Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Нежность конспирации. Колонка Сергея Шаргунова

Нежность конспирации. Колонка Сергея Шаргунова

Тэги:

У голоса возможны разные модуляции. И человек может проявляться по-разному - жирно и резко или худосочно и трепетно. Обычно всякий останавливается на чем-то одном, слышится бессмысленный бас или никчемный писк. По жизни мечется эксцентричный истериод или плетется вислоносая немочь, рычит хам или ноет затюканный. 

Искусство жить - это редкость. Так возлюбить свою человеческую природу, чтобы воспринять ее не как цель, а как средство, когда ты сам - игральные гости в собственных руках. Так оценить масштаб жизни, чтобы увидеть условность ее границ. И в этой подлинной игре размашистая фраза сочетается с фразой, которая в драматургии обозначается «в сторону».

«В сторону» - что это такое?

Просто ли знак двуличия, яд, уравновешивающий вино?

Допустим, персонаж вопиет с подмостков: «Король, я твой слуга!» И глухо бормочет: «Да, нажил ты врага». Получается, «в сторону» - это обращение к самому себе, ударная реплика тайного монолога?

Растерявшемуся актеру подсказывает суфлер из ямы. Но, может быть, в тайной логике драмы порой, наоборот, герой обращается к яме и пресловутое «в сторону» - это то тусклое и острое, что летит вниз и достигает жадного уха невидимого сообщника. А на поверхности, не в сторону, напрямик - тупое и блестящее. «В сторону», драгоценное и немножко стыдное, - это нечто интимное, для посвященного, и мы, отталкиваясь от напросившегося образа театра, можем заикнуться об особом феномене - о нежности конспирации.

…В детстве бывают «секреты». Клад из цветных стеклышек хоронишь в укромном месте двора, и выбранное местечко становится каким-то, что ли, тревожным и нежным.

Были советские годы, мне было четыре. Мама позвала ужинать. Папа с нашим гостем, рыжебородым дядей Сашей, шли на кухню по узкому коридору, я следом.

- Нужно будет забрать книги… - бубнил гость, и вдруг они остановились как вкопанные, потому что отец резко схватил его за локоть.

- Книги? - спросил он каменным голосом. - Какие книги?

Секунда, обмен взглядами. Дядя Саша оторвался от пола и в легком прыжке пальцами коснулся коридорного потолка. И выпалил:

- Детские! - с радостью и ужасом.

Затем, в странном, бесшумном и бешеном танце приближаясь к кухне, они оба вытянули правые руки с указательными пальцами, возбужденно устремленными в угол подоконника, где скоромно зеленел советский телефонный аппарат.

На пороге кухни я забежал, просочился вперед, рискуя быть растоптанным, и мне запомнились эти пальцы, пронзившие теплый сытный воздух: один из них, палец гостя, был на кончике бел от извести.

Все это разыгралось стремительно, но столь ярко, что я не только помню всю сцену так, будто наблюдал ее минуту назад, но и тогда мгновенно загорелся карнавалом.

Бросившись к телефону, я сорвал трубку и, ликуя, закричал:
 

- Книги! Книги! Книги!

Мама уронила сковороду, папа выдрал штепсель из розетки и отвесил обжигающий шлепок, а гость, схватив меня, заплакавшего, за локоток тем же хищным движением, каким хватал его папа, наставил светлые сухие глазищи и зашелестел с присвистом из рыжей бороды:

- Ты хочешь, чтобы папу посадили? У тебя не будет папы…

Телефон - главное орудие прослушки, считали подпольщики. Он живой. Он слушает даже с трубкой, положенной на рычаг

Через какие-то годы я узнал, что отец, будучи священником, владел подпольным маленьким типографским станком, спрятанным в избе под Рязанью. Там, в избе, несколько посвященных, включая гостя (он вел машину), печатали книги: молитвенники и жития святых (в основном новомучеников, включая последнюю царскую семью) по образцам, присланным из города Джорданвиль, штат Нью-Йорк. И дальше эти миссионерские книги путешествовали по России. Случись утечка, я стал бы сыном узника. Телефон - главное орудие прослушки, считали подпольщики. Он живой. Он слушает даже с трубкой, положенной на рычаг. «Книга, книги» - были те ключевые сладкие и колючие слова, которые говорить не следовало. Поэтому, наверное, я и решил стать писателем. Не даром, еще не умея читать, брал книги в матерчатых пустых обложках и перерисовывал смутные, чуть искривленные буквы, каждое слово обводя в тонкую, но прочную рамку. Нежный квадратик конспирации.

- Даша, ты вернешь мою меховую шапку? - спрашивала в телефон мама, подразумевая «Архипелаг ГУЛАГ».

А потом, словно в остросюжетном «Кортике» Рыбакова (я исполнял роль мальчика-бяки, сына контрреволюционного попа), у нас в квартире на Фрунзенской набережной образовались останки последней царской фамилии. Расстрелянных отрыл литератор Гелий Рябов и часть схоронил в надежном месте. Пуговицы, ткани, брошка, кость, кость, череп - все это впитывали детские глаза, но детские уста были на замке. Мир еще ничего не знал об этой находке. Не знала набережная. Не знал двор. Не знал сосед Вовка.

…Не будет преувеличением хвастливо заметить, что детские навыки конспирации пригождались сквозь жизнь. Например, накануне победного взрыва ты изображаешь из себя пушкинского Мазепу, притворно растянувшегося на смертном одре, и, обратно, хохочешь в телекамеру, спрятав беду за белыми зубами.

Не скрою, наука конспирации весела и жестока и вытравляет из личности прекраснодушие интеллигента. Однако язык тайн, тягучей темени и ошеломляющих просветов - это и высшая поэзия, и увлекательная сюжетность. Язык длинной воли, напряженного мозга и учащенного сердцебиения. Всегда язык любви. Язык недомолвок, иносказаний, намеков, символов, перемигиваний, вздохов, шепота, записочек.

Язык доверия. Бывает, мужчина, как благородный маг, хранит вместе с женщиной тайну ее беременности, и они на страже тепла.

Я знал парочку умных и безумных, как вороны, предельных нигилистов, те не говорили ни слова в простоте, каждая, даже бытовая, фраза, точно стрелка, коварно указывала на неизбежность смерти и Ничто, сквозящее отовсюду, и это были шифровщики льда. И все же между ними был роман, интим, живое.

А сколь распространена неправедная скрытность… О, сырая скользь соглядатая! И даже здесь все венчает причудливая нежность. Искариот поцеловал своего учителя в ночном саду. Любопытно: как? Чмокнул смачно? Впился пламенно? Всего вероятнее, коснулся нежно и мгновенно.

Да, язык любви. Когда мечтается, мерцает, мерещится, мрет… Очертания плывут, и у всякого предмета обнажается твердая суть. Не больше лесного ореха.

Друзья мои, одно из объяснений тому, почему художника влечет жестокий мир: политики, разведки, конфликтов, заговоров - в чудесной природе конспирации.

Конспирация упоительна, так, что, закружившись, голову можно потерять, и возникает «конспирология», а за ней и «паранойя». Потешен и ужасно жалок вдохновленный, когда его страсть к секретности безосновательна. Ну что ж, безумие часто сопутствует несчастной любви.

А мы о счастливой.

Счастливая любовь.

Птичий нежный язык.

 

Опубликовано в журнале "Медведь" №133, 2009


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое