Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Сергей Доренко: человек-напалм

Сергей Доренко: человек-напалм

Тэги:

ЧЕЧНЯ: ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

Как только мы расположились для беседы, Сергею позвонили по телефону из какой-то редакции взять комментарий по поводу корейско-корейского конфликта Севера и Юга.

– Что делать с корейцами? Что-то пора решать. То мы их балуем, то мы их душим. Надо уже решиться и что-то сделать окончательно, например задушить их. Но это будет в пользу США, а как бы их задушить в нашу пользу?

Насчет окончательного решения разных национальных вопросов. Оригинальна твоя старая идея – залить Чечню напалмом, предварительно забрав оттуда всех русских и отдав чеченских детей в суворовские училища…

– Да-да-да. А как еще решать вопрос, если он не решается никак? Это коммуникативная проблема. Надо быть понятным. Это для меня важно, я изучаю помимо журналистики проблему коммуникации. Например, ты главарь бандитов, и ты им говоришь: «Могу вам почитать Пастернака». Если ты это сделаешь, ты потеряешь должность. Тебе, скорей всего, отрежут голову. То, что говорит вождь, должно быть понятно массам.

«Мочить в сортире».

– Спишь с княжной персидской – масса ропщет.

Выкинуть ее нах… за борт.

– «Нас на бабу променял» – гомосексуально-алкогольная масса ропщет. Или, наоборот, когда ты приходишь к маньеристам, то должен им прочитать поэзу, которая родилась якобы спонтанно. А если ты начнешь перед ними отжиматься, то, скорей всего, тебя отторгнут. На Кавказе – культ силы, и там, когда разговариваешь с кем-то, надо демонстрировать силу просто чтоб быть понятным. Я говорил довольно жесткие вещи о Кавказе всегда, и при этом со мной в Грозном фотографировались люди, пытались пожать руку. Я спрашивал: почему? «Отморозок, но джигит же», – отвечали они. И там любили Сашку Невзорова странным образом. А тех, кто их защищал, на них смотрели не как на равных.

Политковская тоже приезжала к молодому Кадырову и обвиняла его во всех смертных грехах, он с ней спорил…

– Готовность к отпору! Мы просто не умеем коммуницировать, мы просто не верим друг другу. Мы предпочитаем обнулять коммуникацию! Вот только за стаканом мы в открытую общаемся – но и это часто кончается топорами. Просто нужно быть понятным. Кому-то надо в сопатку бить, чтоб стать понятным, и это не агрессия! Я не всегда бью, я готов коммуницировать в любом срезе. Я как Филипп Македонский: не навязываю свой язык, а перехожу на язык тех, к кому я пришел. Хотя и наоборот бывает: когда я приходил к Игорю Малашенко, который в запонках сидел, я начинал страшно материться. Назло ему. Он утрированно в запонках, он утрированно такой, следовательно, мне следует делать все наоборот, чтоб его шокировать.

 

ЛУЖКОВ

А помнишь, как ты мочил своего «друга» Юрия Михалыча?

– Никто не хочет понять, что я гуманизирую его образ. Я очень держусь за свой мир! Я дружу с сорокалетними, невероятно стараюсь дружить с тридцатилетними – чем люди моложе, тем больше я перед ними заискиваю. Я, иногда, бывает, дозаискиваюсь до того, что начинаю объяснять: «Понимаете, братцы, вы же будете писать эпитафии нам, вы же нас вынесете когда-то на погост, и надо с вами дружить, не то вы уроните нас по дороге…» Но все равно я очень дорожу своим поколением. Ну вот денутся куда-то Путин, Немцов, Лужков – вот возьмут они и денутся куда-то? И Примус тоже, он человек пожилой, ему восемьдесят один в этом году будет, бедолаге. Это мои люди, мой карасс, я их натренировал. А новые, молодые, особенно провинциальные – они неоттраханные такие, ревнючие. Я боюсь, что «мои» уйдут, люди, которые со мной съели по пуду соли. А молодые, с одной стороны, понимают, что я драл всех до папы римского, но, с другой стороны, у них болезненное самолюбие. Вот пусти мне сейчас Юрия Михалыча – я его привычно обработаю, правая рука, левая рука. Или взять Немцова – с ним та же история… Конечно, я боюсь расстаться с людьми моего карасса. Приходят молодые – я не испытываю к ним влечения. Приходят новые политики – мне скучно смотреть на них.

Это скорей всего возрастное. Помнишь, ты говорил: «Стукнуло человеку пятьдесят, и надо его убивать».

– В сорок даже лучше. Стукнуло – и сразу по темечку молотком. Я же натравливаю молодых на стариков специально, кто-то же должен предать свое поколение – это я и есть. Я требую от молодежи восстания против отцов. Я постоянно в эфире травлю им душу: «Доколе вы будете терпеть, что чугунные зады перекрывают вам путь к кислороду? Зачем вам эти старые пердуны, геморроидальные ублюдки?»

Я говорил довольно жесткие вещи о Кавказе всегда, и при этом со мной в Грозном фотографировались люди, пытались пожать руку. Я спрашивал: почему? «Отморозок, но джигит же», – отвечали они

Ты думаешь, молодежь тебя пощадит за это?

– Да я же молодых возглавляю в борьбе за это! Я их вождь фактически!

Примазался! Если говорить про Лужкова, то я вот прочитал в одной газете с ним огромное интервью, так там нет ни слова про Батурину, про миллиард денег, про доклад Немцова. Каково, а?

– Лужков – очень нежный человек… Одинокий внутренне. И очень ищущий любви.

Но Батурина же любит его.

– Нет, я про другую любовь. Та любовь, о которой ты говоришь, это тоже хорошо, он от нее млеет. Но он еще ищет любви народа. И хочет сыграть эпическую роль в истории своей страны. Он ищет любви не только в пространстве и в массах, он ищет любви во времени. Он надеется на любовь тысячелетнюю. Это не шутка! Он сейчас – как говорят люди, которые совсем близко от него, – всерьез сопоставляет себя с Долгоруким. Пока только в форме вопросов: «Похоже ли это на то, что сделал Долгорукий для столицы?» И тут надо его утешить и сказать, что Юрий Долгорукий не делал ни хрена для Москвы. Долгорукий родился в Киеве и срать хотел на Москву.

Лимитчик.

– Приехал из Киева и потом туда же и удалился.

А не владимирский он разве был?

– Вдобавок и владимиро-суздальский. Он уехал на фиг из этой дыры поганой. Поэтому, конечно, Юрий Михалыч сделал для Москвы больше, чем Юрий Долгорукий. Для князя это была не более чем дальняя дача, он сюда звал кого-то на мангал, на шашлык.

Юрий Долгорукий был с бабками, так и Юрий Михалыч должен быть при деньгах, это логично. И денег у него даже больше, чем у Долгорукого. Кстати, вот опять разговоры пошли про уход московского мэра.

– Это ничего не значит. Скорей всего, он сам эти слухи распускает. У Кремля – у современного Кремля – есть некоторая параноидальность в смысле утечек информации. И если утекла информация о каком-то кадровом решении, то точно такого решения не будет. Даже если оно готовилось. Если будет – скажу кощунственное – утечка, что завтра солнце взойдет, то будут предприняты колоссальные усилия, чтобы предотвратить восход солнца. Поэтому, я думаю, вбросы об уходе делает сам Юрий Михалыч. То есть это война за то, чтобы остаться.

В продолжение темы Лужкова: как тебе теперешние пробки?

– Я выезжаю на работу в шесть утра, двигаюсь со скоростью сто шестьдесят-сто восемьдесят. А в три часа дня еду с работы домой – и опять никаких пробок.

Доренко

 

ЧЛЕН КОМПАРТИИ

Это ты на мотоцикле, с работы – на работу?

– Нет, на моцыке по лесу. А так на машине.

У тебя та уголовка, когда тебе вменяли наезд на мотоцикле на моряка, кончилась?

– Да, да.

Но в компартии, которая тебя тогда защищала и писала красивые характеристики, ты остался?

– Конечно.

И что, у вас прям ячейка есть?

– Да, человек сорок.

Что, на радио?

– Ну что ты! Нету на радио ячейки. В Кунцевском районе я стою на учете. Там в основном люди серьезно за восемьдесят.

«Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым».

– Ну на самом деле коммунизм в России всегда принимал форму патернализма и был де-факто очень ультраправой государственнической идеологией. Коммунизм – это то, что случается с каждым после шестидесяти. Так что приготовься, и ты станешь коммунистом. Ты же взрослеть должен когда-то или что?

Не думаю, что я стану коммунистом. Да до шестидесяти надо еще дожить.

– Станешь, станешь! Если взять меня, то я вообще, как мне кажется, единственный человек с левыми взглядами во всей компартии.

Может, тебя пора оттуда выгнать?

– Ну чистки бывали. Когда-то из партии выгоняли троцкистов. Может, дело дойдет и до нас, до бакунинцев. Я-то анархист-бакунинец по смыслу, по ощущению масс и по политической доктрине.

Выгонят – не беда. Кругом партий полно. Вон у Лимонова экзотическая партия…

– Лимоновцы – это секта, а все секты – это когда собрались хорошие, а все кругом хреновые. (И демократы тоже секта, хороших.) Лимоновцы многие честные, с идеалами. Но их идеал не идеология, а следование за боссом. Но он должен давать им такие приказы, которые они хотят от него услышать. Сражаться, например, с ОМОНом. Тут важна жертвенность! Потому что если они что-то сделают и им за это дадут горсть конфет, то они будут чувствовать, что их обосрали. Они разбегутся тогда!

 

БИЗНЕС. КРИЗИС

Я слышал, ты пострадал на обвале рынка.

– Да. Но это неважно: я пострадал – и научился одновременно.

На фунте стерлингов ты потерял, так?

– Да на всем! Я шестьдесят процентов потерял. Но и научился ведь! Прах есмь и во прах возвращаюсь, а любая наука ценится хорошо. Теперь я отношусь по-другому к деньгам!

Но ты во всяком случае не разорен?

– Ну, что значит разорен или нет… Мой уровень потребления всегда в разы ниже доходов. В разы! Я никогда не жил внатяг.

Помню, ты как-то говорил, что можешь, стиснув зубы, жить даже на десятку грина в месяц.

– Да-да-да! Я говорил это серьезно, я не шучу.

То есть ты готов к лишениям, ты готов жить со своим народом «там, где он, к несчастью, был».

Мы смеемся.

Ты еще говорил, что Европа рухнет, и Америка тоже, и когда это понял, то перевел капиталы в Россию и на Восток.

– Да. Восток, Россия и еще золото. В золото я много перевел; по пятьсот тридцать успел уйти, а щас тысяча двести. Но Дальний Восток навернулся после того, как я в него перешел.

Так, значит, бежать некуда! На Луне же нет бизнеса.

– Да нет, все прекрасно: у меня двенадцать кур.

В печати сообщалось, что их было пятнадцать, стало быть, ты трех уже сожрал – что, дела идут настолько плохо?

– Да не жрал я, это овчарки их порвали! Я потом сетку сделал. Я сейчас опять овчарок завел – раньше у меня были среднеазиаты, но потом они меня достали, слишком медленные. И опять я немок завел, из рабочих линий причем.

Сучек.

– Сучек, да. Они быстрые невероятно.

И ты среди них доминируешь.

– КОбел такой, да.

Альфа-самец.

– Да-да-да-да-да, именно! Я на них даже не гляжу. Если буду глядеть, то они много будут о себе знать. Горизонт мой простирается в иные измерения, а они внизу пытаются мне угодить.

Они не могут остаться наедине с собой, не могут – они живут отраженным от холуев восхищением. Это очень интересно, как они ненавидят холуев и презирают – но требуют от них восхищения! Они окружают себя холуями на всех уровнях. Это садомазоконструкт в принципе

Порвали они, значит, кур. Но, с другой стороны, если не хватит курей, так в некоторых этнических кухнях жрут и собак. И они тогда ответят за порванных кур. Головой.

– Да-да-да. У меня, значит, смешанное поголовье.

А ты мог бы съесть собаку?

– Нет.

Предпочтешь умереть голодной смертью? Тебе только сейчас так кажется.

– Да я, может, изменился бы. Тот я был бы иным. Но я пытаюсь вообще отказаться от мяса. Я не ем уже почти мяса. Когда я вижу глаза коров, мне становится тяжело. Курятина не в счет, курица – это чудовище, это то же самое, что дракон на Востоке. Это василиск, грязная скотина, которая может насмерть заклевать щенка, котенка и даже цыпленка. И человеку глаз выклевать. Сообщение между небом и землей осуществляет птица. Почему зороастрийцы отдают трупы птицам? Те уносят мертвого на небо.

А, типа, «птица счастья, выбери меня». А конину будешь есть?

– Нет. Или буду – но с извращенным удовольствием, с каким каннибал ест человечину. Я, кстати, ел конину недели две назад, купил в татарском магазине: хорошая, жирная, вкусная.

Это возрастное: Лев Толстой тоже, когда постарел, ушел в вегетарианство. Стал ходить босиком. Учить крестьянских детей. У тебя, похоже, та же схема.

– Ага. И на старости лет еще мне надо начать учить украинский.

Да ладно!

– Лев Толстой начал в семьдесят.

А румынский ты, кстати, знаешь?

– Нет, в детстве отец иногда говорил по-румынски, и я чему-то научился. Например, отец говорил «куцыт», и я говорил, но я не знал, что это румынское «нож», Cuchilloна испанском. Или «люнгра» – ложка. Я не знал, что это румынские слова, я думал, просто люди так говорят. У отца несколько лет назад была травма головы, он очнулся в больнице и стал с ними говорить по-румынски, они не понимали, и тогда он перешел на немецкий, а когда и этого не поняли, принялся их материть по-русски. А потом вслед за матом он вспомнил и литературный русский.

А что твой друг Березовский?

– Березовского я видел в апреле 2008-го. В Израиле. С тех пор не виделись и даже, честно говоря, не разговаривали.

Но ты готов ему помочь, если он бабок попросит, он же на мели сейчас, говорят?

– Я еще и еще раз настаиваю на том, что я готов сидеть на одной гречке.

Так бабок ты дашь другу?

– Я научу его сидеть на гречке.

Смеемся.

Ты еще же яхту продал. Это обостряет картину бедности: ты продал яхту и на вырученные деньги купил кур… Вообще пошел работать. Встаешь в пять утра. Хочется просто пожалеть.

– Эх, раньше я мог кормиться акциями, рост был сорок процентов в год.

Ты что, реально для прокорма работаешь?

– Ну нет, конечно. Просто я занимаю одну из своих поз, у меня же есть сценические позы и образы.

Когда ты говоришь, что скоро все навернется, что земля в Гуляй-Поле во времена Махно ничего не стоила, ты гонишь или рассматриваешь коллапс как реалистичный сценарий?

– Я не шучу, когда говорю так. Я думаю, что кризис еще не наступил. Потому что этот кризис не монетарный, а структурный. Большие вещи происходят внезапно. Нам ли не знать! Мы 19 августа 1991-го проснулись в другом измерении, а 8 декабря того же года – опять в новом. Мы привыкли к таким переходам. Уже де-факто экономика ускоряется – то ли в падении, то ли в развитии – таким образом, что каждые пять лет ваши сбережения рубятся вдвое. Хотя бы ценами. Что такое был миллион долларов пятнадцать лет назад и что такое миллион сегодня? Каждое десятилетие отменяет предыдущее – вообще! Начисто! Просто начисто! Поэтому стабильность должна быть динамической. Мы должны понимать, что правила игры могут быть изменены. В ходе структурного кризиса, который наступит точно до 2020 года, а еще точней – до 2015-го. Правила изменятся! И ценностью будет десяток куриных яиц, банка тушенки, ватник. Вот какие ценности будут!

В России или во всем мире?

– Э-э-э…

Вижу, ты задумался. Это хорошо. Значит, вопрос серьезный!

– Думаю, не в России в первую очередь, основой нового кризиса будут США. А если там что-то произойдет, то огребем все. Я смеюсь над русскими ура-патриотами, которые говорят: «Завалятся Штаты – завалится доллар, вот красота!» Надо просто понимать, что мы ветки на дереве. А ствол этого дерева – США. Когда навернется ствол, ветки будут где? В жопе.

Китай еще не ствол?

– Не ствол. Кимерика может стать стволом, в смысле Китай плюс Америка, эта пара – они могут стать стволом вместе. Это либо успеет случиться до кризиса, либо нет…

Доренко

 

ГАЛЕРЫ

Ты раньше любил ездить в Африку.

– Нет, теперь я по работе не могу уехать надолго. А два года назад еще мог недели на три забуриться куда-то в горы в Китае. Совсем недавно это было! Когда я на «Эхе» работал, то это была как работа советского интеллигента в НИИ: два присутственных дня в неделю, и все. Или, там, неделя через две… А здесь на работу – каждый день, по-американски, примерно пятьдесят недель в году. Никто не спрашивает – хорошо мне, плохо… И никаких бонусов.

Но ты же, наверно, выторговал по своему обыкновению акции.

– Если бы! Мне все время рассказывают про кризис. К черту. Нет, лучше с евреями работать… И я теперь если езжу, то на три дня. Лечу куда-то в Шарм [аль-Шейх] или в Израиль просто искупаться – и визы не надо, и близко, и вкусно… В Египте лучше кораллы, а в Израиле меньше коммуникативных проблем. В Израиле лучше готовят, а в Египте в этом смысле легче худеть – потому что у них невкусно.

 

 

ДИОГЕН СЧАСТЛИВЕЙ АБРАМОВИЧА

Ты говорил, что Христос счастливей Дерипаски, а Диоген счастливей Абрамовича. Расскажи-ка об этом подробней.

– Миллиардеры разгоняют себя по лекалам. Они просто несчастные бедные дети, которые взыскуют то, чего им не хватало. Они боятся голода и потому безумны в своих накоплениях. Они строят мир по лекалам журналов про оргазм. Яхта, машина – по советам правильного журнала. Часы с New Bond Street– потому что эта стрит в правильных журналах. Ну и так далее – каждая вещь вплоть до оргазма должна быть описана в правильных журналах. Сардиния, цвет плавок абсолютно должны отражать написанное в журналах. По существу, эти люди – рабы гламурных журналов. Поэтому я не понимаю их счастья. А если завтра журнал напишет, что надо жить в бочке? Они не будут это читать.

Но и ты боишься голода – вот кур стал разводить.

– Я – да, конечно, боюсь, как все люди. Нами ведь что движет? Страх смерти. Они доказывают свою состоятельность этими вещами. Но беда-то не в этом. Вот я думаю о том, что погода хорошая, и я бы сейчас сел на моцык и проехал какие-то дерзкие буераки, которые прежде не мог пройти, вот руку сжег, когда кувыркался вместе с моцыком. Я прошел бы сейчас дерзко буерак, и у меня, может, получилось бы – вот это было бы для меня доказательством.

Доказательством чего?

– Что я чего-то смог. А для них самопроявление давно уже доказательство себе чего-то. Они всегда строят детский дом. Или казарму. Никогда не думал об этом?

Ты о размерах? Я иногда слышу отзывы пролетариев о богатых рублевских домах: «Когда придут наши, тут будет детский сад».

– Нет. Я о другом. Большие люди строят дом три тысячи метров. Для чего? Потому что их идеал – казарма. За ними ходят двадцать филиппинок. Это казарма, человек не может остаться наедине с собой! Он выходит – вокруг него свора охраны. Он заходит к жене – у той свора массажистов, понятно, да? Они не могут остаться наедине с собой, не могут – они живут отраженным от холуев восхищением. Это очень интересно, как они ненавидят холуев и презирают – но требуют от них восхищения! Они окружают себя холуями на всех уровнях. Это садомазоконструкт в принципе. Они не могут остаться одни, они бродят стадами по своим дворцам. Стада гувернанток, стада филиппинок, стада массажистов и садовников – все стадами. Вот оставить их одних на секунду – думаю, они бы испытали ужас. Они и питаются публично, если нет поблизости равных себе, то должна быть толпа холуев с полотенечками на руке. И так далее…

Тебе хорошо, ты китайский философ, а люди – они по-другому живут…

Доренко

 

МЕЧТА – ПАРОХОД

Вот еще у тебя была мечта очень мне близкая: купить себе траулер и плавать на нем.

– Да-да. Сейчас много таких траулеров, oceangoing, очень удобных!

У тебя, значит, там каюта или целая палуба, ты плывешь, смотришь вдаль, дышишь морским воздухом, ныряешь. А достали трал – ты выходишь на палубу, в резиновых сапогах, и выбираешь себе рыбу и морских гадов на обед. А остальное сдают на рыбозавод. И удовольствие, и cash flow.

– Нет-нет. Эти траулеры переделаны, никакой команды там нет, никто рыбу не ловит тралом. Это не то чтобы яхта, там один слабый движок, идешь не спеша, чух-чух-чух. Это очень развито в Штатах. Очень дорого!

Он залезает в интернет.

– Хотя нет, вот дешевый: тридцать два фута длиной, цена – двести сорок тыщ. Он реально пройдет Атлантику!

Тридцать два фута? Десять метров. Не пройдет он никакую Атлантику.

– Пройдет! Дочапает до Азор, там заправится, возьмет несколько тонн топлива. И – тюх-тюх до Лиссабончика…

Нет, стремновато. Такую мы не берем. Коротко!

– Хорошо. Нет проблем. Берем другой. Вот, миллион двести долларов. Длина – пятьдесят четыре фута. Все замечательно, но: ты не сможешь туда загнать девицу какую-нибудь, чтоб она гарцевала там, нет. Этот траулер – как мыльница, он будет кувыркучий. Тебя болтает, ты блеванешь сразу… Или вот подешевле – пятьсот четырнадцать тыщ. А вот еще траулер – сто двадцать футов.

Не, не годится: слишком похож на яхту Абрамовича.

– Пожалуй… Тогда берем что-то общечеловеческое – пятьдесят семь футов. Обычный траулер, только сделанный сразу для людей. Пять с половиной тонн топлива берет. Налил – и чап-чап-чап…

 

ЭМИГРАЦИЯ? СССР?

Бросить все и уплыть… Хотя нет: как ты ни пробовал эмигрировать, ничего у тебя не вышло.

– Да, увы. Я не раз уже эмигрировал, причем с простынями, с ложками. Каждый раз в Америку. И толку никакого – не могу я. На вылете говорю жене: «Обратные билеты выкинь быстренько». Она говорит: «Хорошо». Через пять дней спрашиваю: «Где билеты обратные?» – «В чемодане». – «Так ты не выкинула?» – «Нет». – «Молодец. Мы летим назад». Не могу я долго в Америке, я чувствую себя там так, будто приехал на одесский Привоз. Конечно, там есть выдающиеся люди, есть блистательные умы – но они рассредоточены. Пока их соберешь… А так слишком много посредственностей. Амишей таких, которые раздражают своей советскостью, это касается даже эмигрантов культурных, университетских. Это люди штампов, люди с закрытым мозгом совершенно. Люди, которые, напившись, должны время от времени говорить, что в России все хреново.

И ностальгировать по СССР. Расскажи про ностальгию по СССР.

– Любовь к Советскому Союзу будет усиливаться. Вот Гумилев писал про то, как китайцы четыреста лет ждали восстановления империи Хань. Они передавали эту мечту внукам как сокровенную цель жизни, как миссию. То же самое будет и в России! Русские не смогут жить, не восстанавливая Советского Союза, иначе они потеряют смысл жизни и умрут.

Но поскольку восстановить Советский Союз невозможно…

– Возможно! Россия, Украина, Белоруссия, Казахстан. В сокращенном варианте.

Адаптированный такой Советский Союз. Экономического класса. Версия pocket book.

– Дело не в том, что он будет – или не будет – восстановлен, а в том, что ради этого стоит жить.

Ну тогда, может, русские пусть сами с этим разбираются? Со своей империей? А то что ж молдаване и хохлы будут за них решать… Это я про нас с тобой, зачем же нам лезть их учить.

– Я всегда жил в России, я по духу имперский человек, и я понимаю, что русский человек будет ближайшие триста лет говорить: «Восстановим империю!» И никакого другого содержания не будет. Либералы принесли в Россию великую идею, но она непонятна русскому человеку. Русский человек абсолютно правый! Он даже коммунизм превратил в совершенно муссолиниевскую схему. Он начинает восстанавливать крепостничество при первой же возможности. Крепостничество не как рабство, а как патернализм!

Я не могу жить без потребности умереть за что-то! Потому что я Homo sapiens! А Homo sapiens не может жить в гламуре. Не может! Жрать и срать – это образ не жизни, это образ смерти

Крепостничество – в хорошем смысле этого слова.

– Да. По Гоголю. «Пусть мы твои, а земля – наша». Таков идеал.

Третий срок.

– А лучше двадцать пятый. «Мы за отца погибнем, если надо, не вопрос. Но надеемся, что не понадобится». Русские либералы типа Чубайса и Коха – они принесли идеалы консюмеризма. А буржуазность – это не потребление, как некоторым кажется, а это служение Господу, готовность умереть за Бога. Буржуазность – это жертвенность, это готовность умереть за свободу другого, и так далее. В девяностые русские либералы объясняли, что дадут работу космическим инженерам холуями при себе, и те смогут пойти и купить все что угодно. Но этого мало, черт возьми! Я хочу иметь что-то, за что я могу умереть! Умереть за «жрать и срать» я не могу. Умереть за то, что круглосуточно работают гастрономы с выдающимися прилавками – я не могу умереть за это! Я не могу жить без потребности умереть за что-то! Потому что я Homo sapiens! А Homo sapiens не может жить в гламуре. Не может! Жрать и срать – это образ не жизни, это образ смерти. Вот я жрал и срал, жрал и срал, жрал и срал – это дико скучно.

Сколько ты смог протерпеть?

– Жрать и срать? Это меня увлекало два года, а потом я осознал всю бессмысленность такого существования.

Это когда ты скрывался от правосудия?

– Когда я скрывался, тогда я путешествовал. Там другая трагедия. Которую я описываю в таких терминах. Весь мир – пятизвездочный отель, Intercontiон и есть Interconti, что в Израиле, что в Индонезии. Он предсказуемый и очень скучный. Я испытываю невероятный сплин, находясь в пятизвездочном мире. И я испытываю брезгливость, выходя из этого отеля. Покинуть отель я не могу по двум причинам: местные не признают меня за своего, а если признают, то я испытываю невероятную брезгливость. Значит, я обречен жить в «пяти звездах», значит, я обречен не жить. Это не жизнь, это имитация, это Диснейленд! В России меня по крайней мере признают за своего. Если я опущусь в низы общества, я смогу имитировать одного из них. Но еще раз скажу: если у нас не будет за что умереть, мы не сможем жить как нация. Я точно знаю, что я не могу умереть за свою AudiQ7. Сколько можно объяснять это либералам? Либералы говорят: «Мы должны жить как кто-то». Это абсолютная ошибка. Ошибка на уровне Хрущева, который говорил: «Мы будем жить, как в Америке». Тут и закончилось развитие страны. Если я скажу: «Буду жить, как Свинаренко», значит, меня больше нет. Ну как это?

Да я неплохо живу, чтоб ты знал!

– Неважно! Но я буду не собой, а твоей тенью. Вот Хрущев, когда стал сравнивать нас с Америкой, сломал хребет стране, всё! Либералы сказали: «Мы будем жить, как в нормальной стране». Я не хочу жить «как», я хочу умереть как невозможный герой! За что я должен умереть, скажи мне, Кох! Скажи мне, Чубайс! За нанотехнологии, что ли? За демократию? Нет, демократия – это не более чем метод.

А тебя как специалиста по португальскому языку должна особенно волновать идея Путина, которую он года три назад высказал: догнать Португалию.

– Да-да-да.

Самую нищую страну. Европы. На тот момент.

– Португалию не надо догонять. При том что это невероятно уютная страна. Потому что португальцы невероятно унижены. Даже по виду. Их удел – скромность, ужимание себя. Русские такими не могут стать. Единственное, где португальцы роскошествуют прелестно – это, конечно, пища. Когда ты просишь козленка в португальском ресторане, тебе приносят тарелку с мельничный жернов, на которой будет реально лежать козленок целиком, это реально на взвод солдат мяса, и всё за шесть с половиной евро! Ты думаешь, что над тобой подшутили…

Доренко

 

АВТОПРОМ

А русский автомобиль, который сейчас затевают для президента, это лажа?

– Нет.

Я всегда их призывал ездить на русских машинах и не позориться. Или, напротив, позориться – как посмотреть.

– Да, они должны ездить на русских машинах и жить в Кремле! В запретном городе!

Чтоб они никуда не ездили! Тогда б не было пробок.

– Но тебя не загонишь в русскую машину под дулом пистолета.

Нет. Ну если только в ГАЗ-66 из сентиментальных побуждений – потому что я когда-то водил такой ГАЗ в Африке.

– Это грузовичок такой, там еще полдвижка стоит от БМП?

Да, и там коробка передач далеко за спиной.

 

НЕ ЗАМАНЯТ И НАГРАДЫ

У тебя нету орденов, наград и призов. И ты никогда не выдвигаешься на премии и никому не разрешаешь себя выдвигать.

– Никогда.

Об этом, пожалуйста, подробней.

– Я боюсь, что это один из моих комплексов. Вот меня пытались выдвинуть на «Медиаменеджера года» – а я не понимаю сравнений. Меня сравнят с кем-то – как это может быть? Я неплохой, и он неплохой, но как сравнивать? Давайте сравним Маркеса с Гоголем – что за чушь? С какой стати? Сама мысль об этом отвратительна! Ну чушь, чушь!

Я же натравливаю молодых на стариков специально, кто-то же должен предать свое поколение – это я и есть. Я требую от молодежи восстания против отцов

По продажам сравнивать?

– Ну чушь. Как меня будут сравнивать? С каким-то другим охренительным человеком? Я не понимаю этого. Вот я два раза от номинации на ТЭФИ отказывался.

Потому что считаешь себя лучше их?

– Я не считаю себя лучше, просто я не считаю себя в строю. Я не лучше, я просто отдельный. Я сознаю собственную отдельность. Я отделЁн и отдЕлен от конкурсов, потому что там хотят классифицировать меня. Я не могу быть классифицирован! 

Вообще, может, все так думают, но помалкивают – а Доренко привык резать правду-матку. В жопу политкорректность! За это мы его и ценим, кстати. Главным образом именно за это.

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Сергей Леонидович Доренко родился 18 октября в 1959 году в Керчи. Сын военного летчика. Сменил 8 школ в разных гарнизонах от Волги до Тихого океана. Окончил Университет дружбы народов с дипломами переводчика с ипанского и португалского языков. Работал в Африке переводчиком с португальского. С 1985-го - на телевидении. Был корреспондентом, ведущим, политическим обозревателем (Гостелерадио, ОРТ, РенТВ, CNNи др.). Дослужился до зама гендиректора АО «ОРТ» (1999). С 2003 года – член КПРФ. С 2006-2008 работал на «Эхе Москвы». Сейчас – ведущий и главный редактор радиостанции «Русская служба новостей».

Женат, трое детей.

Фото: Сергей Никитченко

Опубликовано в журнале «Медведь» №142, 2010


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое