Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Почему мы ее не знали? Рассказ Надежды Ажгихиной

Почему мы ее не знали? Рассказ Надежды Ажгихиной

Тэги:

 

В ковидном бреду, когда границы между явью и инобытием растворяются, оживают лица и голоса, которых уже давно нет, и сознание продолжает незаконченные с ними разговоры. Сын, доктор, объяснил это вполне научно: такова природа вируса, он возбуждает мозг больше, чем обычный грипп, и общение с покойниками или просто видения в духе Дали и Магритта — это норма. Не знаю. Может быть, так и есть, а ненормально  как раз то, что память сердца ничуть не лучше памяти рассудка, и быстро стирает, как на песчаном пляже, даже самые важные когда-то знаки. Ковид просто корректирует наше несовершенство.

Чаще других в эти дни я  видела в моих  бывших однокурсников, Сашу Авдонина и Сашу Бродского, мужскую половину нашей тогдашней неразлучной четверки. Они приходили ко мне почти каждую ночь, которую я не вполне, прочем, отличала от дня, и  каждый раз это была радостная встреча.  Хотя никак не могу вспомнить, о чем именно мы говорили. Когда-то, в позапрошлой жизни, мы звали их для краткости Саша А. и Саша Б., так придумала Майка. Сама Майка в наших встречах отсутствовала.  Зато с нами была Натка Полонская. Та самая, из Питера, с Фонтанки.  О чем говорили с ней, тоже не помню. Но  не отступающее чувство вины за что-то, что мы могли, но не сделали, остается. Хотя что мы могли для нее сделать на самом деле?  И почему, почему мы ее совсем не знали?

 

Майская поездка в Питер в конце второго курса полностью перевернула нашу жизнь.. На Фонтанку, в ту самую квартиру, мы попали случайно. Адрес Саша А. получил от  соседа, неформального  художника Дрю, и слова, которые надо было сказать, как только нам откроют дверь. Что мы от Топа и Мокасея. Это было настоящим спасением — наша очередная вылазка  висела на волоске, так как Майкина бабушка, милостиво принимающая нас вот уже почти два года, загремела в больницу с переломом шейки бедра, а тетя наотрез отказалась дать ключ от ее комнаты в коммуналке на Литейном. Это грозило катастрофой — без поездки в Питер очередной выпуск нашего тайного альманаха  «День дна» не имел никаких шансов родиться. Это была больше, чем традиция, сложившаяся уже на первом курсе, это был непреложный закон. В Питер — и никак иначе! Приближающаяся сессия нас не пугала, мы уже успели освоить азы общегуманитарного подхода к сдаче любого предмета, вне зависимости от массива информации и лекций, Саша Б. имел к тому же репутацию эрудита, победителя всех институтских олимпиад, помимо невероятного количества дат, имен, цитат и сюжетов он знал, как незаметно направить внимание экзаменатора в нужное тебе русло, и успел нас этому научить. Была весна, в Москве зеленели деревья, набухали почки сирени, настоящие звуки и запахи весны еще не проснулись, но предчувствие их волновало не меньше. Май!

Дверь в нужную нам квартиру выходила прямо до двор, это мы поняли, когда свернули в арку, во дворе громоздилась арматура, какой-то строительный мусор, пахло плесенью, в углу, рядом с обнажившейся кирпичной кладкой тянулся к свету чахлый кустик сирени, едва успевший выбросить первые листочки . Нам открыла сонная девица, на ходу натягивающая футболку на голое тело. Мы сказали нужные слова. Она ничего не ответила и пустила внутрь. В полумраке мы увидели две незастеленные кровати, фортепиано, на котором алел разметавшийся шелковый халат с райскими птицами, огромную пальму, в горшке которой теснились переполненные окурками пепельницы, аккуратно сложенные в углу стопкой ноты, на них — недопитая бутылка виски из «Березки».

— Марго, еще четыре кофе, — крикнула девица, голос у нее оказался звонкий и красивый, — кидайте все в прихожей, сейчас познакомимся.

Огромная рыжая тетка привезла откуда-то столик на колесиках, кофейник, буханку хлеба, из маленькой двери сбоку появилась еще одна девица очень маленького роста, ловко прибрала постель, превратив расхристанные лежбища в строгие диваны, оттащила наши рюкзаки в другую комнату, и погрузилась в кресло по-турецки, закурила тонкую сигарету с мундштуком.

Хозяйку звали Крис, у нее были необыкновенной синевы глаза и красивые руки, она грациозно стряхивала пепел прямо на кусок хлеба, — «яичница по-студенчески». Крошечная девушка, Верунчик, вместе с ней поступала в театральный, про Марго мы так и не поняли, все ждали какого-то Стаса, который должен скоро прийти и принести портвейн. Мы понемногу привыкли к полумраку — оказалось, самая большая комната не имела окон, свет попадал из кухни, люстры тем не менее не было, какие-то кривобокие торшерчики по углам не могли полностью преодолеть сумеречность обстановки, прокуренной так, что даже у привычных, как нам казалось, к многому, скоро заслезились глаза.

Оказалось, дом, куда мы попали, — не просто аварийное жилье, подлежащее скорее сносу, чем реконструкции, но настоящий памятник истории, связанный с именем Пушкина, — пристройка особняка, в котором когда-то собиралось литературное общество «Сверчок», в пристройке тогда жила прислуга. В советское время пристройку разгородили на несколько квартир и две комнаты дали деду Крис, энкаведешнику, перед самой войной, а в блокаду он расстреливал «врагов народа», людоедов и паникеров, был сам потом расстрелян и позже реабилитирован. Крис подливала в кофе остатки виски, говорила не останавливаясь, — квартиру уплотняли, жили три семьи, все стукачи, мерзавцы, говорили, ели обессилевших детей в блокаду, бросали в суп живых мышей, Крис помнит, как ее пугали, что сварят вместе с мышами, а мыши дергали лапками и пищали, когда их бросали в варево, так тоненько... Суки, суки!! — Она вдруг зарыдала, раскачиваясь, закрыв лицо руками, Марго бросилась ее успокаивать. Мы пошли гулять.

 

Наша компания — Майка, я, Саша А. и Саша Б. — возникла в первую неделю учебы, как-то сама собой. С Сашей Б. Мы когда-то занимались у одной репетиторши, Саша А. оказался его одногруппником, с Майкой мы разговорились у объявления с результатами экзаменов под дождем во дворе института и с тех пор не расставались. Может быть, потому, что мы все чувствовали себя немного чужими на курсе. Никто не видел себя будущим педагогом. Саша А. уже пытался поступить на филфак, не набрал баллов, лежал полгода в «Соловьевке», получил диагноз, освобождающий от армии, но перечеркивающий путь в университет. Саше Б. мешал стать искусствоведом «пятый пункт», Майкин отец-«цеховик» отбывал наказание. Меня убедила поступать в педагогический учительница литературы, точнее, ее подруга-переводчица и исследовательница «серебряного века» из ИМЛИ. Она считала, что образование лучше получать там, где меньше пафоса и идеологии. Оказалось, что оба Саши также увлечены «серебряным веком», а Майка знает наизусть два собрания «Чтеца-декламатора», хранит дома подборку «Нивы» и первые издания Мандельштама, что бабушка ее, в прошлом машинистка, знакома с Лидией Гинзбург и ездила в ссылку к Бродскому… Мы с Майкой почти каждый день возвращались с занятий пешком — по Метростроевской, мимо Музея изобразительных искусств, Манежа, до Проспекта Маркса. Иногда — до Детского мира, иногда, наоборот, сворачивали раньше, на Арбат, петляли переулками…

Я жила у Савеловского вокзала, Майка — в Сокольниках, я — с родителями, Майка — с матерью и братом, обе в малогабаритных «двушках», с крошечными кухоньками, куда не торопились возвращаться. Куда интереснее было шагать по центральным улицам, повторяя любимые строчки, делиться сомнениями, вместе пытаться понять таинственный мир новых взаимоотношений и себя самих… Я была тощая и длинная, сутуловатая, Майка — невысокая, пышногрудая, кудрявая, с огромными карими глазами, в грузина-отца, но нас называли сестрами, и мы чувствовали себя как сестры, которых у обеих не было. Майка была немножко влюблена в «инопланетянина», равнодушного к женской красоте Сашу Б., я думала о Саше А., который то оказывал мне знаки внимания, то переключался на кого-то еще, и обе мы открыто и безнадежно любили Дрю, соседа Саши А., старше нас года на четыре, настоящего художника андерграунда, участника подпольных выставок, к тому времени уже отца близнецов, живущего в «открытом браке» с манекенщицей из Дома моделей на Кузнецком. Он нередко стрелял у Саши сигареты, рубль или два, иногда просил приглядеть за близнецами, когда нужно было днем отлучиться — в это время жена и теща были на работе.  У него собирались необычные люди— художники, от них веяло свободой — в одежде, в манерах, в словах, тут иногда читали вслух «Москву-Петушки» и «Чонкина», обсуждали акции «Коллективного действия», формулировали основные тезисы нонконформистских манифестов, мы отрывками слышали, но жадно впитывали все это… Нас влекло в этот мир неодолимо. Дрю великодушно не гнал нас, просил время от времени помочь по мелочам, чему мы были несказанно рады. Как-то он сказал, что мечтает изобразить маслом двух «голубых» в поцелуе на воротах школы КГБ. Или на стене российского посольства в Америке, и чтобы над их головами клубились вороны.

Вороны были его коньком. Самый знаменитый его холст — выставлялся несколько дней на Грузинской, откуда, впрочем, его быстро убрали, назывался «Воронье гнездо». И мастерская была заполнена вороньем в разных видах — стаи над городом, воронята на детской площадке выклевывают глаз у ребенка, вороний глаз над картой СССР, ворон, утаскивающий невесту из церкви…

Для нашего тайного журнала он придумал обложку — точнее, сама идея возникла благодаря Дрю, который, как обычно, меланхолически вращая в красивых пальцах зажигалку, проговаривал какие-то мантры, настраиваясь на очередную работу (помнится, тогда у него был заказ на коллаж для «Сельской молодежи» по случаю очередного Дня рождения комсомола), — он считал, что «видения» — так он называл свои абстрактные эксперименты — важно «пробормотать», тогда вылетевшие слова и звуки оживут и визуализируются. «День дня, — бормотал он — без дня, день бля, день блю, день блин, день дня, день дна, без дна, день дна …»

— А что, «День дна», по-моему, ничего?

Мы радостно согласились. Дрю был кумиром нашей компании, милостиво допущенной в святая святых. А мы тут — он обратился к нам четверым, привычно распределившимся на табуретках мастерской — об этом напишете в разных жанрах. И набросал эскиз — вороны летят в трубу, она изгибается вниз, как колено в раковине, внизу — пустота. Через неделю мы все, не сговариваясь, обменялись рукописями: Саша Б. написал рассказ об искателях Атлантиды, погружающихся в океан, гибнущих один за другим, но так и не достигших затонувшего мира, Саша А. — эссе о поэтике падения в «Петербурге» Андрея Белого, Майка — стихи о Черубине де Габриак, я — набросок о неудавшемся самоубийце-подростке… Так родился неподцензурный журнал «День дна», который стал центром нашей тайной жизни, заполняя дни и ночи почти два года. Это было не просто приключением, спасающем от душной действительности, навязчивой тоски обязательных предметов и тошнотворной пропаганды, — но истинным убежищем..

 

Мы вчетвером прошли по намеченному маршруту — Исаакий-Петропавловка, — Русский музей (выставка Ларионова, увы, закончилась), — Фонтанный дом — книжный, остановились в любимой пирожковой на Невском и направились назад на Фонтанку. Крис, распахнувшая дверь, сказала заплетающимся голосом — А все-таки Топ и Мокасей — это один и тот же! — и упала в объятия Саши А. В комнате бурлила жизнь. Мы втиснулись на диванчик у входа. Рыжий парень (как оказалось, тот самый Стас, которого ждали утром), не вынимая сигарету изо рта, пел Галича. Вскоре Саша Б. перехватил инициативу, взял гитару. «Пилигримы». Всеобщий катарсис. Наполнение стаканов. И тут — тут вошла она. Точнее, они. Тонкая, как свечка, в узеньком джинсовом комбинезоне и крошечной белой кофточке с короткими рукавами, белокурый венчик волос я ля сессон, и невероятные, совершенно прозрачные светлые глаза. За спиной у нее материализовался бритый бугай. С их появлением что-то изменилось в пространстве. Саша Б. поперхнулся на полуслове. И все прочие как будто остановились, выдохнув на минуту, освободив пришедшим место. Они примостились на пуфике рядом с нами, девушка благосклонно приняла стакан портвейна, аккуратно снимала пятерню спутника со своего бедра, сопровождая это великолепной улыбкой, кивала в такт исполнению Саши Б., который смотрел на нее оловянными влюбленными глазами, как, впрочем, и все. Бугай рядом с ней, по мере выпивания, все активнее пытался обнять ее, и она все так же аккуратно снимала его пятерню с себя, внимательно прислушиваясь к отрывочному разговору. Что-то из сказанного Сашей А. ее заинтересовало, она неожиданно стала читать Софию Парнок низким глубоким голосом. Бугай стал тянуть ее в соседнюю комнату, кричать, что он заплатил заранее. Но ему вмазали, и он утих.�)p>

— Может, покурим? — предложила Натка (мы уже знали, как ее зовут).

Началось броуновское движение, Наткиного бугая утянула в соседнюю комнату Марго, Верунчик забивала в папиросы траву, откуда-то возникла крупная финка Арья в мексиканском пончо, Натка уже сидела у нее на коленях, народ приступил к употреблению. Я никогда не курила марихуаны. У меня не получалось.

-Я тебе вдую, не бойся, — Крис приблизилась ко мне. — Вдыхай! — и я отключилась. Последнее, что помню, — Натку в ореоле золотых волос, она смеялась и не могла попасть в рукав, кажется, они с Арьей куда-то уходили.

 

Очнулась я на лавочке, болело все, было холодно, в голове катался раскаленный шар. Саша А. держал мою руку, сказал, что я блевала всю ночь и пыталась от кого-то отбиваться.  На соседней лавочке лежала свернувшаяся клубочком Майка, Саша Б. дремал сидя. Мы побрели назад, на Фонтанку.

Оказалось, что мы ушли оттуда вовремя, — вечером нагрянула милиция, не из-за марихуаны (она быстро закончилась), а из-за Стаса: он накануне помочился на советский флаг в «Сайгоне», как будто в знак протеста против вторжения в Афганистан. Стаса повязали, у всех переписали документы, про нас никто не вспомнил. Крис собиралась в милицию, в строгой блузке и узкой юбке очень походила на учительницу младших классов. — Это было хулиганство, чистое хулиганство, — репетировала она. — Но в «Сайгоне» перепутали. Я должна им все объяснить. Они поверят. Выяснилось, что она знакома с начальником отделения («хороший мужик, но важно прийти и все уладить»).

В квартире ничего не напоминало о вчерашнем, даже запах марихуаны выветрился. Мы сели пить чай, после него сморило, я заснула в кресле.

Проснулась я от того, что читали стихи. Точнее, читал Саша Б., голос у него немного дрожал, чего никогда раньше не случалось. Он читал Бродского — Натке. Та сидела по-турецки на диване не шелохнувшись, вытянув длинную шею, на которой пульсировала голубая жилка. А Саша Б. смотрел на нее так, как никогда не смотрел ни на кого, и читал безостановочно — одно стихотворение за другим, как будто боялся остановиться, или боялся, что Натка исчезнет. Он не заметил, как я поднялась и на цыпочках вышла из комнаты.

На кухне Крис считала доллары, толстую пачку, делала какие-то заметки. Доллары я видела раньше только в кино.

— Все в порядке? — спросила я. — Со Стасом?

-В порядке. — Крис сложила пачку в конверт и спрятала среди пакетов с крупой на полке. — С этим (она кивнула на конверт) всегда будет в порядке — и зло засмеялась. Крупу она копила на передачу мужу в колонию.

 

Ночью, засыпая на полке плацкартного вагона «Красной стрелы», Саша Б. буркнул — следующий «День дна» будет о Прекрасной даме.

 Наверное, то был лучший наш выпуск. Майка погрузилась в творчество Софии Парнок, в литературном журнале  только что напечатали ее переписку с Цветаевой, Майка написала венок сонетов. Саша А. писал послания к Прекрасной даме, я — диалог с ней обычной современной девушки, Саша Б. — огромный трактат о Лолите, нас всех поразивший… На обложке он нарисовал символический портрет Натки. Работа заняла месяца полтора, все это время мы без конца говорили о Натке, о криминальной среде Питера, о материализующихся в питерском тумане мифах прошлого, о невозможности счастья… Мы все незаметно влюбились в нее, точнее в тот образ, который придумали.

— Ты думаешь, она берет деньги за секс? — спрашивала как-то Майка, когда мы курили на ее кухонном диванчике под радиатором. Майкина мать курила, так что дыма было нечего опасаться. — И мужчин? Или с женщин? Скажи, а ты могла бы полюбить женщину?

Я не знала. Я думала о том, что Саша А. не ночевал дома и не пришел на лекции.

 

Работа над номером заняла месяца полтора, помешала сессия, за это время образ нашей Прекрасной дамы обрел некую монументальность, отрешенность, мы пытались снова поехать туда, но получилось только у Саши Б. . Наш роман с Сашей А. после второго курса наконец увенчался совместным проживанием к квартире родителей, уехавших в отпуск.

Проснувшись рядом со мной после первой официальной совместной ночи, Саша А. блаженно потянулся, и сказал:

— Знаешь, что мне снилось? Что ты, я и Натка, все вместе, вот так…

И, заметив мое лицо, застыдил:

—      Ведь мы же должны все друг другу откровенно рассказывать?

 

Вернувшийся  из Питера Саша Б,  осунувшийся, измученный, рассказал, что видел Крис, даже встречался с ее свекром — профессиональным картежником, что муж Крис сидит за мошенничество и чуть было не загремел за валютные махинации, но вовремя кого-то сдал и откупился, что у Крис есть маленькая дочка, а Натка — ее кузина, безотцовщина, мать умерла, опекун-дядя заставил ее спать с ним, когда ей было всего двенадцать, она пыталась посадить дядю, но сама попала в детский интернат для малолетних преступниц, не смогла, как и Крис, поступить в институт, работает секретаршей в райисполкоме.

— И никакая она не лесбиянка, — завершая рассказ, заметил он.

— Ты уверен в этом? — недобро прищурясь, спросил Саша А.

— Совершенно. — гордо ответил Саша Б. и покраснел. — Она такая… Я ее спасу! — почти покричал он. — Я смогу!

Вечером Майка рыдала у меня в кухне, размазывая тушь по щекам.

— Я ее ненавижу, слышишь, ненавижу, я готова ее убить! Это все из-за нее! Ненавижу!

— Я тоже, — тихо вдруг сказала я

 

Наш «День дна», как и наше восхитительное братство-сестринство, как и все наше затянувшееся полудетство-полуюность, закончились враз и страшно.

Перед самым Днем рождения комсомола на курсе вдруг созвали внеочередное собрание. Начальник курса, Иван Андриянович Демин, подготовил зубодробительную обличительную речь против пособников империализма и сионизма. И главным героем ее стал — Саша Б.! А также наш альманах. Демин, вместе с ним парторг Бажов, маленький плотный человечек незапоминающейся внешности, в роговых очках, которого боялись все, включая преподавателей, руководили собранием. Демин говорил что-то немыслимое о том, что пока наши комсомольцы выполняют интернациональных долг в Афганистане, вражеская разведка не дремлет и совращает незрелые умы, что сионистские эмиссары завербовывают молодежь, снабжая подпольной порнографической литературой, и на нашем факультете завелся рассадник. Самиздат! Декадентские штучки! «Лолита!» Питерские проститутки и марихуана! Прославление распада и сексуальной вседозволенности! — кричал он. — И кто? Тот, на кого мы надеялись, кому оказывали доверие! Оказывается, подвергается дискриминации и уезжает в Израиль! Базов кивал и записывал. Комсорг курса, давняя поклонница Саши Б., Зинка Быстрицкая, выскочила на трибуну и оттарабанила что-то о позоре и предательстве и предложила исключить Сашу Б. из комсомола. Кто-то спросил насчет самиздата, тогда довольный Бажов достал тетрадку и стал цитировать из последнего «Дня дна», как раз эссе о «Лолите».

— Но этого мало, — сняв очки, добавил он. — Агенты влияния склонили к сотрудничеству неокрепшие души сокурсников, как выяснилось. — Майя Хакабазде, дочь, между прочим, расхитителя социалистической собственности, пишет об однополой любви, вот ее стихотворение «Белая птица», чистый декаданс. И это будущие педагоги? Воспитатели советских школьников? — он строго окинул взглядом аудиторию. — Не пройдет!

Саша Б. сидел белее полотна. Майка закрыла лицо руками. Аудитория потрясенно молчала. Саши А., как я заметила, вообще не было.

— Исключить обоих из комсомола — вклинилась Зойка. — Голосуем! Все за? Кто хочет высказаться еще?

— Я хочу — я подняла руку.

— Алина Иванова, знаем вашу бабушку, отличника народного образования, старую большевичку, хорошие семейные традиции, скажите, — одобрительно кивнул Бажов.

— Я против исключения. Я не считаю, что гордость курса Саша Бродский — враг и отщепенец, он талантливый человек. И он не хочет ехать в Израиль с родителями. И даже если бы хотел. — я не знаю, что на меня нашло. — Родители родителями, это не все значит. Моя бабушка, первая комсомолка и даже пионерка, вышла замуж за сына управляющего шахтами Михельсона, лишенца, он был инженером во время Шахтинского дела, и его бы расстреляли ни за что, если бы не брат бабушки, он работал в НКВД. Оказалось, дедушка ни при чем, он честно работал, всю жизнь был примерным коммунистом, получил ордена. А другой брат бабушки, герой войны, он вообще женился на вдове белогвардейца и воспитывал ее дочь, которая прошла всю войну зенитчицей и сейчас, между прочим, супруга помощника Машерова. Все решает сам человек! Саша — наш товарищ, он не хочет уезжать, он сделает славу нашей стране еще, он, наконец, может кого-то спасти! Не нужно его исключать!

Я почти кричала и видела, как кривятся лица парторга и начальника курса, Зойки, как подняла лицо Майка, как происходит какое-то движение в аудитории…

Собрание перенесли.

— Кто все-таки нас сдал? — спрашивала  меня  потом Майка. — Неужели он? И почему его не было? — Она говорила о Саше А. — почему?!

 

 Через два месяца я вышла замуж за молодого журналиста-внештатника, студента мехмата, который  пришел к нам  собирать информации для статьи для « Московского комсомольца» о нашем разгроме, статью так и не напечатали, но мы подали заявление в ЗАГС через неделю после знакомства. Началась совсем другая жизнь.  Сашу Б. все же исключили , правда не из комсомола, но из института. Саша А. стал секретарем комитета комсомола на общественных началах и готовился к свадьбе с Зойкой, об этом рассказывала Майка, но мы с ней мало общались,  я ушла в академку из-за трудной беременности, а она тоже выскочила замуж, за  курсанта училища погранвойск, и уехала  на окраину Москвы Потом, кажется,  куда-то в восточную страну, вместе с мужем.

 

Через восемь лет  после рождения второго сына мы отпросились у родителей и рванули в Питер – у  мужа там была конференция, в которой впервые  российские аспиранты участвовали вместе с западными  молодыми учеными.

На Невском, совсем недалеко от Гостиного двора, мы нос к носу столкнулись с парочкой — пожилой господин, с повадками эмигранта «первой волны», с тросточкой, и хрупкая блондинка, в шляпе с широкими полями, в темных очках. Она сняла очки — и бросилась мне на шею. Это была Натка. Она почти не изменилась, только тонкие неуловимые морщинки появились вокруг губ. Мы пошли вместе в «Асторию», потом гуляли по Летнему саду, пока у спутника Натки не отказали ноги, потом транспортировали их назад в отель… Все это время Миша наблюдал за ней, и я видела, как меняется его взгляд.

— Мне кажется, твоя знакомая скоро погибнет. — сказал он мне в гостинице, когда мы раздевались. — Не знаю, от наркотиков или от чего-то еще. Жаль.

Я вдруг поняла, как просто желать кому-то смерти. И ужаснулась себе. Это был 1999 год.

 

Совсем недавно по фейсбуку я получила запрос. Некая Майя Гонзалес из Оклахомы хотела со мной задружиться и спрашивала, помню ли я «День Дна» (Day of Hell). Это была Майка. Она приезжала в Питер с группой миротворцев и строителей новых мостов между народами России и США, основанной еще в годы «холодной войны», и приглашала меня выступить спикером. Я, конечно, согласилась, и мы встретились. Майка почти не изменилась, полнота не в счет — те же горящие глаза, кудри и горячий нрав. После заседаний мы пошли гулять по нашим старым местам, почти неузнаваемым — новые вывески, новые знаки. На памятной арке дома на Фонтанке — кодовый замок и знак известного банка. Никакой возможности заглянуть во дворик, нам памятный.

Мы пошли в ресторан «Астория» поминать друзей.

Саша Б. стал известным исследователем, искателем Атлантиды, получил международное признание и умер от инфаркта во время съемок очередной программы в Испании несколько лет назад. Саша А. стал известным филологом, издателем лучших книг по «серебряному веку», и умер от врачебной ошибки через полгода после Саши Б., в самом расцвете своей карьеры. С Зойкой он развелся, но не успел оформить все бумаги, так что все наследство досталось ей. С Сашей Б. они так и не успели примириться. У Саши Б. есть дети, в Израиле. А Натка — сказала Майка — она умерла давно, в 1999.

— Пойдем к ней, а? — предложила она.

И мы отправились.

Мы шли по кладбищу, мимо памятников известным и неизвестным, мимо могилы Ксении Петербургской, Майка шла уверенно и целеустремленно — откуда она знала путь? — и прибрели наконец на место. Строгая стела, и фотография в стандартном эллипсе — смеющаяся Натка, в костюме Арлекина, красно-желто-синие панталоны, красочный колпак, широта жеста — и радость и счастье, хлещущие через край…

Кто сделал этот памятник?

Почему мы ее такой никогда не знали?


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое