Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Сага про стилягу. Василий Аксенов

Сага про стилягу. Василий Аксенов

Тэги:

Сын репрессированных родителей, не по своей воле пробывший почти четверть века  за океаном, Аксенов в настоящее время живет на три дома – в США, Франции и России. И очень доволен этим. Все столы в его московской квартире завалены книгами – читать как председателю букеровского жюри приходится много и честно. Держится просто, говорит тихо чуть хрипловатым голосом курильщика, глаза, чуть выцветшие, загораются хулиганским огнем, когда начинает вспоминать о 60-70-х годах. Услышав по телефону, что интервью пойдет в рубрику «Глыба», Василий Павлович моментально продолжил ленинское определение – «матерый человечище». А потом долго искал в своем московском расписании время для интервью «Медведю». В итоге провели вместе около двух часов в три приема.

 

САМ Я КАЗАНСКИЙ УРОЖЕНЕЦ

– Василий Палыч, давайте освежим в памяти вашу биографию. Вы ведь казанский уроженец?

– Да. Отец был членом Татарского обкома партии. Я его помню с четырехлетнего возраста. История о том, как моих родителей посадили, известна. Мама (Евгения Гинзбург. – Авт.) обо всем написала в «Крутом маршруте». Да и я – в «Ожоге». Школу, кстати, я заканчивал в Магадане, мама там была в ссылке.

– А в Питере как оказались?

– Я туда после 4-го курса казанского медвуза перевелся. Питерский институт был с морским уклоном, готовил корабельных врачей. И вот через два года, в 1956 году, я с дипломом терапевта получил распределение в Балтийское пароходство и стал ждать визы для загранплавания. Мы с моим другом Мишей Карпенко  – он погиб, как Алик Даль (актер Олег Даль, сыграл одну из главных ролей в экранизации повести Аксенова «Звездный билет. – Авт.) – работали в карантинной станции, в порту. Жили мы очень романтично, в самом последнем доме Советского Союза, на мысе Лесная Гребенка. Из окошек дома были видны нейтральные воды и проходившие по ним корабли. А потом четверым визы дали, а мне нет. И вместо моря я попал в больницу водников на Онежском озере. Там я и начал писать. Проработал полгода и переехал в столицу, поскольку женился на москвичке, студентке иняза Кире Менделевой. Она мать моего сына Алексея Аксенова, который живет постоянно в Москве. Он художник кино, на чьем счету 7 или 8 фильмов. Алексей с Казаковым делал «Визит дамы» и «Тень». На «Саге» работал.

 

«СТАРИК, Я ПЬЮ ЗА ВАШ РОМАН»

– В Москве я специализировался как туберкулезный врач, фтизиатр. Два года работал в областном тубдиспансере на Божедомке.  А потом вышла моя повесть «Коллеги» и началась другая жизнь. Писал я эту повесть долго и если бы не онежская больничка, может быть, и совсем не написал.

– Как же «Коллеги» в «Юность» попали?

– Случайно. Женившись, я попал в большой клан новой своей родни. А в России всегда были популярны застолья родственников. И вот однажды рядом со мной за столом оказался Владимир Померанцев, писатель. Он тогда прославился своей статьей «О искренности в литературе», где написал, что нужно ценить искренность больше, чем веление цензуры.  Естественно, разговор зашел о литературе. И в какой-то момент он говорит: «Мне кажется,  что ты пишешь». Да, говорю, Владимир Михайлович, пишу. А он в ответ: «Принеси!»

– Так это что, первое ваше произведение?

– Да нет. Я еще студентом 6-го курса был, когда институтская газета «Пульс» напечатала мой очерк о питерских трамваях. Я жил на Крестовском острове и каждый день проделывал большой путь с пересадками на трамваях и наблюдал разных людей – и об этом написал. Гонорара не было, но это было нечто – увидеть себя напечатанным. Я тогда долго газетой любовался. А до этого в областной комсомольской газете, в Казани, напечатали мои стихи. Это была поэма о двух выпускниках института, которые едут на Дальний Восток, вдохновленные сталинским  призывом. Я там еще щеголял рифмами в стиле Маяковского. Успех был колоссальный – я получил приз на конкурсе. Рублей 150, или по тогдашнему курсу – 1500. Это был  53-й год. Деньги с неслыханным восторгом были пропиты в ресторане «Казанское подворье» за один вечер.

Да… Принес я Померанцеву свои рассказы, а он их отдал Мэри Лазоревне, завотделом прозы «Юности». Случилось так, что к ней зашел Катаев, он тогда главным редактором журнала был, стал их вполглаза читать, зацепился за какую то метафору и сказал: «Этот парень ничего вообще-то,  может что-то, видимо», – и напечатал. Так вот два моих рассказа и появились в «Юности» в 1959 году. И вот на банкете в честь пятилетия журнала в ресторане «Будапешт» Катаев, одетый в элегантный синий костюм, с бокалом красного вина в руке через весь зал идет ко мне… Подходит и говорит: «Старик, я пью за ваш роман». Я просто обалдел. Неудивительно, что после этого я бросил врачебную карьеру.

– Гонорар свой первый писательский помните?

– Это были большие деньги! Мне такие и не снились. За два рассказа я получил 4000 рублей, а за «Коллег» – сколько? Значит, 12 листов, по 300 рублей за лист – получается несколько тысяч. Это были очень большие деньги!

Василий Аксенов

 

СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ

– Ну и что дальше – гулянки, женщины?

–  Я попал в богемную среду, познакомился с Евтушенко, Рождественским, с Беллой (Ахмадуллиной. – Авт.). Помню, как первый раз увидел Беллу. Она пришла в ЦДЛ с Нагибиным (Юрий Нагибин, писатель, сценарист, в то время муж Ахмадуллиной. – Авт.). И я был совершенно потрясен ее нарядом. Какое-то стильное платье с широкой юбкой, как парашют.

– Укороченный кринолин. Я слышал, под такими юбками был поролон.

– Да, да укороченный кринолин. Сложилась такая компания, можно сказать – среда, в которую входили люди нашего поколения и фронтовики. Поженян (Георгий Поженян, поэт-фронтовик, его имя, как погибшего на фронте, было выбито на памятной стеле, чем он очень гордился. – Авт.), Нагибин – он большим богемщиком был.

– Жизнелюб?

– Да, жизнелюб… Мы тогда подружились со Стасисом Красаускасом (художник, книжный иллюстратор, автор рисунка-эмблемы журнала «Юность». – Авт.) и повадились ездить к нему в Вильнюс. Супермен, красавец, певец, у него был прекрасный баритон, пловец – чемпион Прибалтики по плаванию.  В то время мы таскались из одного творческого клуба в другой. Из ВТО в ЦДЛ, затем во Внуково, где спиртное продавалось круглосуточно, оттуда на квартиру к кому-нибудь. Гудели здорово, не просыхая, до упора. Особенно в 60-е. Это самый туманный период. А в 70-е был любовный период. Отрывались на юге или в Прибалтике. Все старались друг друга держаться. Сейчас я этого не замечаю. Может быть в молодежной среде… Приходили двое-трое в ресторан какого-нибудь творческого клуба, а потом все разрасталось в большой стол гудящих и орущих людей. Все друг другу кричали – ты гений, старик, ты гений! Кто ты? – кричал Поженян – Мы солнечные пупы, а ты кто такой? А тот в ответ – идите к черту, я устал. – А что ж ты !!!! !!!!! такого написал, что так устал?  Поженян, морской пехотинец, был любитель по морде давать. Мы часто в милицию с ним попадали. Как-то Данелия (Гия Данелия, кинорежиссер. – Авт.), Конецкий (Виктор Конецкий, писатель-маринист. – Авт.), Казаков (Юрий Казаков, писатель.  – Авт.)  и Ежов (Валентин Ежов – киносценарист, лауреат Госпремии за сценарий фильма «Баллада о солдате». – Авт.) и я получили аванс за киносценарий (в итоге получилось кино «Полосатый рейс», но с другими авторами в титрах.  – Авт.), получили полторы тысячи на пятерых и спустили их за один вечер. Помню, мы шли по набережной Ялты, постепенно обрастая людьми. Тогда в Ялте сразу четыре фильма снималось. Да, 72-й год. Мы идем по набережной, а  в порт входит корабль «ЦесаревичЪ» с российским триколором, а на палубе офицеры с эполетами, дамочки…  И с палубы один офицер кричит: «Васька, подожди, я сейчас». Актер знакомый.

– Всех помните хорошо?

– О мертвых только хорошо. А вот Овидий Горчаков, настоящий спецназовец (профессиональный разведчик, вместе с Аксеновым и Поженяном автор книги «Джин Грин – неприкасаемый», вышедшей под псевдонимом Гривадий Горпожакс. – Авт.), в свалках не участвовал. Мы деремся на улице, а где Овидий? А его нет. Приходим домой, а он на диване книгу читает. Мы ему – ты что же нас бросил, а он в ответ, что это первая заповедь спецназа – никуда не вмешиваться.

 

МАТЕРЫЙ

– Свой первый автомобиль помните?

– Как не помнить. Он мне так запомнился, этот «Запорожец». Я его в 70-м году купил. Такая сволочь была. Я никогда не знал, доеду ли. Без веревки нельзя было выезжать. А потом появились «Жигули». Я был одним из первых, кто их купил, и это было совсем другое дело. Меня охватила страсть к путешествиям, и я написал повесть «В поиске жанра», ее «Новый мир» опубликовал.

– А сейчас на чем ездите?

– В США у меня старый «Мерседес-230» и «Форд-эскорт». Во Франции – «Ягуар», я его из Америки перевез, он самый любимый, и «Рено». А В Москве «Форд-фокус».      

– А как первый раз за границу поехали?

– Это была Польша. Тур с писательской группой. Хорошо помню первую фразу, с которой ко мне обратился первый иностранный гражданин. Мы приехали, бросили чемоданы, и я сразу побежал на улицу. И тут ко мне подошел какой-то хмырь и спросил: «Пан имеет эротичный интерес?» Я сказал, что очень большой. И тут он показал мне на тех, кто мог мне помочь. Они были такими страшными, что я сразу же вернулся в номер. А на следующий день мы поехали в издательство, в котором вышел «Звездный билет». Там была красавица-секретарша. Я спросил, что это за девушка. И мне сказали, чтобы я не волновался, так как моего гонорара на нее не хватит. Это был 62-й год… А осенью этого же года с другой группой писателей я поехал в Японию.

–  Сейчас в России самых красивых девушек можно найти на сайтах предлагающих проституток. Вы к этому как относитесь?

–  Это есть везде. В СССР, как известно, секса не было, вот сейчас и идет отдача. Трахаться надо чаще. А то, что девочки продают себя – ну ведь жить им на что-то надо…

– Вы в свое время отличились тем, что вынесли на страницы книг откровенные сексуальные сцены и ненормативную лексику…

–    Это был вызов пуританскому обществу.  Я полагал, что если писатель пишет правдивый роман,  ему трудно обойтись без ненормативной лексики. В стране как-никак два главных института говорят на этой лексике – армия и лагерь.

– И двор.

– Но двор уже питался от лагеря и армии. Он был вторичен. Эротика, секс – это был тогда совершено запретный плод.  В общем, это был протест.

– Если вспомнить Бабеля, Бунина, то у них проза очень эротична и в то же время ни одного неприличного слова у них нет.

– Это верно, но у меня все эротические сцены романтизмом окрашены. Даже когда я пишу, как в постели меняют позиции – это же не просто пах-пах, это все овеяно романтикой, любовью – или, наоборот, антилюбовью какой-то. Но вообще-то русская литература 19 века была пуританской. Даже Федор Михайлович Достоевский очень осторожно писал изнасилование Ставрогиным девочки-хромоножки. А про Льва Николаевича и говорить нечего. У него вообще эти отношения отдаленным эхом кажутся. Правда, есть один момент, когда молодые Ростовы собираются вместе. Николя знает, что Соня в него влюблена, а он к ней равнодушен. И вот они стали мазать лица жженой пробкой. Соня нарисовала себе усы, и он почувствовал резкий толчок к ней. Очень странный момент… Почему именно девушка с усами вызвала у него такой  интерес? Такая вот ассоциация гомосексуальная, при том что он этим не грешил.

– А как вы у Кармена (Роман Кармен, кинодокументалист. – Авт.) жену отбили?

– Майю Афанасьевну я не отбивал. Мы просто полюбили друг друга. Воспылали. Был курортный роман. Мы встретились в Ялте в 70-м году. И воспылали. Это была настоящая любовь. Очень, конечно, эротическая. Мы увлекались друг другом все больше и больше, пока не поняли, что друг без друга не можем.

– Страсть?

– Страсть.

– А что Кармен?

– Да я его совсем не знал. Один раз в жизни с ним разговаривал. В поезде. Но тогда в Ялте я ничего ни о нем, ни о его жене не знал.

Василий Аксенов

 

ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ КУРСЫ

– Василий Палыч, а кто на вас первый руку поднял? В Союзе писателей? В ЦК?

–  Из этой организации? Была объявлена запись на круиз по Дунаю, по соцстранам. Я и записался. И тут меня вызвали в партком. Я удивился, будучи не членом. А там сидел такой товарищ в сером костюме. Представился Бардиным, полковником, куратором Совписа. Он сказал, что сейчас два клеветника на Западе печатаются – Абрам Терц и Николай Аржак (Андрей Синявский и Юлий Даниэль. – Авт.). Я, признаться, о них ничего не слышал. От этого типа впервые узнал. И вот этот Бардин рекомендует мне в круизе поговорить с поляками, узнать, что это за люди. Ну, я ему говорю, что он обратился не по адресу, я этого делать не буду. Он в ответ – надеюсь, что вы о нашем разговоре никому не скажете, и пожелал приятного путешествия. Ну, естественно, мой вояж по голубому Дунаю не состоялся. А потом в 77-м мне позвонили и попросили прийти в гостиницу. Я им сказал: что я вам – проститутка, ходить по гостиницам? Если хотите, то ко мне приходите. Выезжаем, говорят. Нет, не сегодня, а послезавтра, на Красноармейскую. Я там тогда жил, в кооперативе.

– Кстати, а где вы в Москве жили, много адресов сменили?

– На Метростроевской жил в бывших «меблирашках». Туалет один на всех, очередь в него. А первым московским адресом была Сретенка. Конструктивистский такой дом. В нем женщина жила, которая по просьбе мамы должна была меня в Магадан отвезти. Мне было 16 лет, и я прожил там три месяца. В девятиметровой комнате жили она, ее сын с женой и ребенком – и я на полу. Хорошо жили, дружно. А ее сын Леша Козырев посвящал меня в тайны большого города. Ему было 26 лет, он водил такси –  BMW, привезенное в Москву по репарации. Леша дружил с хоккеистами ВВС, и я у него многому научился. Это было очень серьезной школой. Насчет баб он меня просветил. Я балдел от него. Это мое открытие Москвы было серьезней открытия Америки. Никогда не забуду, как стоял на Сретенке за сигаретами (этот маленький табачный магазинчик до сих пор цел. – Авт.), и  мимо ехал большой кабриолет «Линкольн», зеленый. И как в очереди сказали, что вот актрису в Кремль ебать повезли. Я все это в «Саге» отобразил.

– Расскажите о «Метрополе». Как из страны выдавливали.

– В конце 77-го мы с Виктором Ерофеевым оказались в большом стоматологическом центре у Тимирязевского парка. Рядом сидели в креслах. И он мне сказал, что у молодых писателей нет надежды. Я говорю – уехать бы на остров и там журнал издать. А Ерофеев мне: «Ты что, Васенька, зачем на остров? Давай здесь!» Затем к нам Женя Попов присоединился и мы стали фантазировать. У власти политика была простая: разделяй и властвуй. Попова и Ерофеева из-за «Метрополя» в Союз писателей не приняли. А я в 79-м сам из него вышел в знак протеста. Обстановка была глухая, руки выворачивали, ездили за мной, шины прокалывали. Идею уехать из страны мне передали через посредников. Появились люди, которые работали на тех, называть их не буду, которые стали говорить, что «у тебя нет выхода и надо уехать». Я их презираю. Но жалею – ненависти к ним нет. Потом была попытка, в 80-м, меня ликвидировать. На большой скорости ночью я ехал по трассе из Казани, и на меня пошел КРАЗ, а рядом с ним ехали два мотоциклиста. Они меня ослепили, и я выскочил по краю кювета. Майя сидела сзади и крикнула, что это конец. Вот как было… Это все сгущалось. Почта читалась, слежка зловещая велась за мной постоянно. Я пошел к Феликсу Кузнецову (в то время один из секретарей союза писателей, критик. – Авт.) и сказал, что принял решение о выезде. Он в ответ говорит, что это устроит всех. И я пошел в ОВИР. У меня было приглашение от американского профессора. Мне в ОВИРЕ говорят, как замечательно, а кто с вами поедет. Я тогда мог увезти с собой всех, кого хотел. Все было решено.

 

УНИВЕРСИТЕТЫ

– Я начал читать лекции в Мичиганском университете, потом было много других. Благодарю Бога за то, что я 24 года прожил в этой великолепной среде среди очаровательных людей, которые любят и знают русскую литературу. Лучшее, что есть в Америке – это университетские кампусы. В общем, они мне там сразу семинар дали. Я начал его вести – и понял, что никакой я не интеллектуал, а богемщик. Там я стал много читать на английском. Например, прочел всего Бахтина (Михаил Бахтин, литературовед. – Авт.). В Москве его было не достать! Читал на английском Гоголя, Пушкина, опоязовцев, теории формалистической школы. Как ни странно, там очень хорошие переводы. Изумительные переводы Зощенко, гениальный перевод Онегина. Переводчик за него в Англии получил титул рыцаря. 

– А какие там студенты? Как жили, чем занимались? Секс, наркотики?

– Студенты везде одинаковые. Раньше было всякое, а сейчас там культ здоровой жизни. Как-то в Калифорнии я попробовал марихуану. Но после этого больше не курил.

– К Америке долго привыкали?

–  У меня были сложности с деньгами. Я не понимал, как они их там тратят… Платили хорошо: когда я получил профессорское кресло в университете штата Вирджиния, то получал $120 тыс. в год. И считал себя олигархом среди студентов.

– Так вы что, богаты?

– Нет. Я же сейчас не преподаю. А на писательстве богачом не станешь. Хотя издают меня сейчас хорошо…

– Сравните американцев с европейцами, с нами. Женщины, например, какие там?

– Американцы очень вежливые. Мордобой у них только в кино. Я там за 24 года жизни ни одной драки не видел. Правда, я все время в университетских городах жил. Может быть, они и бывают в черных кварталах. Один раз я под перестрелку попал во время вооруженного ограбления магазина. Там настоящий бой был. Я притулился от пуль к стене, и тут из магазина выбежал черный юнец, а за ним черный полицейский, который на него прыгнул и свалил. И тут двое вывели второго грабителя. А вот лучшие женщины, самые красивые живут в России. Просто чудо какое-то. Француженки, они очень стройные, тоненькие, особенно блондинки такие маленькие. Но наши просто красавицы. А вот штат Вашингтон славится некрасивостью своих женщин. В Вирджинии много статных, красивых девиц, но с нашими их сравнивать бесполезно.

Василий Аксенов

 

ДЫМ ОТЕЧЕСТВА

– А когда вы решили вернуться?

– После 91-го года понял, что вернусь в Москву. Вначале приехал как гражданин США – по приглашению посла Мэтлока. А потом Горбачев мне вернул советское гражданство. 

– Ну и как вас встретили в России?

– Встретили неважно. Многие знакомые спрашивали: «Зачем вернулся?» Но сейчас отношение изменилось. Особенно после получения «Букера» (за роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки». – Авт.) Постоянно куда-то приглашают. Вот сейчас на радио поеду выступать. Меня, видите, даже председателем Букеровского комитета выбрали. А вот читатели совсем не изменились. Я тут выступал в библиотеке одной на окраине Москвы и увидел: такие прекрасные лица у людей.

– А как вам наш литературный процесс?

– Не могу ничего говорить до осени. Я же в «Букере» главный. А вот кино мне нравится. Месхиев «Своих» очень хорошо сделал.

– А как вы к критикам относитесь?

– Читаю. Вот после выхода «Саги» меня критиковали. Мне это интересно. Но газетные критики, они какие-то все стебанутые, от слова стеб. Создается впечатление, что они книги целиком не читают. Только начало их и конец.

– Вы довольны тиражами своих книг? Их переводами?

– Тиражи небольшие. «Сага» после экранизации и «Букера», после которых настоящий бум начался, хорошо продается. «Вольтерьянцы» здорово идут. Мне в магазине на Новом Арбате сказали, что нарасхват. Что касается переводов, то тут на первом месте «Звездный билет» – он в 26 странах был издан. 

– Писательство для вас это что – ни дня без строчки?

– Я без него не могу. Вот сейчас повесть пишу об этом доме (В Москве Василий Аксенов живет в квартире в высотном доме на Котельнической набережной. – Авт.) Как строили, кого вселяли.

– Кстати, почему во Францию перебрались?

– Контракт в Америке кончился. Я купил в Биаррице дом и теперь вот живу на две страны – там и здесь. Я гражданин США и России. Сейчас хлопочу, чтобы мне во Франции дали годовую визу. Пишу я там в основном: здесь суеты много. Суета… 

– Хорошо быть космополитом?

– Нет…

 

Фото: Сергей Величкин

Опубликовано в журнале «Медведь» №91, 2005


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое