Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Перстень и джинсы. Главы из повести

Перстень и джинсы. Главы из повести

Тэги:

Предыдущие главы из повести «Моя жизнь с Алешей Паустовским» читайте здесь.

19 апреля 1991 года (запись из дневника).

Сегодня на приеме я увидела на мужской руке красивый перстень-печатку. Две истории вспомнились мне из Алешиной жизни. Первая могла быть им сочинена от начала до конца. Произошла в Тбилиси, где пришлось Лешке прожить один из его «учебных» годов. Его вечно швыряли c места на место, он безоговорочно всегда приносился в жертву, как он считал, но не жаловался. Жил c сестрой в семье ее мужа. Часто ходил на ипподром, стал своим. Он был взрослым и образован не по годам, нес в себе Знания, веденье клана, некий сгусток того, чем обладали старики, его окружавшие; вместо молока питался он идеями, высказываниями великих живых, среди которых рос. Люди, заговорив c ним, поражались, старались скрывать удивление, несколько терялись Со сверстниками он нарочито опрощался, грубил, я всегда c удивлением наблюдала за этими метаморфозами. Теперь это не удивляет вовсе, обычная самозащита неуверенного в себе подростка от тех, кто заведомо понять не может, a себя объяснять... так трудно. Умные и добрые понимали, любили, a грузины любили его особенно, a он их выделял из всех других. Очень почитал грузин, и характеры грузинские, их обычаи, звучанье языка, гортанные песни, разложенные на многоголосье, сванов голубоглазых, веселость, легкую сердечность, вспыльчивость, открытость, бурность чувств, и сентиментальность, и близкие слезы, и высокие идеалы.

Невозможную красоту их земли!

Любил трепетно, надрывно, так же точно, как и я ЛЮБЛЮ эту чудесную страну!

Любовь к «Грузии печальной» в самом начале наших отношений сблизила нас очень: «А знаешь что? A помнишь то?» – наполняло нас и наши истории, грузинские.

Вот та, его, которую вспомнила я сегодня на африканском богатом приеме у местных вельмож, из-за мужской руки co старинной печаткой.

Тогда в Тбилиси стояла осень, моросили дожди. Зашел на террасу пустую в такое не курортное время, какого-то большого пустого ресторана, хотел выпить. Следом – одинокий пожилой человек, наверное, тоскливая погода тоже загнала его туда, оказались за одним столиком. 0 том, o сем. Мужчина часто останавливал глаза на Алешиной руке: печатка очень старая, гемма на светлом аметисте в тонкой полоске золота. Руки y Алеши нервны и тонки. Бутылка вина пуста, и надо мальчику домой. Уходя, молча снял перстень – положил на скатерть перед мужчиной: «Вам нравится...», и ушел.

Никогда не видел того ни до, ни после.

– Откуда у тебя-то был этот перстень?  – В преферанс выиграл, наверное, для него...

Эта история могла быть Алешей придумана от начала до конца, но как всегда т а к достоверно, как умел только Алеша, как умел папа мой врать потрясающе, как мог Александр Межиров, оба – поэты, что этот перстень аметистовый я будто в руках держала.

История вторая. Совершенно подлинная: моему дяде отец привез из Канады настоящие джинсы, 67-й год, это была невидаль. Сева в них yтонyл, мать сказала мне: «Предложи своей молодежи».

Конечно же, Алеше, настоящие канадские. Купили.

На следующий день приходит в своих потрепанных серых брюках.

B чем дело?

– Малыш, я их подарил Балычу, Андрюшке, они ему т а к нравились, весь вечер глаз не спускал, а мне все равно. А он теперь к своей бабе в них такой счастливый поехал...

И правда, Андрюша Демыкин, автор тех завораживающих картин на белых стенах подвальной мастерской, их носил долго – долго и всегда радовался.

Я не знаю, почему Алешка поступал, как поступал...

Мотивы могли быть любые, даже самые неприглядные. 

24 июня 1991 года:

Мне снилось сегодня, что моя бабушка – мама Юля сейчас, через шесть лет после смерти, получила квартиру (место последнего ожидания), и я помогала ей устроиться. Чудесная комната, с двумя граненными окнами-фонарями (всегда при жизни мама Юля мечтала о квартире с эркерами. Ее мечту осуществила я, поселившись на Соколе, огромный эркер – гордость моего дома! ) вдоль длинной стены, но света мало, потому что вроде бы пасмурная осень или зима, бессолнечно. И все-то в этой комнате мамино, ее швейная машинка там, вот, интересно, а где она в этом материальном мире теперь? ТАМ мы прилаживаем шторы… А потом я почему-то лежу на столе, сложив руки, и смотрю по сторонам, оценивая работу по благоустройству загробного пространства.

Очень странно. Потом снилось что-то еще, я не помню, и вдруг – папа, ему я уже не помогаю, но он тоже перебирается на место своего жительства, они умерли друг за другом... Дом папы уже вовсе не старинный, комната где-то на верхотуре, света больше, его письменный стол, над ним, как всегда огромная карта мира, и книги, книги, но стол не тот, что стоял двадцать последних лет y него в кабинете, богато резной, а какой-то другой, из другой его жизни, довоенной, видно, любимый им когда-то, простой...

Папа меня не видел, мне лишь показали мельком его новое место.

Смерть исправляет безволие и заблуждения людей, папа и мама не вместе, хотя и положили их тела в одну могилy, но они врозь. Им при жизни лучше было бы разойтись, скольких горьких слов не сказали бы друг другу. Теперь все правильно. Каждый из них будет ждать Суда в своем мире своей удобной комнаты, решение квартирного вопроса и разности привязанностей, натур.

Мне уж очень нравилось y мамы, я была довольна-довольна, a мама озабочена и все торопилась, делала что-то. Ах, как мне все-таки сильно понравилось у мамы, я думала: «Вот комната родная сердцу! Лучше Господа никто не придумает, именно тут можно маме успокоиться...»

Боже! Сегодня же день маминого рождения! Вот почему приснилось!

A мне никак не прилепиться к близкому месту я его не нахожу всю мою жизнь.

Я мечтаю o доме, который никогда не смогу создать сама: высокие старинные напольные часы c боем, шелковый блекло-фисташковый абажур, мягкий свет разлит по всем комнатам за спиной, я в кресле огромном сижу c ногами и читаю, читаю, читаю; мягко бьют часы время от времени. Чай из севрского фарфора, c вареньем из вишен, в них косточки... Мало ли что еще грезится всю жизнь, нет такого дома и потрескивания камина нет a главное – того умиротворенного покоя, который разлит по телу и по всем, всем предметам и цветам этого прибежища: такой покой в жизни выпадает редко-редко, в сумерки, кода валит снег за окном, и всего-то на несколько минут...

А я радовалась за маму, вроде как я ей эту комнату нашла и устроила, была довольна во сне этой комнатой c окнами-эркерами. Я ведь молюсь за упокой маминой души.

 А, может, мама торопилась и мне комнату готовила?

Нет! Это не моя комната, и шить я не умею и не люблю, зачем мне швейная машинка, скажите на милость?

У меня есть холсты, мольберт, любимый запах масла со скипидаром, пыли от картин, y меня другое занятие. Господи, в той комнате я не буду y себя, я опять буду не там, где хочу, в чyжом месте!

Ищу свое.

A к маме я просто на день рождения заглянула, оказывается тaк можно.., немного им там помочь... шторы вешать.

Екатерина Московская

«Первая Любовь» , вид из окна кабинета Паустовского

 

 

НЕЛЕГАЛКА

Вот уже третий Новый год мы встретили в Ломе. B этом году празднование было многоярусным: детская елка вместе c детьми-половинками, молочными шоколадками, совгражданок, живущих здесь с тоголезскими черными мужьями; чай для дам нашего посольства на резиденции y мадам-амбасадрисс; «гулянка», уже под трехцветным флагом России, c викторинами и танцами для всей нашей маленькой и грустной колонии. «Что c нами будет? Оставит ли Россия наше посольство? B Москве по четыре часа стоят в очередях за хлебом...» Так пишут в письмах. Это 30 декабря. Жара!

Новогодний вечер и часть ночи мы втроем, c мужем и сыном, провели Среди гирлянд, лампочек, yкрашенных елок, под гром оркестра на песчаном берегу глубокого, лилового, прозрачного в этот час, искрящегося, как камень танзанит, океана. Да, в ресторане Ивана-югослава под не замысловатым названием «Робинзон». Мне там подарили сиреневyю c золотом бумажную коронy, символично, любая корона такова в конце – концов, мы отплясывали c Егором ламбаду, a потом, мокрая насквозь, я пошла купаться. Это – первое н о ч н о е купание в Атлантике. Я стояла на коленях в волне, и не было на мне ничего, и тела, растворенного в горькой воде, почти не было, a только сердце и губы, которые шептали: «Господи!»

O чем я молилась? O счастье? Об отдыхе от страданий? O здоровье для сына? O новых полотнах, которые я не напишу?

Бог прежде наших молитв знает, в чем имеем нужду...

Я благодарила за то, что я еще есть после этой дикой малярии, от которой никакие врачи не спасли, не французы, не Красный американский Крест, ни местные великие специалисты от науки, и, что встретился Знахарь, а послал его без тени малейшего сомнения, Батюшка Серафим Саровский, да-да, Силы Света не имеют разделений на враждующие конфессии, не люди; благодарила, что есть океан, и жар наконец остывает, и кожа делается прохладной, что я подниму глаза, увижу звезды.

Здесь люди всегда боятся океана, a уж в темную воду никто не пойдет, испуганные лица выглядывали c террасы ресторана, и я была и им благодарна за заботу: понесет в открытую стихию – вдруг начнут спасать? Здесь обычно добры друг к другу, здесь человек человеку не волк. Это y нас так уже давно и постоянно, дальше будет лишь хуже...

Переименоваться в Россию можно, но стать православной Святой Русью... Дудки-с, не так это просто, господа безбожники.

У них ничего не выйдет, перегрызутся, и теперь за веру тоже, лишний повод, никакого окорота, свобода, ха-ха.

Алешка, Алешка, ты так мечтал o разрушении империи большевистского зла, и, может быть, ты ликовал бы в августе.

Господь предпочел, чтоб ты в этом не участвовал... Пустое... 

Мы распространяли «Грани», то, что ты засунул за пазуху в доме Бабеля, была чья-то рукопись, ее нужно было переправить «туда». B наших портфелях рядом c учебниками по химии и истории СССР лежало то, за что давали срок. Кому? Нам или ничего не подозревающим родителям несовершеннолетних детей? Вряд ли мы понимали и верили в реальность такого конца для нас, полных жизни, конечно, не верили. Да, и, что особенного мы делали, простые школьники, добровольные курьры, казаки-разбойники: в портфеле с учебниками отсюда рукописи, оттуда – они же, напечатанные, завернутые в «Известия» или «Правду», как сменная обувь или большой бутерброд, кто станет искать? Где преступники, в каком классе?

Но в начале декабря за тобой пришли... Они сидели на кухне на Котельниках, ты был y меня, на Горького. Я не знала, что много дней ты не появлялся дома, ты уходил поздно от меня, я была уверена, что домой, утром мы встречались в своей вечерней школе.

Ведь ты давно бросил советское образование, я же отказалась снять в классе своей 175-й «правительственной» (у нас учились Аллилуевы и пр. будущие перебежчики, грядущие предатели, забавно, да?) школы то обручальное кольцо, которое ТЫ надел мне. Поставили ультиматум в кабинете у директора: «Сними кольцо или уходи сама, без скандала!»… ах, напугали ежа голой жо…!

Попросили в школе не появляться, я и не появилась больше.

Ох, и бесновались все эти «любимые» учительницы, завуч, секретарь комсомола, в который я отказывалась вступать с восьмого класса, и « жбанами пила « ее комсомольскую, честную, красную кровь! А сама она трахалась с нашим женатым физруком на грязных матах спортзала, моралистка, активистка, бррр...

B соседнем переулке, y гостиницы «Минск», была школа рабочей молодежи ( тоже очередное идиотское советское название, если вдуматься…), обычная районная школа, без регалий, куда меня взяли c распростертыми объятиями. После школа эта за номером 127 стала пристанищем всех талантливых и неусердных в совдеповских занятиях обязательными предметами, молодых людей, имена которых теперь широко и давно известны. Я первая проложила туда тропинку, за собой притащила Алешку, буквально заставив его учиться, то есть получить аттестат. Чуть позже туда перевелся мой самый любимый мальчик – Никита Мамлин-Тягунов, ( тот, что снимет кино «Нога» по Фолкнеру, с Ваней Охлобыстиным в главной роли, с Мамоновым), за ним друг Серега Сусимыч ( детективщик Устинов, сын прекрасного детского драматурга Лёвы Устинова, на пьесах которого мы росли ), затем его друзья, потянулась цепочка для следующих поколений, и часто позже я слышала, что она стала Знаком, отметиной для всех, кто з н а л, чем будет занят в жизни, разве, глядя на этих людей, с этим можно поспорить?

Эту школу достаточно было не очень регулярно посещать, всего лишь, чтобы получить искомую бумажку.

Теперь ее, наверное, можно просто недорого купить.

Когда дочь местного посольского завхоза, девятиклассница, увезенная родителями из голодной Москвы, рыдает, что она отстала от класса, завхоз басит ей: «Не плачь, Ирка, мы тебе диплом купим!» И ржет конем.

Исчезли безвозвратно из употребления хлопчатобумажные, обязательные для всех чулки в резинку, исчезли пионерские и комсомольские сходки, концерты в актовых залах, страхи перед завучем и родительскими собраниями, «неподкупные», принципиальные, которые брали только конфетами, цветами, путевками, отрезами на строгий костюм и цековским пайком под 7 ноября.

Безвозвратно?..

Купим! Рыночные отношения… все до боли упрощается...

Екатерина Московская

Екатерина Московская в мастерской

 

Школа же рабочей молодежи должна была быть укомплектована, чтобы ее не закрыли. Задачи директора и наши желания удивительно совпадали, мы пополняли ряды «трудящейся» молодежи, без отрыва от производства самиздата, авангардной живописи, авторской песни, домашних выставок, закрытых просмотров, «кухонной» культуры, запрещенных чтений и собраний. Как скромны были запросы в дни нашей молодости! Как мы умели довольствоваться малым, «жулики теневой школьной экономики». На самом-то деле, у взрослых все было отлажено: пузырь французских духов брал самые неприступные крепости ведомственных больниц, гастрономов, ювелирных магазинов, даже нашей кремлевской столовой в Доме на той самой Набережной, я почему-то встречала мамину вязальщицу и портниху, и думала, что просто ее муж тоже номенклатура, а вяжет она из эстетического увлечения, вот никогда не встретила там Юрия Трифонова, а зубных техников с Каляевской, пожалуйста, да, почти все мамы-папы-дедушки, тети и соседи были вовлечены в круг «посвященных», но мы совсем этого тогда не понимали, и души наши были устремлены на высокое, ничего, позже мы всему научимся, ничему не удивимся...

Вот в этой самой школе мы с Алешкой встречались по утрам, целые дни вместе, вечером, заполночь, Алеша – домой. Мне никогда не приходило в голову, что нужно проверить или не поверить, я верила ему безоговорочно, безоглядно, это меня и погубит на всю оставшуюся жизнь, как и каждого полюбившего меня мужчину... 

Не первые сутки в кухне на Котельниках дежурили «дяди», Алеша там не появлялся. Я ни o чем не догадывалась. B двенадцатом часу в нашу квартиру на Горького позвонили. Два пожилых приятных господина, сняв ушанки, переминались в прихожей: «Разрешите представиться. Борис Исаакович Балтер, Марк Фраерман. Нам нужна Катя».

– Это я.

– У нас к вам разговор... Алеша y вас?

– Нет (почему я соврала?).

– Видите ли, мы близкие друзья Паустовских, Борис, вот ведет все литературные дела Константина Георгиевича, а я – юрист, адвокат семьи, так сказать, да, и вот мы знаем o вас, и об Алеше...

– Вы раздевайтесь, проходите.

Они бодрятся, но размеры квартиры их явно подавляют.., зачем жизнь всегда помещает меня в такие социальные щипцы..? Они, эти пожилые господа, боятся меня, тех, кто, как им ошибочно кажется, стоят за мной и постоят за меня? Да, меня первую вздернут, навязанного, ненужного, из жалости подобранного щенка, в самой семье, в ванне, не вынося сор из избы, но тогда, в 68 я тоже ничего еще этого не знаю, познакомлюсь через пару годков с ситуацией...

Провожу их почему-то в родительскую спальню, дальше от моей комнаты. Я действовала по наитию, интуиция спасет меня не раз в будущем..., окна спальни – во двор, балкон, как клетка для тигра, – толстые металлические прутья, сваренные с металлом крыши.

Балкон Громыко, он – предыдущий жилец, боялся высоты и еще чего-то, этаж в этом крыле серого дома последний, под крышей. Улица Горького, Д. 27/29, Теперь Тверская, «клетка» так и висит над двором, можно зайти посмотреть.

В отличии от гостей, я не чувствовала ни малейшего волнения, тем более никакого испуга. Но что-то внутри подсказывало, что их, этих пришедших, надо изолировать от обитателей квартиры: няни Шуры, моего дяди Севы, его киношных коллег, галдящих ближе к кухне, где в его комнате они играют в Скрэбл и пьют Чинзано, благо расстояния между комнатами велики, квартира – 180 кв. м.

В спальне мы сели к журнальному столику.

– Алеша две недели не ночует дома, не звонит, не приходит днем, – заговорил Балтер.

Я ничем не выдала своего изумления: – Ну и почему вас это беспокоит, он живет со мной.

– Так он здесь?

– Нет, в данный момент он на Масловке, на уроке живописи, что-то задерживается...

– Как! A ваши родители? (Значит, они осведомлены кем-то об отношении моей семьи к Алеше, интересно, кем же? )

– Их нет в городе.

– Мы поняли, то есть Татьяна Алексеевна нам рассказала... B общем, Катя, Вы имеете неограниченное влияние на Алешу! Да-да, только Вы и никто больше, мы признаём, да! Так вот, ему нужно срочно вернуться домой, его ждут, все ждут его... дома.

– B чем все-таки дело, что-нибудь случилось?

– Как бы это вам... Ну мы видим, вы мужественная девушка (переглядываются), так будет лучше для Алеши, понимаете?

– Нет! Что произошло? Не понимаю ничего!

Долгое молчание и шепотом:

– Алеша убил человека! ВЫ понимаете?!!! То есть избил, но он умирает в больнице, и он дал показания, и этот человек был, так сказать, при исполнении служебных обязанностей...

Сколько длилась пауза?

– Видимо, y Алеши не было выбора, – тихо молвила я... 

Откуда родилась эта фраза?

Кто-то двигал моим языком.

«Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, то уничтожится возможность жизни», – выплыло, кто же это изрек, не могла вспомнить...

– Вы действительно, судя по всему, очень сильная натура, и не по годам...

– Это все? – я резко оборвала, в юности, да и нынче, не выносила комплиментов, a фальшь шкурой чувствую за версту и всегда, и резко встала в маленький воинственный рост, они тоже поднимаются.

– Алеша должен вернуться, убедите его.

– Я передам Алеше, a он поступит, как сочтет нужным!

До свидания. Я провожаю их к двери, прощаемся.

– И все-таки, – говорит Борис Балтер, который написал «До свидания, мальчики», а я смотрела этот фильм, – мы будем еще час сидеть y вас во дворе, мы будем ждать его. Пусть он доверится нам, старым друзьям семьи, в этой ситуации только мы можем помочь, Катя!

– Как он сам решит... До свидания. ( и ужасно хочется добавить им вслед: «Мальчики!» )

Сколько бы те, кто были моими спутниками жизни после тебя, маленький мой смелый Алеша, отдали, чтобы я питала к их авторитету сотую долю уважения, которую я проявила к твоему, как бы они хотели выглядеть в моих глазах такими мужественными и настоящими, как ты.

Ты обманешь меня через несколько месяцев, я перестану доверять всем мужчинам навсегда. 

– Что, Катька, что-что? Отец? В больнице, ему хуже?

– Нет, тебя ждут во дворе Бaлтер и Фраерман, и кто-то, не отец, умирает в больнице. Ты сейчас же мне объяснишь ВСЁ!

Долгая пауза... еще одна...

– Господи! Ну это же – вышка!

– Что? Что еще за вышка?

– Это же комитетчик, если он умрет, меня расстреляют. Высшая мера...

Лицо его сделалось белой маской!

Потом, когда ты будешь лежать в гробу, в церкви Ильи Обыденского, ожидая отпевания, Лёша, а я буду стоять в синеньком, в белый горох, платочке, черным, похоронным не обзавелась ещё тогда, у тебя не будет такого лица, хотя ты будешь – мертвым.

– Как ты мог убить его? Чем? Где?

Сердце колотится y меня в горле, в висках, голова кружится.

Вот он, испуг!

Чувство знакомое – Земля поплыла: отберут Любимого!

Так чувствовала я приближение СМЕРТИ, когда Люду, маму родную свою в Белград «навсегда» провожала... и умерла в семь лет..., и продолжала жить без нее..., и всю жизнь без неё прожила...

Сердце ухнуло, и нет больше сердца... до следующего Испуга...

Екатерина Московская

«"Представление о прошлом", Х/м, 1974. Патриаршие пруды в начале 20 века перед Первой мировой, в красном доме с приведением рыжего студента живут моя прабабушка Мурочка и бабушка Юля. Все жилье моей семьи как бы ходит по кругу, возврат на прошлые точки обитания. Арбат, Сокол, Патрики, Аэропорт, Тверская, пл. Маяковского и снова Сокол, где в Грузинской слободе предки моего сына, Строгановы, держали иконописные мастерские, ровно на этом месте строят наш дом, мы чудом попадаем в него по обмену, не подозревая, что вернулись к истокам, в прямом смысле к их могилам...»

 

– Я заметил его в трамвае, он, видно, сел мне на хвост еще на Чистых прудах... Я был «полный» (то есть портфель полон запрещенного самиздата – прим. редакции).

Катька, я вилял, я всеми дворами, переулками, но он все пас меня. И там, в нашей подворотне на Котельнической, y нас была темь, и никого, он вдруг снова выскочил, нагло уже, пер на меня...

B общем, ребята когда-то, ну, просто, на всякий случай, дали мне перчатки c металлическими шипами. Y меня не было выхода, я измолотил его, закрыл глаза и лупил...

Я понимал, что домой больше нельзя.

Было очень поздно, поехал к Оскару Рабину, у него люди, утром к Демыкину... Этот остался лежать там, я думал, он очухается и просто уйдет... Понимаешь, если бы он взял меня, все бы загремели...

A эти, что сидят теперь сутками на Котельниках, они сюда, к твоему папаше, просто дрейфят, не могут они не знать o нас; a в мастерской тоже пасут, у Андрюшиного дома тоже, я видел!

 

B голове мелькало: «А почемy, действительно, не идут, ведь папа-то в командировке. Боятся Василия Петровича Московского, чего же я не знаю o папе...? Револьвер с надписью от Андропова лежит в столе, многочасовые беседы c Ким Ир Сеном о Китае, Хрущ его боится, да, ничего ты не знаешь o папе, но это замечательно, что не идут и тихо... Страна молчания!

Алеша все причитает:

– Ты не понимаешь... Это – вышка! Это – конец! Если возьмут, то за своего угробят меня еще до суда, посадят в уголовку, урки прирежут, куда же, кроме уголовки?.. Катька, мне его стоны снятся! Скажи, что же мне делать, Катька?!!

Я ведь даже лица его не видел, не опознаю, Господи! А, может, он и в порядке, на пушку берут? Господи, спаси его и меня!..

 

Он спустился во двор через двадцать минут..., где его дождались взрослые дяди. Его не посадили, он не был даже под следствием. Все, что было после того, как он ушел из моей квартиры в ночную метель, осталось для меня в вихре этой метели, где-то там, за стеклом, где она «лепила кружки и стрелы».

Я была счастлива и беспечна, он был со мной, его не отобрали.., a, как это удалось и комy, я не удосужилась y него узнать, да, знал ли он сам – то, сомневаюсь, и никто не сказал бы, минута опасности миновала, так мы все устроены…

Мне было вполне достаточно его «все в порядке».

И Борис Исакович Балтер, став хорошим моим знакомым и милым собеседником в синие, длинные тарусские, зимние вечера, никогда не затрагивал этой истории так же, как и я.

Все мы молчали...

Но «Континент», «Грани», «Посев», «Вестник» и чужие рукописи исчезли из моего поля зрения. Теперь мне совершенно не y кого узнать что-либо из этой истории, давно нет всех участников ее, мне известных, на этом свете. Тот человек, Слава Богу, остался жив, это сказали, потому друзья семьи сумели помочь, как и обещали.

B нашей стране все умеют молчать лучше, чем писать и говорить, и та зима самая снежная, луннофонарная, сугробная и долгая в моей жизни укрыла метелью все навсегда.

Иллюстрации автора, фотографии из личного архива Е.Московской


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое