертвой тупого беспредела. Понимаете, я с мужем стала ходить на демонстрации против Лукашенко, когда сын еще ходил в детсад. А теперь сыну восемнадцать, и он был на площади Независимости с нами. У нас революционеры все, кто имеет мнение, отличное от президентского. Или, как говорит Лукашенко, «наши отморозки».

Что не нравится? Это смешной и глупый вопрос. Не нравится, что с нами обращаются, как со скотиной в колхозе. Я работаю в газете, пишу про музеи, выставки. Но всегда судьба на волоске. Муж пытается заниматься бизнесом – очень-очень сложно, себе в убыток. А с газетами, знаете, как? Закрывают оппозиционное издание, потом вызывают сотрудника, который там писал: «Ты талантливый парень. Зачем тебе эти игры? Переходи к нам, в официальную газету. Пиши про спорт. В политику не лезь». И парень пишет про спорт, зарабатывает деньги, берет кредит, строит квартиру. В один не самый прекрасный день его вызывают: «Надо написать в поддержку президента. Как это не можешь? Тебе деньги нужны? Выбирай, дорогой: либо с нами, либо расстаемся». И человека ломают.

При диктатуре мы живем уже вечность. Так что давайте я расскажу вам про выборы и про площадь.

Лукашенко постоянно торгуется с Западом. Цена – человеческие судьбы и степень свободы в стране. За деньги он отпустил с зоны Козулина, бывшего кандидата в президенты. На этот раз мы решили: случилось чудо. У нас впервые начались приличные выборы. Под давлением Запада, где пообещали вложить кучу денег: пускай Лукашенко остается на новый срок, лишь бы выборы провел честно. Чтобы зарегистрироваться кандидатом в президенты, нужно собрать сто тысяч голосов. И вот, пожалуйста: всем, кто хотел, дали по всему городу и по республике поставить агитационные палатки. Я сразу подписалась за нескольких кандидатов. Вокруг палаток народ кипит, разговоры, споры, а за Лукашенко собирать подписи выгнали учительниц пожилых: торчат одиноко, к ним никто не подходит. Вряд ли все оппозиционеры собрали по сто тысяч. Но зарегистрировал Лукашенко всех, мол, смотрите, какой я добрый.

Набралось десять кандидатов: один Лукашенко, другой мягкотелый, остальные восемь – настоящая оппозиция. На телевидении – дебаты. Каждому дали полчаса прямого эфира два раза за кампанию. Вся страна увидела, что альтернатива есть: христианский демократ, народнофронтовец, либерал. Не всегда удачно выступали мужики. Лукашенко клеймили, но трудно полчаса подряд говорить. Нервничали. Помню, нарочно камера наехала: показывает, как у Статкевича щека дергается. Он вояка, уже сидел, теперь снова посадили.

Самым ярким был Некляев, наш прославленный поэт. Его поэзия – это целый космос. Для многих стало неожиданностью, что он в свои шестьдесят четыре сунулся в политику. Он выступал красочно, образно и жестко. Во время телевизионных дебатов сказал: «Здесь нет Лукашенко, поэтому я ухожу. После выборов все на площадь!» Когда голосовал на своем участке, перечеркнул бюллетень и опять призвал всех на площадь. Лукашенко предупредил: никаких митингов и шествий. На Октябрьской площади устроили каток. Но люди все равно туда пошли. Ребята несли с собой соль и песок, чтобы бросить на лед. Я шла с мужем и сыном, он с однокурсниками, вокруг друзья с семьями. Тысячи и тысячи людей. Из разных городов. Впереди меня, помню, растяжка: «Лида против!». Лида – это город такой. Уже на площади мы узнали, что Некляев избит. Он со своей колонной двигался к площади, их остановил гаишник, потребовал показать, что в микроавтобусе, где была звукоусилительная аппаратура, Некляев отказался, тогда налетели неизвестные в масках, закидали их шумовыми гранатами, а Некляева измолотили до потери сознания.

Белоруссия

На Октябрьской площади ничего не было слышно, потому что там врубили песни. Ваши, российские. Уж извини, что морщусь. И каток солью не растопишь. Вдруг смотрим: народ дальше идет. И мы за народом. Прошагали проспектом. Вышли на площадь Независимости. С памятника начали выступать лидеры, слышно плохо. На костеле колокол звонит: нас одобряют. Народ расходился уже, холодно стоять. Потом какой-то крик, потасовка. Муж вскарабкался по фонарю повыше: увидел, что площадь зачищают. Митинг замолк. Мы скорее вправо и к метро, а те, кто был на нашем месте, попали под зачистку. В тот вечер арестовали шестьсот человек!

Мы знаем: явка на выборах провалилась, в Минске – точно. Наших наблюдателей гнали с участков.

Некляева из больницы на одеяле выдали в тюрьму. Главврач больницы теперь в списке тех, кому запрещен выезд на Запад. Я считаю, нужны санкции построже, чтоб каждый на своем кармане и желудке ощутил, кто нами правит. Аресты шли всю ночь и следующие дни. Взяли большинство лидеров оппозиции, кандидатов в президенты. Некоторые в тюрьме, некоторые под домашним арестом, так что непрестанно в квартире дежурят двое надсмотрщиков. Обвиняют всех в массовых беспорядках и попытке захвата власти. Даже тех, кто не был на площади. Это потому что в Доме правительства стекла побили. Двое оппозиционеров покаялись уже от страха. Лукашенко повел себя как настоящий тиран.

Чего мы хотим? Ты из России, не обижайся. Но мы хотим ориентации на Запад. Нас Россия мучила и подавляла. Про восстание Калиновского слышал? 1863 год! При Лукашенко и белорусы ничего про это не знают. Ваша Екатерина наш язык запретила. Суворов, чудесный ваш полководец, топил нас в крови. Наш флаг, который Лукашенко отменил, бело-чырвоно-белый – это тряпица, которой раненый воин голову вытер: след крови посередке. И вообще, мы изначально – Великое Княжество Литовское. Не белорусы мы, а литвины. У нас конституция аж в шестнадцатом веке появилась. Называлась – Статут. У нас католиков все больше становится, многие ребята из православных в католики перекрещиваются…

Что со мной будет дальше? А что со всей Белоруссией будет? Не знаю…

Позавтракав с Катей, еду к редактору местного пропрезидентского журнала «Белорусская думка». Думка – это мысль. Его зовут Вадим Гигин. Ему тридцать с небольшим. Он не скрывает своего имени. С недавних пор в списке невыездных в Европу и США. Гигин встречает меня в своем кабинете. Брюнет в очках. Черная водолазка, спокойный, чуть нарциссичный, с плавными движениями и постоянным легким смешком.

Он охранитель, или, как величают его оппозиционеры,

Ахавальник.

– У нас нет государственной идеологии. Но есть авторитарная модернизация. И очень важна интуитивность Лукашенко. Это потрясающая личность, харизматик. Рассказывают: когда еще был обычным минчанином, идет в трениках, с авоськой, останавливается поговорить, и вокруг люди начинают собираться. Я впервые его увидел у нас в университете. Я на истфаке учился в БГУ. Он выступил и обращается к нам: «Давайте свои зачетки!» И всем написал: «Отлично! Лукашенко». Что ты ухмыляешься? Нельзя так делать, считаешь? Зато он – Батька, он с лету завоевывает. Ты вот про сына спрашиваешь, почему он все время с ребенком. А я понимаю. Власть – это же одиночество, когда не к кому прислониться. И вот на одинокой вершине нет никого ближе маленького родного существа.

Страна развивается. Чистая, опрятная. Бомжей нет. Без нефти и газа можно сделать жизнь нормальной. А если б в 1994-м не пришел Лукашенко? Что бы здесь было? Сколько бы народу погибло – от криминала, от наркоты? А если б мы с вами объединились на правах региона России? Стали бы еще одной полудохлой Смоленской областью.

Выборы у нас прошли образцово. Но вечером оппозиция устроила шабаш. Что я думаю про аресты? Наверное, это перебор. Но наш лидер не терпит, когда на него давят. А тут весь Запад стал давить. Сколько они денег вложили в свержение батьки! Он же просил: не устраивайте шествия, митинга. Нет, поперлись к Дому правительства. Начали штурмовать здание. С трибуны объявили о создании своего правительства. Если бы они вошли в здание, то Запад признал бы их как новое легитимное руководство Беларуси. Вот почему Батька так круто действует.

Белоруссия

Оппозиция мечтает о мести. Сейчас список составили невыездных. И этот список на Западе с удовольствием поддержали. Сто пятьдесять восемь человек, включая одного мертвеца. Журналистов-то за что? Павел Изотович Якубович, старый редактор «Советской Белоруссии», мягкий интеллигент. Его-то за что? И я в этом списке. Просто как инакомыслящий. Список подленький. Министр и все его замы, кроме одного. Редактор и все его замы, кроме одного. Зачем? Чтобы посеять сомнения. Мол, свои агенты есть… Понимаешь, в Минске сила столкнулась с силой! Матеуш Пескорский, замглавы польского радио, наблюдатель, посмел сказать, что выборы у нас прошли честно, вернулся в Варшаву, и его сразу уволили.

Я работаю много. Пишу статьи, колонки, журнал издаю. Говорю на иностранных языках, готов к полемике. За это меня ненавидят и называют «юным Геббельсом». У меня отец католик, поляк, Франц, а я крестился в православии, сознательно, в тринадцать лет. Что со мной будет дальше? Одному Богу известно.

Мы ездим с добродушным водилой Илюхой по Минску, едим свиные уши с горчицей, общаемся с людьми, знакомимся с девушками. Белоруски очаровательны и непосредственны. Стоит заговорить – отвечает. Люди со мной, незнакомцем, говорят о чем угодно (включая политику) без страха, открыто и легко, и в их разговорах присутствует европейский дух.

Белорусов устраивает предсказуемость и ровность жизни. Раздражают манеры правителя. Они рассуждают сыто и при этом немного наивно. Доверяясь. Как будто они «непуганые». И, вслушавшись, понимаешь: рассуждают не «колхозники», а именно европейцы. Европой веет в Минске. Однако это европейцы-статисты. Их не заманишь бунтовать. Но и на выборы уже тоже.

Было бы фальшью написать, что мне не понравилось здесь. Из Минска в Москву я привез мешок колбасы. Вкусной, жирной, ароматной. Раньше дефицит колбасы был метой социализма, теперь везу колбасу из «совковой» Беларуси. Нынче актуальнее восклицать о том, что колбаса заменила свободу. Впрочем, в России – ни полноценной свободы, ни натуральной колбасы.

И все же совсем непонятно, зачем держать в тюрьме тех, кто против тебя?

Неужели в тот вечер после выборов что-то и впрямь угрожало АлександруЛукашенко?

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №149, 2011


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое