Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Репортаж

Письма оттуда. Тюремная поэзия

Письма оттуда. Тюремная поэзия

Тэги:

Часть первая. Поэтесса. МУЗА ПОПАЛА В ЖЕНСКУЮ ЗОНУ 

Вот – в женской колонии строгого режима отбывает срок поэт Любовь Небренчина. Сидит она, конечно, не за стихи – но за разбой.. Разбой – это когда к горлу приставляют нож и серьезно говорят: «А ну, отдавай деньги, не то зарежу».

«Люба – красавица, у нее вдохновенное и даже – нездешнее лицо. Она пишет хорошие стихи.» – в таких терминах выражается Людмила Альперн, верная поклонница поэтессы и первый литературный критик тюремного дарования. Разбор чужих стихов – вообще не главное занятие  Людмилы. По профессии она – правозащитница, помогает зекам. И вот однажды в кипе почты, которая идет из унылых зон России, она наткнулась на письмо с рифмованными строчками. Там была еще экзотическая идея – издать альманах тюремной поэзии; зеки, они же любят самовыражаться, а обстановка неволи располагает к отстраненному от суеты философствованию.

Ну, завязалась переписка, в результате которой жизнь Любы заметно изменилась. Во-первых, правозащитники вникли в уголовное дело поэтессы и помогли ей скостить срок аж на полтора года. Сказочная удача! – это ж все равно что уйти на дембель сразу после учебки. Во-вторых, вместо обтрепанных книжек про Ленина и про персонажей  мыльных опер, какими полны зоновские библиотеки нашей самой читающей в мире страны, Люба стала получать настоящие хорошие книги; да хоть того же маловероятного в местах лишения свободы Иосифа Бродского! Который был тоже, заметим, поэтом и тоже типа сидел.

В-третьих, и в-главных, из простой и безымянной зечки Любовь Небренчина стала-таки настоящим поэтом – настоящим в том смысле, что она наконец опубликовалась. В том самом альманахе «Тюремные хроники», который она же и составила! Она кинулась составлять новый выпуск, мучительно отбирая лучшее. Совершенно по-русски – не было бы счастья, да несчастье помогло...

А потом Любу помиловали. В последние дни отсидки поэтессу в неволе – в русле лучших традиций русской словесности – я и навестил.

Любовь Небренчина

 

Единство места – зона, единство времени – срок

Для начала пара слов про место действия. Женская колония в поселке Шахово под Орлом – даром что строгого режима – славится своей либеральностью. Кроме бедности условий, часто переходящей в нищету, там особенных тягот на первый взгляд вроде и нет. Начальнику колонии Юрию Афанасьеву на скудность хозяйства еще больней смотреть после того, как его свозили в Швейцарию и показали тамошние богатые тюрьмы, где на обед – это ж надо! – равиоли. Кто не знает, что это всего лишь пельмени, иной раз даже и без мяса, того это разит наповал.

Вообще Афанасьев –  человек добродушный, и открытый, и прямой, он не пытается выглядеть ни более умным, ни более тонким, чем есть. И это очень симпатично! Немаловажно и то, что сам он прежде был сельским учителем... Зечки его любят, называют Афоней и беспокоятся, когда в прохладный вечер он заходит в зону без кителя, – как бы не простудился... Такая деталь: полковник лично отвез стихи Любы в областную газету, где их и тиснули.

Приезжаешь в гости к Афанасьеву, идешь по его зоне... После прочтения в наших газетах множества экзотических рассказов про блатную романтику, наколки, понятия и поножовщину, про могучую темную лагерную энергетику странно видеть безответных тусклых женщин, робких, забитых, рано постаревших, унылых, в неяркой одежде. Какие у них интересы? Поесть досыта, курева добыть и чаю, выйти пораньше – впрочем, если есть куда. Тем интересней поговорить с человеком из их мира, у которого есть и другие, выходящие за пределы колючей проволоки интересы, который пытается мыслить и смотреть на колонию со стороны.

Нельзя, конечно, было рассчитывать на то, что Любу в колонии любят все, а черной завистью не завидует никто: это ж все-таки Россия, там же в зоне все тот же добрый наш народ! Вы и без меня знаете, как он смотрит на тех, кто не такой как все. «Арестантка она, и больше никто. Еще увидите, как она своих благодетелей ограбит, а деньги на наркотики пустит!» – и такое там, разумеется, мне говорили...

Когда я приехал, Люба была в медсанчасти – по причине легкого нездоровья. Меня впустили в кабинет врача, куда после привели и ее. Люба оказалась и вправду хороша – даже тут, в нищете, когда нет возможности себя ничем украсить, в обстановке настолько суровой, что даже мыла на всех не хватает. Говорили мы без свидетелей, так что беседа получилась.

 

«До Франсуа Вийона мне далеко»

– Люба! Я думал, вы что-то вроде Франсуа Вийона, принципиального идейного разбойника, которого преступления поэтически вдохновляли. А у вас в приговоре всего один эпизод, да и то какой-то невыразительный...

– Да какой там Вийон! А преступление – что? Оно и есть преступление. Тут смысл в том, что ты уже преступил некую черту...

– Значит, не было у вас упоения разбоем?

– Нет, совершенно! Какое там упоение! Это безысходность была, что ли... Там была квартирная хозяйка... Нет, не хочется об этом!

– 0'кей, не хотите – не будем, – отвечаю. Тем более что я в курсе подробностей, они банальны и скучны. – Ну, тогда коротко расскажите о себе.

– Я из Новокузнецка. Семья наша давно развалилась, у мамы – новое замужество. Я решила стать самостоятельной и для этого вышла замуж в 16 лет – по липовой справке о беременности. Я по-детски мечтала, что года за три тайком от мужа скоплю денег в Сбербанке, встану на ноги и разведусь. Муж был «афганец», нервный, поломанный. Все эти распри...  Через месяц я ушла. Работала в детском саду, после диспетчером, кастеляншей. Потом случилась трагедия с сестрой, и у меня начались наркотики. И вот она я – здесь.

 

«Нас судили, а ментов – нет»

– Вы помните подробности перехода из того мира в этот?

– Помню... Как же меня били на этой Петровке! Дубинками, ножкой от стула, сапогами. Били, били, а после на пять суток посадили в «обезьянник». Сижу там на лавочке, кровь с разбитой головы капает, внутриматочное кровотечение открылось... А моего подельника – изнасиловали. Нет, не в камере его опустили – а сами менты! После того, что с нами сделали, нам казалось, что мы уже сполна получили наказание и теперь нас должны выпустить. Но после был суд. Да, мы совершили преступление, но те милиционеры тоже ведь  уголовники! Однако нас – судили, а их – нет. Что нам хотели этим сказать? Что справедливости не бывает, так? ЭТО так меня гложет! Да почти всех бьют... В общем, в зону мы приезжаем все уже дерганные, мы тут все ненормальные.

 

Добыча радия в колонии

– Мне было бы интересно узнать, где, когда и при каких обстоятельствах вы стали писать стихи.

– Ну, у меня были на уровне первой влюбленности какие-то стишочки в 13-14 лет... А писать серьезно, так, что уже стала нуждаться в этом? Это в тюрьме началось. В Москве, в 6-м изоляторе на Шоссейной, его в народе называют Бастилией. Тюремная жизнь... Я там принялась ночами не спать, у нас по ночам были посиделки. Одну ночь не сплю, другую... Такое состояние чудное. И вот в голове что-то стало проясняться, проясняться... Потом пошло, пошло, какие-то строчки лезут. Дело в том, что мне и рифму-то не нужно подгонять! Бывает, что сама ложится хорошо. А бывает, не ложится; у тогда без рифмы обхожусь – как ляжет! Так вот я тогда написала стихотворение о родном доме...

– Вы много уже написали? .

– Шестьдесят или семьдесят.

– Они вам самой нравятся?

– Когда я их перечитываю месяца через два-три, многие мне не нравятся, я не люблю их, хочу их переделать, а люди говорят – ты что, это нормально, хорошо! Но мне кажется, все-таки надо отсеять, и тогда останется немного стихов.

– Расскажите про тюремный альманах.

– Я придумала собрать стихи тюремных поэтов. Набралось их немало, – но много бездарных! Даже ниже среднего уровня. Я первое время так огорчалась по этому поводу...

– Но ведь есть, наверно, и хорошие поэты в зонах?

– Конечно. Есть такой Абдурахманов Саша, он сидит в Иркутске. Безроднов Игорь – из Башкортостана, стихи его отличаются от других. Из Башкортостана вообще много пишут, они там почти все молодцы. Валерий Абрамкин, известный правозащитник, говорит, что тюремные стихи часто пишутся – в силу определенной специфики – шансонным слогом...

Всего на зонах набралось поэтов человек 60. У меня картотека со стихами, я выбираю, поправляю иногда – ну, бессмыслицу вычеркнешь, что-то свое внесешь, и если есть заряд, отправляю в Москву Людочке Альперн. Вышел уже один выпуск! Мне быстрей хочется второй. Очень много задумок. Мне часто верующие пишут:

«Сделайте журнал, чтоб восхвалять Бога в стихах!» Можно б и так, но пока нет средств.

 

Поэзия – тоже наркотик

– У вас. Люба, есть опыт приема наркотиков. И вот я вас хочу спросить как знающего человека: правда ли, что творчество – это как наркотик?

– С этим полностью согласна. Это как наркотик, действительно. Примешь наркотик – сразу полегчает. И тут похоже: выплеснешь что-то в стихотворение, и сразу такое облегчение, эйфория...

– А настоящие наркотики? Что вы о них теперь думаете?

– Это суррогаты... К ним прибегаешь, когда нет выхода в жизни. Наркотики заменяют смену настроений, заменяют любовь, семью. Это такое болото. Думаю, наркотики даны природой для какого-то лечения, расслабления. Люди же, не зная чувства меры, превращают это в увлечение, в привычки губительные...

– Расскажите, как говорится, о ваших творческих планах!

– С этим помилованием– у меня сейчас мысли вразбег. Но я знаю, что буду поступать в Литературный институт!

– Зачем?

– Мне это надо, действительно надо! Поднатаскаться, круг общения расширить, там ведь будут литературные люди. Только сначала школу закончу экстерном. Там нужны публикации... Я начала писать рассказы о зоне, о женщинах – про ужасное.

– А самое ужасное – что?

– Загубленность, что ли, душ, потерянность. Мало таких, которых можно назвать женщинами! Многие давно махнули на себя рукой, перестали себя уважать. Курят самокрутки, ходят непричесанные, в немыслимых одеждах... Я хотела тут устроить выставку рисунка. Но женщины какие-то апатичные, спрашивают: «А что нам за это будет?» Ничего им не надо... Безвольные загубленные существа! Я женщин тут такими увидела, я привыкла, что они именно такие и никакие больше. А есть такие, которые с виду – мужики, я их поначалу ужасно стеснялась! Заходишь в душ, в баню, а там они...

– А стихи у вас есть про тюрьму?

– Нет, не хочу, не люблю. Я пишу про свои ощущения в тюрьме, про безысходность, но не указываю, что это – тут. Может же и на свободе быть тоска...

– Дневник ведете?

– Да, но там... Очень откровенно. Если его публиковать, то только в сокращении.

 

Вроде давно все сказано про лагеря...

– Вам тут есть с кем поговорить?

– Из осужденных? Есть один-два человека, с которыми я общаюсь, но не больше. Рассказываю им какие-то свои секреты, надеюсь, они не выдадут. А остальные... Я в себе стараюсь больше копаться... Поэтому – стихи, поэтому – дневник; это выручает. А что ж время даром терять? Перебирать эту жизнь, вникать в ее мелкие интрижки? Тут свой мир... Одна другой насолила – идет обсуждение, как отомстить. Или зависть. Какая-нибудь вещь или просто факт, что кому-то помогают с воли, – все может стать предметом зависти со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мы же какие? Всем завидуем! Бабы есть бабы... И болтушки страшные. Поэтому подальше, подальше от этого, чтоб не засосал этот быт, эта жизнь. Если я смотрю нормально на этих людей и не удивляюсь, это уже значит, что меня засасывает...

– Расскажите про самый красивый, самый благородный поступок в колонии, свидетелем которого вы были.

– Самый благородный? Я просто теряюсь... Ну, бывает, что человеку освобождаться не в чем, и кто-то ему отдает свою одежду: на, возьми ради Бога и иди... Не часто, но иногда такое бывает бескорыстно.

– А самые неблагородные поступки – какие были?

– Я такие назову. Приезжал к нам батюшка из местной церквушки. Так у него здесь украли крест. Нашли потом, но все равно... А второй – такой. Приезжали к нам дети из интерната, с концертом, привезли гостинцев для женщин. Так наши за конфеты чуть не дрались, вырывали друг у друга из рук!

А однажды поймали крысу (крыса – зек, который ворует у своих), она полотенце из сушилки своровала. Надавали ей скопом, как свора. И к телефону – дежурному докладывать, чтоб воровку закрыли (отправили на строгое содержание)... Я говорю: что вы делаете, вы же ненавидите ментов, которые вас посадили, а теперь сами человека сажаете! Зачем сажать? Можно ее заставить дежурить весь месяц или остричь наголо, так иногда делают. Нет – позвонили, сдали, посадили...

– У вас тут, похоже, изменился взгляд на человека...

– Да, да. Я не знала, что человек способен на подлость и предательство из-за своей мелочности. Не думала, что люди бывают настолько ничтожными, вот и все, Да, все мы в той или иной степени корыстолюбивы – но до такой  степени! Тут на каждом шагу – предательство...

– Операм закладывают?

– Да тут к ним очередь! У них очень много работы! Я вижу, я же живу в этом! Вот у оперативников висят плакатики: «Запомни сам, скажи другому: дорога к куму – дорога к дому». «Чем с ворами чифир пить – жижицу вонючую,   лучше в оперчасть вступить – партию могучую». «Отсутствие взысканий – не ваша заслуга, а наша недоработка». Меня такие вещи смешат. Я сама попадала под этих оперов, на меня доносили – из зависти. Оперативники-мужчины в отношения лезут, в таких грязных вещах копаются, – ну нельзя так! В зоне же однополая любовь, это очень широко распространено, половина женщин – такие. Ссоры начинаются: «А пусть она вернет мне мою рубашку!» От ревности они себе вскрывают вены...

– И что, такая любовь – помогает?

– Природа своего требует... Но плохо, что это на зонах запрещено! Если б свободно, они бы не прятались по туалетам, не боялись бы ночами дежурных, не занавешивались бы шторками.

– Тут у вас много убийц. Они действительно страшны? Будут дальше убивать?

– Думаю, будут. Психика-то у них нарушена. Есть такие опустившиеся люди, по которым видно: еще сядут точно, и опять за убийство. Вот одной сосед сказал, что перестал ее уважать, так она схватила нож и убила. Говорит, что она  санитар общества. А есть бытовики, они и не страшны на самом деле. Вот у нас сидит бабка, ей за 60. Семь лет получила: убила человека топором. Она была уважаемый человек, все у нее в порядке – работа, семья хорошая... Один парень на воле ее  изнасиловал. Она рассказывает: «Вот он меня насилует, а я думаю: что ж ты делаешь, подлюка, щас же я тебе, заразе, всю башку размозжу!» А судья говорит: «А, так ты умышленно, преднамеренно его убила?» Ну вот как, ну?  Сидит бедная бабка, несчастная, подала на помилование, ждет ответа...

Страшно привыкнуть к этому,  всосаться навсегда... Предчувствуя свою свободу скорую, я спрашиваю людей, почему они сюда возвращаются. Это страшно: ушел, а после раз – и вернулся. Они не могут себя на воле найти, вот и возвращаются. Лето кантуются  там, а к осени садятся, зимовать  же надо где-то.

 

Без книг, конфет и прокладок

– Что вам тут трудней всего переносить? Чего тут не хватает  больше всего? !   

– Литературы не хватает.  Книжки тут старые, советского , периода – про войну, например... Любовные романчики появились : видимо, родители привозят... Тут всё такое пустое! Или прочитанное ранее. Есть, конечно, Блок,  Есенин. Хорошо, Люда Альперн  привозит книги. Бродского недавно перечитывала, Мандельштама  и Кибирова. Прочитаю, потом заново... Тут много читают. А как же еще время убивать? Наркотиками? Нету их тут.

Бедность тут, нищета, из-за этого люди опускаются. У нас же строгий режим, тут такие женщины собрались, на которых давно все махнули рукой. Они уж все растеряли... Зубной пасты нет у большинства. Некоторые ходят в баню с одной мочалкой, без мыла, – где ж его взять? Туалетной бумаги не хватает, вместо нее тряпочки какие-то. Прокладок нет. Что делать? Ну, купишь за 10 сигарет простыню, желающие продать найдутся. Тут все покупается и продается. Нанять кого-то отдежурить за тебя по отряду или на хозработах заменить – 10 сигарет; постирать белье – пачка «Примы»…

А еда тут неплохая, не баланда – повара вкусно готовят. Перловку дают – к ней подливки 40 граммов, вермишелевый суп, щи. А кто больной, на диете – даже котлету дают, а бывает, масло или молоко. Единственно, чего из еды не хватает, так это сладкого. Ну не будут же тебе в столовой конфеты давать...

Еще угнетает адская работа – швейное производство. Мне надо за смену прошить 175 курток. Смена – 8 часов, но бывают переработки: 10 часов, 12. С промзоны приходишь никакая. Заработаешь 130 рублей – 100 вычитают, 30 оставляют на ларек, но у меня они уходят на телефонные переговоры.

– У вас здесь нет такого чувства, что государство враждебно человеку?

– Государство – это люди... А люди наши не знают, чего хотят. Живут как живется – и ладно, находят какие-то работенки, но нету у них интереса! Кругом равнодушие.  В этом смысле государству действительно до балды – что тут, как тут... Разве только общественные организации зеками интересуются...

 

Поэзия – поезд, который ушел?

– Да... Вы, Люба, занялись поэзией в то время, когда литература стала так мало значить. Вы-то сами что думаете об этом?

– Да, я попала в поезд, который ушел... Поезд ушел, а тут я... Этот вопрос меня мучил, еще когда я была в тюрьме. Там сидели дамы – шестидесятницы, семидесятницы, они восторгались Евтушенко, Вознесенским.

– За что ж сидели ваши шестидесятницы?

– Ну за что в московской тюрьме сидят? За мошенничество, за убийства заказные... Те дамы меня с издевкой называли Татьяной Лариной, говорили, что время мое ушло, что все кончено. Мне это так больно было слышать! Ну и что, что сейчас трудно? Наше время еще придет! Настанет время интеллектуалов! Перестроечное настроение было такое, что и без образования можно делать деньги. Но это уже приелось. Люди уже начали снова стремиться к образованию! А ценители поэзии всегда есть, были и будут. Не отношу себя к тем, кого будут ценить, нет! Я просто пишу и пишу, выливаюсь, я просто нуждаюсь в этом...

 

***

Ну что, я ей пожелал творческих успехов и стал прощаться. Вроде все, но чего-то не хватало. Тут же было не только интервью – но и свидание на зоне. А пришел я на него – вот глупо-то как – без передачи... Тогда я ей отдал прихваченные в дорогу предметы: яблоко, сигару и сборник интервью Бродского. Вещи это нелепые, в зоне лишние, они  откровенно и вызывающе вольные – что, может, как раз и хорошо...

 

Стихи Небренчиной

Давай руку,
Вновь встречай разлуку!
Море снов,
Тут режим таков!
Губы – лед,
Волюшка – мед.
Клетка – засов.
Ни минут. Ни часов.
Смерть за грех.
Гроб – скорлупа ореха.
Жизнь – туман,
Лесть и обман.
Иду в никуда,
Туда, где беда.

 

Грешный друг

Маньяк-убийца – для властей,
бандит для всех чужих людей,
Ужасный муж плохой жены,
товарищ – для своей братвы.
Для матери – заботливый сынок,
у прессы – одинокий волк.
У дочери – ты капитан,
у всех красавиц – Дон-Жуан.
На положении в преступном мире
ты стал мишенью в милицейском тире.
Был у «хозяина» опасным заключенным,
но остаешься на вершине, мною покоренной.

 

***

Да что Вам за дело до изломанных рук?
Какое дело до преданного взгляда
незаметного?
Запечатлею, зарисую, выучу.
Прикосновеньем тайным не соприкоснусь.
Чашечку голубую уроню –
может, встретятся взгляды?
Пусть – осуждающие глаза, но все же – пусть!
Язык проглочу. Возможно, откину стеснение,
и нечленораздельно прошепчу губами
заплетающимися…
Тут же в сердце пробьются росточки сомнения.
Глоток вина… Проплывут камни, застрявшие в горле..
Разрешаю забыть обо мне.
Но имя, хоть имя запомните.
Торопливые пожатия, судорожное объятие.
Я женщина или поэт? Время вытеснит
эти вопросы.
Я зацелую свои руки, плечи – Вы прикасались к ним.
Забудьте – все дым
От признаний, сгоревших в печке.
В Ваших стенах теплом мне согреться….
Не смотрите на изломанные руки.
Холодно?
Наступили морозы.
Никуда от этого не деться. 

 

Часть вторая. Тюремная поэзия

Я здесь, в отчаяньи  немыслимых трудов.

Ты – по ту сторону в отчаяньи вопросов.

Потусторонняя, за пеленой морозов,

За милосердной ложью вязких слов.

 

Так что мы станем делать для себя,

Когда мы были только друг друга?

Ты будешь с грустью говорить подругам,

Что ты терпела и теряла зря.

 

А я? Меня  и так потянет вниз.

Я растворяюсь в топотне этапов

И попадаю пустоте в стальные лапы

Во сне переступив через карниз.

Фирсов А.В, Челябинск

 

 

Дни ползут змеюкой гадкой

Сердце леденит тюрьма.

О тебе мечтаю сладкой

Той что только мне нужна.

 

И вот с тобой я на свиданьи

Не сон ли это? – наяву?!

Ты золотинка в шоколаде

А я любить тебя смогу.

 

Здравствуй, Миленький Муренок,

Истый ласковый Дружок.

Я люблю тебя котенок

Видят это все вокруг.

 

Пахнет железо решеток

Дверей одноглазый прицел.

Вдыхаю собачий запах

Лелея конечную цель.

Автор неизвестен

 

Когда увидел в первый раз,

Я, очарованный тобою,

Чудесный блеск прекрасных глаз,

И весь наполнился мечтою.

 

И за один твой нежный взгляд,

Далекий, в то же время страстный,

Я сатане отдаться рад

Какой бы ни был он ужасный.

 

Но ты как крепость неприступна,

Мне остается только ждать,

Когда ты станешь благосклонна

Чтобы моей любимой стать.

А. Шмаков, Бийская ВК

 

Пишу письмо, скажу два слова.

Ты что, нашла себе другого?

Ну что ж, играй и веселись.

Откинусь я, тогда молись!   

С. Федоров, ос Солнечный, Тверская обл.

 

Друзья-собаки

У меня друзей на воле

Было много и подруг.

Вместе с ними мы чудили

И не думали про срок.

 

Но случилось так что в зону

Привела меня судьба.

И друзей как не бывало.

Все забыли про меня.

 

Поначалу ждал я писем

Чутко слушал в час, когда

Вечером «воспет» небритый

Зекам письма раздавал.

 

И пока ты там, на воле,

Ты их самый лучший друг,

А попал, тебя закрыли,

Все, прости, братан, забудь.

 

Ну, ничё, собаки, вскоре

Я откинусь, срок – не век,

Встречу, в рожу сукам плюну,

Будут помнить меня век.

Е.Мамонтов

 

Вам с высоты своих великолепных ног

Любви моей, конечно, не увидеть.

Но так, как я – любить бы вряд ли кто-то смог,

И так, как я, никто не смог бы ненавидеть.

 

Да, вы глупы, у вас кошачие повадки,

И март – 12 месяцев в году.

Порой вульгарны, резки, грубы, гадки.

Вас презираю. Не любить же – не могу.

 

Вы предпочтенье отдаете грубой силе

И слепо поклоняетесь деньгам.

Вы не оцените, раз вы не оценили

Того, что вам давал и что, к несчастью, дам.

 

Продается душа

Молода, хороша

И чиста, и почти задарма:

За любовь и тепло,

Чтобы стало светло

И хмельно на душе без вина.

 

Я читаю в глазах

Одиночества страх

У любого прохожего, но…

Одиноким в толпе

Быть ему и тебе

От рождения предрешено.

С. Парфенов Бироб ВК

 

Я тебя никому не отдам.

Даже самому Господу Богу.

Я устрою такую войну,

Что к тебе позабудут дорогу.

 

Нас не сможет никто разлучить,

Даже темные силы закона.

Я везде тебя буду любить,

Даже там где запретная зона!

Д. Воробьев

 

Я мрачен, зол и хмур.

Ко мне не подходи.

А подойдешь – солгу:

«Зачем? Все позади…»

 

И мне не по себе,

Не легче, не светлей.

От лжи бездумной, дикой

На дне души моей.

 

Да, грешен я, убийца я

(Пишу, почти с ума сойдя)

Я жалок, я…

Простить я смог себе (брехня),

То, что убил любовь, любя…

Д.Базаров Макопская ВК

 

Я – червь, что гложет ствол,

Я – гниль, что под корень гноит,

Я – шип, что в стопу вошел,

Я – яд, что в крови горит.

 

Но понял теперь я все,

Я начал расти для добра.

Прошу, не давайте срок,

Не сделаю больше зла!

А. Степаненко

 

Если бы мясо моего тела

Досталось бы волку,

То я смог бы заявить смело,

Что жизнь прожил не без толку.

 

Если мыслями моего мозга

Объяснить вам суть мох мыслей,

Вы б узнали, насколько просто

Все в голове что моей творится.

 

И если вирус моей болезни

Смог бы как-то распространяться,

Мы, наверное, были бы вместе,

Я уверен, что смог бы остаться.

А. Пегин

 

Особый мир

Есть мир особый за решеткой

Там правит жесткий свой закон.

Там все продумано и четко,

Но там любимых нет и жен.

 

Так в длинной жизни нет просвета.

Одна и та же круговерть.

Врагу не пожелаешь это,

Но нам приходится терпеть.

 

Терпеть зимой, весной и летом.

Терпеть не год, не два, а пять.

Остаться нужно человеком!

И честь свою не потерять!!!

В. Осипов

 

Да, перед Господом я виновата,

За это я несу тяжелый приговор,

Но выйду скоро я на волю

И буду всех, кто рядом, почЕтать,

Но я прошу вас перед богом

Простить меня: И если вы меня

Простите, то и грехи уйдут

Все прочь, но я прошу прощенья

Бога, он мой судья и мой отец!

Валиева Елена

 

Мы-то знаем, что нет Парижа,
Что не существует Египта,
Что только в сказках океан лижет
Берега, солнцем облитые.
А существует только
Страшная, как бред алкоголика,
Воркута.
Здесь нам век коротать.

 

Богу

Твоей неправдой наповал
В грудь навылет не ранена, а убита.
Боже правый,
Насмехайся над моими молитвами,
Детскими, глупыми.
Все обернулось ложью,
Тупо,
Безбожно.
Гляжу растеряно
На круглую злую землю…
Не в Бога я, милый, не верую,
Я мира его не приемлю.

На фоне нас, измученных и серых,
Цветет роскошный, пышный конвоир.
Его большое кормленное тело
Нам застит целый Божий мир.
На автомате равнодушно держит руку.
Он презирает нас. Так выхоленный пес
На шелудивую не глянет суку.
Он сыт,
Он мыт,

Он брит,
Он курит сколько хочешь папирос.

Елена ИЛЬЗЕН (ГРИН)

 

Ветер тонким песьим воем
Завывает за горой.
Взвод стрелков проходит строем,
Ночь… Бараки... Часовой…
Это – мне, а что с тобою?
Серый каменный мешок?
Или ты прикрыл рукою
Пулей раненный висок?

Колыма, Магадан, осень1937 года.

Нина ГАГЕН-ТОРН

 

 Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?

 Приговор приведён в исполненье. Взглянувши сюда,

 обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,

 как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;

 но не спит. Ибо брезговать кумполом сны

 продырявленным вправе. 

 

Ночь. Камера. Волчок

хуярит прямо мне в зрачок.

Прихлебывает чай дежурный.

И сам себе кажусь я урной,

куда судьба сгребает мусор,

куда плюется каждый мусор.

 

Колючей проволоки лира

маячит позади сортира.

Болото всасывает склон.

И часовой на фоне неба

вполне напоминает Феба.

Куда забрел ты, Апполон! 

 

А безвестный Гефест

глядит, как прошил окрест

снежную гладь канвой

вологодский конвой.

 

***

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Иосиф Бродский

 

Из книги «Русские сидят»


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое