Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Бунт на бегу. Колонка Сергея Шаргунова

Бунт на бегу. Колонка Сергея Шаргунова

Тэги:

Когда-то я был моложе и бунтовал на улице.

Я наивно думал, что улица что-то значит. Бунт всегда был для меня ветром. Ветром, потому что ветер особенно силен на бегу. А я, бунтуя, непременно бежал – и в атаку, и при отступлении. В бегущем есть нечто потешное, но бег дает преимущество. Бег – чувственное занятие.

Я лежу, задыхаясь, рядом голая женщина, а мне кажется, только что я бежал. Лежу и думаю об Ане. Часто, когда я вспоминаю свой революционный бег, то думаю, что бег всегда был посвящен тогдашней моей по-девичьи нежной и по-бабьи грубой половинке, Ане. Бег был от нее и к ней.

Я уезжал в Воронеж – мутить бунт. У нас испортились отношения. К моему отъезду она отнеслась холодно. Равнодушие маскировало обиду: я мало уделял ей внимания, увлеченный единым множеством других людей. Она была чуткой и ранимой, как балериночка, и отделывалась гулкими резкостями и пустотой глаз, как продавщица. В тот год была холодная осень. Я командовал мальчишками и девчонками, организацией, названной в честь моей книги «Ура!». Да, со знаком восклицания. В Воронеж я взял верного товарища Артема, первокурсника МГУ. В купе с нами соседствовали офицер и старушка. Старушка свернулась калачиком наверху. С офицером выпили. «Вижу, тени поползли, а я на посту стоял, по теням полоснул, все вскочили, орут, стреляют, бегают… Бой завязался. Оказалось, это чехи. Я бегу и в темноте – бац – лоб в лоб столкнулся с одним братаном. Упали, аж завыли оба. Вот, пацаны, война – беготня одна!» Артем восторженно внимал и заглядывал военному в густые брови. Я слушал со свойской полуулыбкой и думал: «Завтра у нас своя война. Наш бег».

И было завтра. Целый день я разъезжал по Воронежу, готовя вечерний прорыв. В городе не было дорог, не было работы, а было много серых стен с бранными надписями – на тему секса и на тему политики. Сумерки упали рано, иссиня-черные. Мы собрались на перекрестке, чтобы прошествовать в центр города и устроить митинг. Запрещенный. Беспорядочно дул пронизывающий ветер. Злой ветер был всюду, достигал костей и грыз кости, высасывая их содержимое. Я прижимал к себе ворох флагов, красных и желтых, словно надеясь ими согреться. Потом я раздал в толпе эти флаги – красные и желтые. Артем раздал файеры: дернешь за веревочку, и взлетит огонь.

Мы были предоставлены сами себе, двести человек молодых, из Воронежа, из Верхней Хавы, из Анны (есть и городок Анна в Воронежской области). Мы пошли. Я был впереди, в синем коротком пальто, светлый ремешок перекинут через плечо и соединен с белым легким мегафоном. Я утопил кнопку и услышал свой крик, как чужой. Крик за спину и далеко назад унес ветер. Шли все быстрее – ветру навстречу. Я почувствовал себя парусом, тугим и шершавым, кожа срослась с одеждой, а крик ветер заткнул обратно в глотку. Слева шипение и вспышка: Артем зажег первый файер, и все побежали, уже на бегу озаряясь огнями. С магазинным огнем ветер справиться не умел.

Мы вылетели из-за угла и впереди, на площади ждали, выстроенные в шеренгу, колеблемые ветром…

Мы накатили на них и остановились. От них был милицейский генерал – щекастый самовар. От нас – я, худой Гаврош с мегафоном.

– Ты у меня сегодня до Москвы не доедешь! – хозяйской лапой он вырвал у кого-то горящий файер и сунул мне в лицо. В ослеплении и боли я дернулся назад.

– Урод! – услышал я слева звонкое, и следом Артем плюнул ему на усы.

Дальше были круги ада – битье в машине, битье по дороге, битье на допросе. Ночью выводили с автоматом в спину под черное небо

Серые цепи, мгновенно соорудив клин, врезались в нас, ответно сжавшихся. И началось побоище – жаркий ком на ветру, со скрежетом подошв, ударами, воем и хрипом. В разгар всего этого коллективного объятия ненависти меня и похитили оттуда, с площади Ленина. Сильная рука сзади обвила шею, точно удав, и вдруг оказалось, что четверо вокруг не друзья, а недруги в гражданском. Дальше были круги ада – битье в машине, битье по дороге, битье на допросе. Ночью выводили с автоматом в спину под черное небо. И не сбежать оттуда было, из пыточной крепости Черноземья. Впрочем, к чему переживания? Вот какого-то забулдыгу в ту ночь и впрямь истязали (чем громче кричал, тем сильнее получал), пока он не отключился, а я что? Ну под дых, ну по щам, ну выбил кулак сигарету из губ… (Большинство товарищей, кстати, и Артем тоже, в тот вечер сумели разбежаться, не захваченные.) Поэтому включу иронию: «круги ада», или «кругляши» – так я прозвал отверстия в железных дверях камеры. Наполненные ослепительным электричеством, сочные, они сверлили мой мозг приветом извне, в них был бег! Я был неподвижен, сжатый во тьме телами бандосов, взятых за гоп-стоп, дурел, побитый, и глаз не мог сомкнуть, загипнотизированный сиянием этих маленьких круглых дырок. Круги издевались, намекая: бег – это весело и задорно, но в жизни бегут обычно по кругу. Я провел рукой по шее, нащупывая ссадину. Даже крестик отняли перед камерой, нехристи! Вероятно, чтоб не вскрыл крестиком себе вены…

Когда я вышел и обрушился поток звонков и эсэмэсок, я очень огорчился: Аня молчала. Позвонил. Она говорила вяло и безразлично, очевидно, в халатике глядя телек. Она ни о чем не знала. Она не интересовалась мной, не набирала имя мое в интернете, ей по фигу было, как пройдет экспедиция в чужой город. Больше суток я просидел – она не знала. Узнав, протянула: «Ну ясно» – дернула плечиком, теплым после ванной.

А потом была зимняя Москва, где я тоже бегал, огибая сугробы и скользя. Пришли с обыском домой. Столкнулся с милицией в дверях подъезда. Двое переглянулись, а я побежал. Ударился коленом о грязный лед, черный след на джинсах. В тот день целый отряд вломился в квартиру, напугав Аню, она была ко мне гораздо нежнее прежнего плюс беременна нашим Ваней. Они устроили засаду, но она успела мне позвонить. Бедная Аня, ее ужаснул этот налет: она же хотела уюта. Но они и по Москве за мной гонялись. Активист Степан, очкарик со стальными зубами, футбольный фанат, их вычислил возле дома, где я спрятался, и помог мне убежать через черный ход. Мы с ним бежали, метель клубилась, сзади гремели крики. Мы с ним растаяли в снегах. Разыскиваемый, я вечером нагло приехал в центр на день рождения к приятелю, удачливому журналисту: собрался махровый цвет официоза, за столом все подтрунивали над моими злоключениями. Кто-то так и сказал: «Все бегаешь!» На выходе с праздника и взяли. Я переходил бульвар на углу улицы Петровки, тут меня хлопнул долговязый парень. Через секунду я очутился у памятника распятому Высоцкому, а со всех сторон бежали, бежали, бежали мужчины. Останавливались темные машины и из них выбегали. Автобус с ОМОНом, тяжело урча, въехал на тротуар и боком встал у Высоцкого. Я улыбался в клубах снега, а камера оперативной съемки сияла круглым огнем прожектора. На этом все и кончилось. Игра в догонялки. Догнали, поймали, осалили и, обрадованные, отвалили…

Через два года у меня были выборы. Опять бежал. Ультиматум, высокий кабинет, щелкнул замок. Все как в пошлых и ярких лентах. Я сумел выбраться в коридор, обманул приставленную охрану и сбежал. Помню свой топот по лестнице: бух-бух-бух. Я бежал обморочно, вслепую, как будто лежу и сердце так колотится.

Провел по губам. Розовая пена. Забегался. Ах, это отпечаток твоей помады, милая моя. О, революция, левая подруга! Я отдал немало молодых сил нашему беззаконному бегу, изменяя размеренным движениям.

Ведь есть еще Анечка, родной дом, ужин, детский смех, второй халат, и отношения снова, как и бывало не раз, заманчиво улучшились.

А может, чем ни занимайся, жизнь будет бегом по кругу?..

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №142, 2010


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое