Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Разговор. Эссе Игоря Яркевича

Разговор. Эссе Игоря Яркевича

Тэги:

 

Публикуем неизвестное эссе Игоря Яркевича. Вступительное слово — Ян Шенкман

Было три столпа русского постмодернизма девяностых — Виктор Пелевин, Егор Радов, Игорь Яркевич. Судьба у них разная. Пелевин стал мейнстримом, не успели мы оглянуться. Радов умер. А Яркевич ушел в андерграунд, не по своей, правда, воле. Вот теперь и его не стало.

В тяжелом, богатом на смерти 2020 году, его уход прошел почти незамеченным. Сказать честно, его и при жизни в последние годы не очень-то замечали. Он был живым воплощением девяностых, их продолжателем. Страна уже давно свернула с той колеи в другую, невеселую сторону, а Яркевич сворачивать отказался, и его игнорировали.

В девяностые и начале нулевых каждая его книга становилась событием. «Как я и как меня», «Ум. Секс. Литература», «В пожизненном заключении»... Это было весело, изящно, провокационно, на грани приличия, а иногда и за гранью. Шум стоял колоссальный, а потом вдруг как отрезало. И вот когда отрезало, мы с ним стали общаться. Гуляли по центру, выпивали. Виделись на тусовках, где он всегда держался немного особняком, хотя был радушен, весел. Но на лице читалось: «Вся страна хочет строить социализм, а я не хочу». В данном случае не социализм, разумеется.

Пару раз я брал у него интервью. Он говорил странные вещи, резкие язвительные. Мне поначалу казалось, что он просто ворчит. Дескать, нынче уже не так, как вчера. Но потом перечитал и подумал: а правда ведь. Это неутешительный, но жесткий анализ.

О литературе, например:

«Книга всегда апеллировала к солидарности между писателем и читателем. На сегодняшний день этой солидарности нет. Был общий контекст, его понимали и читатели, и писатели. Феномен советской культуры как раз и был основан на солидарности. Но новые времена устроены так, что и точки соприкосновения с трудом можно отыскать, а о солидарности и говорить не приходится. Общих тем у нас с читателем не осталось. О чем писать? О президенте? О премьер-министре? Я, конечно, считаю Путина и Медведева не лучшим изобретением русской жизни, но мне до них нет никакого дела. Как и до Сталина с Лениным. У приличного человека всегда будут проблемы с властью, независимо от того, кто именно наверху. Можно подумать, при Ельцине все было хорошо. Просто тогда не обращали внимания на литературу и на то, что творится в отделах культуры газет и журналов. Большие парни занимались важным делом: учились переводить деньги из оффшора в оффшор, продавать нефть и не платить с этого налоги, им было не до нас. В тот момент можно было прийти в литературу с какой-то неожиданной сильной концепцией, потому что до этого не было никому дела. А когда спохватились, было уже поздно. Были напечатаны очень мощные книги».

О новой цензуре:

«Со временем людям станет обидно, что с ними снова поступают, как с идиотами: ничего хорошего не дают и ничего не показывают. В советские времена мы годами учились доставать то, чего нет, понимая, что нам ничего не дадут на блюдечке. Мы видели, что в магазинах нет нормальных книг, и учились искать их сами. В кинотеатрах нет хороших фильмов, значит, надо найти их и посмотреть. Это были условия несвободы, мы к ним адаптировались. А как вести себя в условиях свободы, неясно, никто нас этому не учил. Должно пройти время. Пока еще люди думают, что им дают подлинную картину мира. Когда убедятся, что это фейк, тогда и появится спрос на писателей, а не на литературно грамотную обслугу».

О насилии:

«Насилие для России – образ жизни. Государство под названием Россия изначально создавалось как садомазохистский проект. Страна, где одна часть населения может существовать только в том случае, если сделает больно другой. Это началось еще с «Русской правды»: если у тебя отрежут одно ухо, имеешь право отрезать ухо у того, кто тебе отрезал, и все в таком духе. Притом насилие это всегда выстраивалось как мужское. Да и русская литература нас всегда убеждала, что мужское насилие справедливо и оправданно. Анна Каренина ложится под паровоз. Рогожин убивает Настасью Филипповну. Раскольников убивает старуху. Катерина из «Грозы» утопилась, хотя по логике должен был утопиться ее муж. Типичнейший мужской геноцид. Мужская агрессия, возведенная в абсолют, в статус «высшей правды».

О страхе:

«Общество должно выносить на поверхность свои страхи. Страх изнасилования, страх сексуальной неудачи, страх одиночества. Замалчивание страхов и есть та почва, на которой люди сходят с ума. Есть, например, страх, о котором мы все прекрасно знаем, но молчим — страх власти. Представление о том, что она дарована свыше, что власть всегда сильнее. И что ни делай, всегда будет так. Изменить это представление могут не правозащитники и оппозиционеры, а психологи. Когда мы увидим, что люди перестали бояться власти и пошли на выборы, мы скажем: спасибо, психологи».

И снова о страхе, эта тема очень его занимала:

*Все девяностые были наполнены страхом. Как это можно: идти на выборы и самим все решать? А начальство, что, будет стоять и смотреть, как его выбирают? Есть четкая уверенность, подкрепленная вековым опытом, что любая власть, даже своя собственная, сделает все, чтоб тебе было плохо. В оправдание этих страхов придумана лукавая народная мудрость: «Лучшее – враг хорошего». А кончается тем, что «с нами по другому нельзя». В этой цепи социально-политических страхов один переходит в другой. Все равно нас прессанут. Значит, надо скорее чем-нибудь провиниться перед властью, что-нибудь страшное сотворить, чтоб нас было за что наказывать. Таким, как мы, свободу давать нельзя. Скорей уж посадите, чтоб обезопасить нас от самих себя. Это в воздухе разлито. Ни деньги, ни власть, ничего не спасает от самих себя. Только скорее бы отсюда туда. В пожизненное заключение. Туда, где предел. Туда, где остановилось время. Что ни делай, все кончится там. Жизнь есть пожизненное заключение. А что, разве вся русская литература о другом? Она всегда воспринимала жизнь как тюрьму».

 

Иногда, с интервалом месяца в три, я получал от него послания, напечатанные гигантским шрифтом (он очень плохо видел): "Ян, не пора ли нам поговорить?", и я все собирался это сделать, но не успел. Теперь уже не получится.

Кто-то скажет, что он был маргиналом (для меня это не оскорбление, я всегда любил маргиналов и завидовал им) и панком от литературы, и тут есть своя правда. Но для меня он прежде всего превосходный стилист, один из лучших у нас. Писал – как Моцарт играл на скрипочке (если Моцарт играл на скрипочке, а не на чем-то другом, я уже, честно, не помню). Он давно, еще в девяностые, нашел свою индивидуальную интонацию, очень убедительную, а это большое дело для писателя, может быть, главное. Многие пишут, но не нашли.

Мне обидно, что его теперь нет. Я жалею, что уже никогда не услышу его шуточек с хитрой ухмылкой, не выпью с ним водки с пельменями в забегаловке, не будет разговоров в его большой неухоженной квартире на Павелецкой, не будет его эссе в "Экслибрисе", которые я так любил. Жалею, что так и не издана книга его блестящих текстов, написанных после 2000 года. Это была бы лучшая его книга, но никто не хотел ее издавать. Может быть, сейчас издадут.

 

Разговор. Последнее эссе Яркевича

Я устал быть национал-предателем и оппозицией. Пора быть вместе со всеми. А все – за Путина. Поэтому я хочу написать о Путине если не верноподданнический и патриотический, то хотя бы нейтральный текст.

Лучшее, что есть в России – это власть. Когда-то это должны понять национал-предатели и оппозиционеры, и успокоиться. И не дергаться. Они уже успокоились и не дергаются. Они уже знают, что в России можно рассчитывать только на власть. Популярность, талант, харизма, наука, искусство, реформы – мираж. Есть только бюрократия и возможности бюрократии. Все остальное приходит из хаоса русской жизни и потом снова растворяются в нем.

С Путина началась новая русская эра. Путин изменил Россию.

Мне начинает казаться, что Путин – гений. Вроде Вольфа Мессинга или Бога Кузи.

Что Путин своим ясновидчески-провидческим даром сумел разглядеть внутри русского социума, несмотря на его либерально-демократические телодвижения, его суть – настоящий большой имперский "крымнаш".

Ведь эти же путинские 89% – не марсиане. Это любимые народом и интеллигенцией артисты, писатели, соседи по дому, друзья – правда, уже бывшие друзья. Все, кто вокруг.

Путин не изменил Россию. Россия была такой и до Путина. Твердолобой. Толстожопой. Неумелой. Вороватой. Дураковатой. Недружелюбной. С короткой памятью. Индифферентной. Ксенофобской. Кружащейся на одном месте. Такой она была до Путина. Такой она и осталась при Путине.

Но при Путине Россия перестала стесняться себя и своем имперской сути. И при Путине произошла реанимация империи.

Путину это удалось, потому что Путин знает Россию лучше всех. Поэтому он, заглянув внутри ее, понял ее суть. Он знает маленькие русские тайны, которые не были видны Достоевскому, Толстому и так называемым русским писателям. Он знает самые тайные русские закоулки, которые не нашел ни один Пржевальский. Путин может смотреть на Россию сверху вместе со стерхом и снизу из батискафа.

Если бы это было не так, Россия жила бы не так, как хочет Путин, а по-другому. Значит, Путин знает Россию лучше всех, и знает, как России жить лучше всего.

Как Элтону Джону померещился разговор с Путиным о проблемах гомосексуализма в России, так и мне во сне и наяву стал мерещиться Путин. Мы разговариваем о самом важном – о России. О ее прошлом и будущем.

У Путина есть недостатки. Но это не его недостатки. Это недостатки России – безнадежная зависимость русской жопы от кресла XIX века, вечная неуклюжесть русской бюрократии, многоступенчатый русский пафос.

Но Путин говорит мне, что это сложно назвать недостатками. Наоборот, это достоинства. Это признаки особого русского пути. Без этих признаков не было бы России, а если бы и была, то ее бы все равно не было.

Говорим мы и о музыке. О русской музыке. Путин не соглашается со мной, что русские не умеют писать музыку. Путин говорит, что только русские и умеют писать музыку! Есть же прекрасная русская музыка! И ее много! Очень много! Есть прекрасные русские народные песни. Например, «Валенки» и «Во поле березонька стояла». Есть и другие, не менее прекрасные. Есть замечательные советские песни – эстрадные и бардовские. Есть великий Утесов, которого хочется слушать и сегодня. «Cердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить….» Разве это не прекрасно? Прекрасно! Есть великий советский русский рок. «Машина времени». «Аквариум». Все остальные. Чем это хуже “Пинк Флоид» или «Джетро Талл», или «Металлики», или «Аэросмита»? Да ничем не хуже, а даже и лучше. Есть Пугачева. Чем она хуже Эдит Пиаф или любой западной эстрадной дуры? Ничем, а во многом даже и лучше. А Кобзон? Надо просто забыть об идеологии, о которой невозможно забыть, и станет ясно, что Кобзон – великий голос двадцатого и двадцать первого века. Да, он немного тосклив и зануден. А разве не тоскливы и не занудны Фрэнк Синатра, Армстронг, или Барбара Стрейзанд, или Уитни Хьюстон, или, кого не возьми, любой другой западный голос? А, в конце концов, великая русская классическая музыка? Чайковский! Рахманинов! Прокофьев! Шаляпин!

Я с Путиным не соглашаюсь, хотя делаю вид, что соглашаюсь. Нам еще о многом говорить, и не надо ссориться с самого начала. Да и х… с ней, с музыкой. Музыка – не главное.

И в отношении литературы Путин со мной не соглашается тоже. Путин не соглашается, что у русской литературы все позади, что она стала подстилкой у двери бюрократии, что русскую литературу выжали как лимон, что она целиком осталась даже не в 20, а в 19 веке. Как же можно так говорить? – недоумевает Путин. Да, писателей такого масштаба, как великие скрепы XIX века, в России больше нет. Но их и в мире нигде нет. И русская литература никогда не исчезнет – великие скрепы XIX века не дадут ей исчезнуть! И какая же она подстилка? Совсем она не подстилка, а самая яркая звезда навсегда в русском небе! И кто же выжал русскую литературу? Русская литература, вечная кольчуга России, сама выжмет как соковыжималка всех врагов России.

И насчет тяжелой русской жопы Путин тоже со мной не согласен. Нет у русских никакой тяжелой жопы! Жопа не тянет русских книзу. Русские динамичны, мобильны и подвижны. Они всем интересуются. Тяжелая русская жопа – миф.

Путин словно бы извиняется. Он сам многим недоволен в России. Но снова и снова он повторяет, что Россия может быть только такой и ее надо принимать такой, какой она есть.

Не надо насиловать душу России. Душа России никогда не примет западной демократии и п…ра. Душа Росси не против западной демократии и пидора. Душа России только против того, чтобы западная демократия и пидор влезли к России в душу и находились в душе России! Чтобы пидор и западная демократия резвились на необъятных просторах России! И для западной демократии, и для пидора лучше быть подальше от души России. На необъятных просторах России западная демократия и пидор потеряются, заблудятся и исчезнут.

У Путина нет сомнений в мировой роли России. Будущее мира – в русских руках и русской душе. Русский восход уже совсем близко. Только Россия сможет отделить все хорошее, что сделало человечество, от того, что человечество сделало плохого. Современная техника, разные там дорогие часы, машины и прочее – это хорошо. Они войдут в русский рассвет над миром. А вот западная демократия и пидор – это плохо. Они в русский рассвет над миром не войдут.

Но ведь все западные инновации невозможны без демократии и пидора, – говорю я.

Почему невозможны, – удивляется Путин. Возможны. Только надо уметь их отделить. Инновации – в одну сторону, а западную демократию и пидора – в другую. Все возможно.

Сейчас Путин за Россию спокоен. Сейчас у души России мощный заслон перед западной демократией и пидором. Но что будет дальше? Могут упасть цены на нефть. Могут быть и разные другие кризисы в экономике. И тогда душа России, не выдержав искушения, впустит в себя западную демократию и пидора.

Надо сделать все, чтобы этого не случилось.

Путин прав. «Во поле березонька стояла» лучше западной бюрократии и пидора. Чтобы быть вместе со всеми, это надо принять и жевать имперскую жвачку.

Без этого быть вместе со всеми и жевать имперскую жвачку невозможно…

Публикация Нинель Яркевич 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое