Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество

Путешествие из Санкт-Петербурга на Соловки

Путешествие из Санкт-Петербурга на Соловки

Тэги:

Утро в Кижах было прекрасное. Солнце стояло высоко в небе, несмотря на восемь утра. Его свет заливал изумрудную зелень острова. Собор сиял. Серо-голубая онежская вода искрилась и плескалась у борта яхты. Искупавшись, мы сели завтракать. В это время издалека послышался стрекот летевшего за нами вертолета. Он сел недалеко, метрах в трехстах от берега. Мы поднялись на борт и полетели.

 

Летчики сказали, что пока погода хорошая и мы, бог даст, меньше чем за два часа долетим до Соловков. Вертолет дал круг над Кижами, мы взглянули на собор с неожиданного ракурса и полетели на северо-восток, к Белому морю. Перед нами открылась нескончаемая равнина, покрытая непроходимыми лесами, вся в частых пятнах озер и болот. Если говорить о соотношении воды и суши на всем пространстве, насколько хватает взгляда, то примерно пятьдесят на пятьдесят. То, что с земли воспринимается вполне нормально, как суша с вкраплениями воды, с высоты птичьего полета выглядит как нескончаемое озеро с огромным количеством островов, соединенных в длинные цепочки.

В голове крутится старая песня Майи Кристалинской:

…Белая ночь
Опустилась безмолвно на скалы.
Светится белая, белая, белая ночь напролет…
И не понять,
То ли в озеро небо упало,
И не понять,
То ли озеро в небе плывет.

Долго будет Карелия сниться.
Будут сниться с этих пор
Остроконечных елей ресницы
Над голубыми глазами озер.

Мы летим над Беломорканалом. Он представляет собой короткие рукотворные желоба, пробитые в гранитных перемычках между длинными озерами. В тех случаях, когда уровень соединяемых озер разный, у края желоба стоит шлюз. Казалось бы, все так просто. Сколько их там, этих перемычек, нужно, чтобы дойти до Белого моря? Десять? Двадцать? Тридцать? Больше разговоров.

Наверное, так думали удалые опричники Усатого Джо, летая над этими краями на аэропланах и делая пометки в своих блокнотиках. Очаровательное соединение абсолютного непрофессионализма с девственной аморальностью. Типа, а мы сейчас сюда нагоним всех этих поэтов, профессоров, эсеров там разных с кадетами – контру, одним словом. Вот пусть и копают. Это им не в кабинетах чаи гонять да в бумагах копаться. Небось, на свежем воздухе поработают – не подохнут, дармоеды. А подохнут, туда им и дорога, эксплуататоры трудового народа.

Пригнали сюда несколько сотен тысяч людей, прежде всего, конечно, никаких не дармоедов, а раскулаченных обычных крестьян со всей России. Поселили их в палатках и заставили копать канал в сплошном монолите гранита. Шесть месяцев – лютая зима. Все остальное время – дожди, а когда их нет, то жуткая свирепая мошка, съедающая привязанного к дереву человека за ночь. Ни экскаваторов, ни бульдозеров, только кирка и тачка. Даже взрывчатки и то в обрез. Это такой был энкавэдэшный шик – чтобы все орудия труда зэки изготовили сами из подручных материалов.

Соловки

Четыре тысячи лет человеческого прогресса были выброшены на помойку. В XXвеке люди, гомо сапиенс, ни в чем не повинные земледельцы, соль земли русской, опора и гордость нации, трудились как при строительстве египетских пирамид. Ну и смертность на этой стройке тоже, конечно, была как в те, хеопсовские времена. Что уж тут говорить, тысячи людей сгинули здесь, как и не бывало. От болезней, от холода, от голода, от непосильной работы. Да и от вертухайской пули, конечно. Как без этого.

Сталину канал не понравился: он получился узкий и неглубокий. И стоит он заброшенный с тех пор, фактически никому не нужный. Ну-ка, Геннадий Андреевич! Оправдайте-ка эти жертвы. У вас это так лихо получается. Я прямо заслушиваюсь. Тут у нас что, оборонный щит или металлургическая база? Или в этот раз ошибочка вышла? Тогда мы их запишем по графе «При решении грандиозных задач ошибки неизбежны». Есть у коммуняк и такая графа, по которой они тоже списывают убитых ими людей.

Тем временем, пока я предавался таким вот «элегическим» размышлениям, глядя на бесконечные просторы Карелии, мы летели все дальше на север. Постепенно небо затянуло тучами, они стали опускаться все ниже и ниже, и вертолет фактически прижало к вершинам деревьев. Дальше лететь было нельзя. С земли дали команду садиться в городке Сегежа и ждать погоды.

После приземления я спросил у командира экипажа, сколько нам здесь стоять. Он пожал плечами и сказал, что не знает. «Так ведь может получиться, что мы и до Соловков не долетим!» – воскликнул я. «Может», – философски ответил наш командор. Его спокойствие мне было понятно. Что ему: солдат спит – служба идет. За вертолет мне все равно платить. А долетим мы или нет, это не его забота. Да и не может он лететь в такую погоду, хоть бы даже и хотел. Его ведь могут лишить лицензии.

Я начал психовать. С одной стороны, я понимал, что виноватых в этой ситуации нет. Но с другой – меня дико душила жаба за бессмысленно потраченные деньги. И самое главное, что полет невозможно перенести, допустим, на завтра, поскольку фрахт яхты нельзя продлить. Я знал, что она уже зафрахтована дальше и ее нужно вернуть в Питер в назначенный срок.

Нет, это решительно невозможно, чтобы я, в кои-то веки выбравшись на Русский Север, находясь в сорока минутах лета до Соловков, не смог на них оказаться! Это ведь теперь будет занозой сидеть у меня в сердце, и для того, чтобы ее вытащить, нужно будет снова выбираться в эти края из Москвы, выкраивать время, планировать поездку и т. д. Ужос, как сказали бы интернет-падонки.

Но примерно через час после вынужденной посадки погода начала улучшаться и нам дали «добро» на взлет. Воодушевленные, мы расселись по местам и с нетерпением стали ждать встречи с Соловками. Жажда этой встречи стала еще острее после того, как мы почувствовали угрозу ее отмены.

Берег Белого моря оборвался не сразу, а еще долго тянулась какая-то мешанина из заболоченной равнины, торчащих из нее скал и вполне уже себе морской поверхности. Но потом все-таки началась чистая вода. Мы стали снижаться. Впереди лежали Соловецкие острова. Внутри меня все задрожало от предчувствия встречи с чем-то необычным и грандиозным. Такое у меня иногда (очень редко) бывает и никогда меня не обманывает. Не обманула меня такая особая дрожь и в этот раз.

Соловки

Мы сели на взлетную полосу, построенную еще во время Великой Отечественной для английских самолетов. У них был здесь промежуточный аэродром, через который они перегоняли истребители для Красной Армии. Полоса совсем недавно была выложена металлическими пластинами, скрепленными друг с другом через специальные пазы. Летчики сказали, что такая полоса может принять и средней величины самолет. Военная штучка, собирается легко, прямо на земле, служит долго, сносу нет: не хуже бетонной. Погрузившись в микроавтобус «уазик», мы поехали к монастырю. Через тучи выглянуло солнце, дождик прекратился, стало веселее. Буквально через пять минут мы были у стен обители.

Вот они, стены Соловецкого монастыря. Я подошел ближе и стал смотреть на огромные валуны, из которых сложена крепость. Здесь я опять дежурно восхищусь упорством строителей, хоть я уже, наверное, надоел с этим. Из номера в номер пишу одно и то же: сколько труда, какое трудолюбие, куда все это подевалось… Нет, ну серьезно! Может, это я один такой лентяй, что такие примеры трудового подвига производят на меня столь сильное впечатление. Я не могу отделаться от мысли, что это какие-то инопланетяне прилетели, построили и улетели. Иначе как? Объясните мне, как огромные валуны, величиной с «жигуленок», они вырвали из чавкающей жижи болота, притащили сюда да еще и взгромоздили на трехметровую высоту? Непостижимо.

Существует предание, что монастырские стены были построены пленными татарами после взятия Казани Иваном Грозным. Будто бы царь послал игумену пятьсот татар как подарок, и те строили крепость, пока не померли от непосильного труда. Такой вот рабский труд. Опять Египет вспомнился чего-то… Но историки говорят, что каменные стены были возведены существенно, лет этак на пятьдесят, позже. Вот и пойми: кому верить?

Стены, сложенные из валунов, суровы и неприступны. Монахи тверды и непреклонны. Во времена Грозного игуменом здесь был Филипп Колычев. Став митрополитом Московским и всея Руси, Филипп требовал от царя отмены опричнины и отказал ему в благословении. Никакие уговоры не действовали на упрямца. В конце концов задушил его Малюта Скуратов подушкой. Вот такая твердость воспитывалась здесь. Железная. Нечеловеческая. Теперь Филипп Колычев причислен к лику святых.

Еще говорят, что на Соловках Борис Годунов зарыл клад. Так его до сих пор найти не могут. Вообще у царей с Соловками были какие-то особые отношения. Монастырь с самодержцами разговаривал на равных, даже грубовато, а цари вечно заискивали, пытались к себе расположить, одаривали. Это и понятно: монашеский подвиг в этих местах был бесспорен. Сюда даже деловую древесину нужно было везти из Архангельска, поскольку местные деревца росли чахлыми, маленькими, кривыми и в дело не годились.

Но монахи умели выпаривать соль, ловить местную селедку, выращивали коров, строили теплицы. Тут бурлила наполненная трудами и молитвами жизнь. Жизнь честная, прямая, бескомпромиссная. Как царю не бояться этих людей? Да каждый из них сотню придворных говнюков стоит. С ними хоть поговорить можно. Они тебе прямо скажут, что плохо, что хорошо, а не будут поддакивать, как эти московские лизоблюды. В те времена цари еще понимали, как это важно – услышать про себя правду.

Соловецкий монастырь. Соловецкие острова. Соловки. Как густо здесь замешана вся русская история. Какие только выверты не выкидывала она в этом месте! Вот, например, Степан Тимофеевич Разин, еще до того как возглавил бунт и поход на Москву, был на Соловках, много молился, о чем-то долго разговаривал с монахами. О чем он думал, о чем говорил, на что подвигли его монахи? Поди, знай… Только вскоре заполыхало Московское царство и с Волги пошли казаки и черные люди на столицу, с царем потолковать. А, например, всех монахов в Астрахани Разин казнил лютой смертью. Так-то славненько помолился Степан Тимофеевич на Соловках.

Потом, после разгрома восстания, здесь прятались от царского гнева бежавшие разинцы. То есть именно здесь соединились казачья и поморская традиции свободы. Тут уж даже у «тишайшего» Алексея Михайловича терпение лопнуло. Именно здесь было то самое «соловецкое сидение», жестоко подавленное царскими войсками. Здесь был центр раскола – последний всплеск сопротивления удушающей власти Москвы. Пугачев – это уже не то. Ему для войны против Екатерины понадобилось назвать себя царем. А этим – нет. Они не выдумывали себе биографий. Они были последними, кто считал, что по рождению имеют право возражать царю.

Соловки Понял он, что не задарить этих людей, не заставить их замаливать его грехи. Не продадут они свою веру и свою свободу, не отдадут право первородства за чечевичную похлебку. И разинцев, и монахов, и беглых стрельцов – всех казнили. Опустела обитель

 

А через двести лет Некрасов напишет стихи, которые народ признает своей песней:

Господу Богу помолимся,
Древнюю быль возвестим.
Как в Соловках нам рассказывал
Инок честной Питирим.

Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр-атаман.
Много разбойники пролили
Крови честных христиан.

Много богатства награбили,
Жили в дремучем лесу.
Сам Кудеяр из-под Киева
Выкрал девицу-красу.

Днем с полюбовницей тешился,
Ночью набеги творил.
Вдруг у разбойника лютого
Совесть Господь пробудил.

Бросил своих он товарищей,
Бросил набеги творить.
Сам Кудеяр в монастырь пошел
Богу и людям служить.

Господу Богу помолимся,
Древнюю быль возвестим.
Так в Соловках нам рассказывал
Сам Кудеяр-Питирим.

 

Такие вот поэтические ассоциации: казаки-разбойники, соловецкие монахи и кровь честных христиан…

Жестоко подавил восстание московский царь. Понял он, что не задарить этих людей, не заставить их замаливать его грехи. Не продадут они свою веру и свою свободу, не отдадут право первородства за чечевичную похлебку. И разинцев, и монахов, и беглых стрельцов – всех казнили. Опустела обитель. Александр Городницкий написал про это песню «Соловки»:

 Осуждаем вас, монахи, осуждаем,

Не воюйте вы, монахи, с Государем,

Государь у нас помазанник Божий,

Никогда он быть неправым не может.

 

Не губите вы обитель, монахи,

В броневые не рядитесь рубахи,

На чело не надвигайте шеломы,

Крестным знаменьем укроем чело мы.

 

Соловки не велика крепостица,

Вам молиться пока да поститься,

Бить поклоны Богородице Деве,

Что ж кричите вы в железе и гневе.

 

Не суда ли там плывут, не сюда ли,

Не воюйте вы, монахи, с Государем,

На заутрене постойте последней,

Отслужить вам не придется обедни.

 

Ветром южным паруса задышали,

Рати дружные блестят бердышами,

Бою выучены царские люди,

Некому из вас пощады не будет.

 

Плаха алым залита и поката,

Море белое красно от заката,

Шелка алого рубаха у ката,

И рукав ее по локоть закатан.

 

Шелка алого рубаха у ката,

И рукав ее по локоть закатан.

Враз поднимется топор, враз ударит...

Не воюйте вы, монахи, с Государем!

 

Но все раны если не убивают, то заживают. Прошло какое-то время, прислала патриархия нового игумена и новую братию. Опять задышал Соловецкий монастырь, уже в никонианском чине. Рос монастырь, креп. Но все равно слишком тяжелая здесь была жизнь. Мало кто выдерживал. Тут шел такой отбор, что как говорится, Дарвин отдыхает. Поэтому монастырь по числу братии был небольшой, меньше Валаамского в несколько раз.

Соловки

Много всяких историй порассказали нам. И про соловецких узников, среди которых был даже последний гетман Запорожской Сечи. И про то, как в Крымскую войну прибыла сюда английская эскадра, так монахи из пушек так жахнули, что англичане решили убраться подобру-поздорову. Про то, что в начале ХХ века здесь были построены гидроэлектро– и радиостанции.

Брожу по монастырскому подворью. Захожу в Спасо-Преображенский храм. Смотрю на новый иконостас. Спускаюсь в казематы, где томились царские узники. Поднимаюсь в стороженные башни, где старинные пушки смотрят на море в ожидании вражеских кораблей. Всюду идет работа. Стучат молотки и топоры, работает бетономешалка. Везде что-то штукатурят, подмазывают, подкрашивают, реставрируют. Похоже, выделены серьезные деньги на восстановление обители. Кроме строителей по двору ходят монахи. Лица сосредоточены, одежды черны, взгляд – в землю.

Да… Хочешь, не хочешь, а надо рассказать про СЛОН. Надо? А кому надо-то? А? Кто хотел – тот знает, а кто не хотел – тому вообще все до феньки. Брожу по экспозиции о Соловецком лагере особого назначения (СЛОН). Интересно! Сначала чекисты разграбили монастырь, сперли все золотые украшения, старинную библиотеку, иконы, драгоценные камни и ювелирку, а потом сожгли монастырь дотла, чтобы ревизоры не обнаружили пропажу. Когда местные крестьяне кинулись тушить пожар, чекисты (холодная голова, горячее сердце и чистые руки) начали по ним стрелять, чтобы, не дай бог, те не умудрились все потушить.

Потом был лагерь. Как объяснить масштабы? Ну, вот, например, так. За все дореволюционное время, то есть за четыреста лет, на Соловках было примерно триста узников. В одну февральскую ночь 1923 года чекисты расстреляли здесь триста человек. Адепты чекизма говорят: «Да бросьте вы про соловецкие ужасы рассказывать. У зэков тут даже драмтеатр был! Они тут научные статьи писали!» Да, было. Правда. Только причем здесь вы, господа чекисты? Это же не вы создали здесь условия для самовыражения. Это люди, находясь в чудовищных условиях, не потеряли человеческий облик. Это их подвиг, что среди таких животных, как вы, они остались людьми. А ваши подвиги известны: привязывание на ночь к дереву, чтобы к утру съели комары, холодная смерть в карцере на Секирной горе, решение парторганизации лагерной администрации, что для экономии патронов зэков нужно рубить топором или ломом.

Горький, сука, восхищался Соловками. Как, мол, все правильно. Идет перевоспитание. Жалкий, ничтожный сластолюбец. Sic transit gloria mundi. Такой вот у краснопузых был буревестник.

Единственное здание на острове, к которому строители не притрагиваются – это бывшее здание лагерной администрации. У него уже нет крыши, вместо нее растут кусты. Монастырь, которому уже пятьсот лет, выглядит новее говенной сталинской постройки. Стоит это здание на отшибе, вдалеке от монастырских стен, чтобы не испоганить прекрасного вида на храм и кремль. Так им и надо.

А в начале 30-х казалось, что все будет наоборот. Залитое электрическим светом здание администрации, где смех, аккордеон, выпивка, девушки в крепдешиновых платьях под патефон отдаются удалым энкавэдэшникам в синих галифе. А напротив холодные массивные монастырские здания-бараки со следами чудовищного пожара, где ютятся ученые и инженеры вперемешку с крестьянами и дипломатами.

Прошел монастырь и это испытание. Что-то его еще ждет? Ведь пока стоит соловецкая твердыня – русская история продолжается. Русская история продолжается не потому, что есть Московский Кремль, а потому, что есть Соловецкий. Такой вот у меня символ веры.

Но солнце покатилось к закату, мы подошли к берегу, помочили ноги в соленой воде студеного моря, а потом сели в вертолет и полетели обратно в Кижи.

 

Фото автора

Опубликовано в журнале «Медведь» №115, 2007


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое