Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Государь смеется. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой

Государь смеется. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой

Тэги:

В воспоминаниях Ивана Захарьина — статского советника, бывшего управляющего отделениями Крестьянского банка в Вильно, Ковно, Оренбурге и Ставрополе, а также прозаика и драматурга, писавшего под псевдонимом Якунин, — рассказывается о любопытной беседе императора Александра III с графиней Александрой Андреевной Толстой — двоюродной тетушкой  Льва Толстого, знаменитой Alexandrine — девицей, камер-фрейлиной, воспитательницей великой княжны Марии Александровны.

Alexandrine славилась при дворе не только безупречной набожностью и склонностью к филантропии, но и незаурядным умом, литературным вкусом и независимым характером — отличительной чертой всей «толстовской» породы.

А.А.Толстая

В покои фрейлины у царя имелся отдельный проход через стеклянную, висевшую в воздухе галерею, соединявшую Зимний дворец с Эрмитажем. Государь зашел к ней посоветоваться о возможности публикации «Крейцеровой сонаты» Толстого, запрещенной духовной цензурой.

«Я позволила себе высказать свое мнение в утвердительном смысле и представила государю, что вся Россия уже читала и читает ее («Крейцерову сонату» — П. Б.), следовательно, разрешение только может понизить диапазон публики, которая великая охотница до запрещенного плода».

Женщины в России часто оказывались мудрее мужчин. «Крейцерова соната» была разрешена к печати. Но только в составе очередного тома собрания сочинений Толстого.

И тогда же они разговорились о необыкновенной популярности Льва Толстого в России. Шел 1891 год...

— Скажите, кого вы находите самыми замечательными и популярными людьми в России? — спросил ее государь. — Зная вашу искренность, я уверен, что вы скажете мне правду... Меня, конечно, и не думайте называть.

— И не назову.

— Кого же именно вы назовете?

— Во-первых,  Льва Толстого...

— Это я ожидал. А далее?

— Я назову еще одного человека.

— Но кого же?

— Отца Иоанна Кронштадтского.

Государь рассмеялся и ответил:

— Мне это не вспомнилось. Но я с вами согласен.

Лев Толстой

Захарьин не присутствовал при этом разговоре. Незадолго до смерти графини он был допущен к разбору ее архива, откуда, а также из личных разговоров с ней, он и взял этот эпизод. Как литератор, он не удержался и несколько «раскрасил» картинку. В воспоминаниях самой Толстой разговор подан более сухо. Но и графиня отмечает, что императора рассмешил ответ о Кронштадтском.

Толстая даже пишет: «Государь очень смеялся...»

Смеялся, но все-таки согласился! «Несмотря на совершенное различие двух этих типов, у которых одно было только общее: и к тому, и к другому люди всех сословий прибегали за советом». 

«Немало иностранцев, — вспоминала графиня А. А. Толстая, — приезжали сюда с этой целью, и часто случалось, что они являлись ко мне, воображая себе, по моей фамилии, что найдут во мне покровительницу их доступу к Льву Толстому. Обыкновенно я говорила им, что помощь моя совершенно лишняя, так как Лев Николаевич принимает у себя всех без исключения».

Возможно, всех без исключения принимал бы у себя и Иван Ильич Сергиев, знаменитый протоиерей, настоятель кафедрального Андреевского собора в Кронштадте. Но это было невозможно. Если Льва Толстого в Ясной Поляне ежедневно посещали десятки людей, то отца Иоанна постоянно осаждали тысячные толпы. При этом неважно, где он находился: в Кронштадте, Самаре, Вологде, Ярославле или многих других российских городах во время своих многочисленных поездок. Если бы ко Льву Толстому шло столько же людей, сколько их ежедневно притекало (приплывало) в Кронштадт, от его прекрасной Ясной Поляны не осталось бы ни деревца, ни кустика, ни цветочка, ни травиночки — всё было бы вытоптано. Так что, по совести, отвечая на вопрос государя, Толстая должна была первым назвать отца Иоанна, а своего племянника — вторым.

Однако трудно себе представить реакцию императора на подобный ответ. Все-таки своего Толстого он знал и любил. Еще подростком-цесаревичем он рыдал над его «Севастопольскими рассказами». Он в буквальном смысле плакал уже зрелым мужем во время чтения вслух пьесы «Власть тьмы» (впрочем, из государственных соображений тоже сперва допущенной к представлению только на домашних театрах). Царь не любил, когда его подчиненные доносили ему о крамольных сочинениях графа, что стали появляться за границей и нелегально в России уже с середины 80-х годов. «Нет, — говорил государь, — мой Толстой этого не напишет». Не может быть ни малейшего сомнения в том, что при жизни Александра IIIникакого «отлучения» Толстого от церкви состояться не могло...

Лев Толстой

В воспоминаниях графини приводится другой любопытный эпизод, ярко характеризующий отношение императора к «своему» Толстому. В 1892 году в лондонской «DailyTelegraph» в искаженном переводе вышла статья Толстого «О голоде», которую в России не смог напечатать даже специальный журнал «Вопросы философии и психологии». Правая газета «Московские ведомости» опубликовала фрагменты статьи в обратном переводе с английского на русский, хотя оригинальный русский текст находился в России. Из этих фрагментов и комментариев к ним следовало, что Толстой не столько переживает за голодающих крестьян, сколько призывает к свержению законной власти. Скандал разразился чудовищный! Даже библиотекарь Румянцевского музея, русский философ Н. Ф. Федоров при встрече с Толстым отказался подать ему руку. Что говорить о консервативной части общества! В кабинет министра внутренних дел посыпались доносы. По законам того времени при тщательном расследовании Л. Н. Толстому грозила, как минимум, ссылка в самые отдаленные края Российской Империи. И тогда тетушка, как это уже не раз случалось, бросилась выручать племянника.

«Заехавши раз к графу Дмитрию Андреевичу Толстому, тогдашнему министру внутренних дел*, застала его в большом раздумьи», — вспоминала она...

— Право, не знаю, на что решиться, — сказал он графине. — Прочтите вот эти доносы на Льва Николаевича Толстого. Первые, присланные мне, я положил под сукно, но не могу же я скрывать от государя всю эту историю?

Реакция императора превзошла ожидания и министра, и фрейлины. «Прошу Льва Толстого не трогать; я нисколько не намерен сделать из него мученика и обратить на себя негодование всей России, — сказал он. — Если он виноват, тем хуже для него».

«Дмитрий Андреевич вернулся из Гатчины вполне счастливым, — вспоминала графиня, — так как в случае каких-нибудь строгостей, и на него, конечно, пало бы много нареканий».

Нареканий — со стороны кого? «Всей России»? Или самого государя? Очевидно одно: доклад министра был императору неприятен. А вот решение, которое он принял, было приятным. Это был благородный поступок не столько царя, сколько просвещенного аристократа. И Европа это оценила...

Иоанн Кронштадтский

«С какой радостью, — вспоминала графиня Толстая, — я стала писать во все концы Европы и за океан, что граф Лев Толстой преспокойно живет у себя в Ясной Поляне и что великодушный наш царь не обидел его даже упреком».

Однако когда этот великодушный царь умирал в Ливадии в октябре 1894 года, к нему позвали не Толстого, а отца Иоанна Кронштадтского. Не писателя и философа, а исповедника и чудотворца. И не Толстой, а Кронштадтский держал над головой страдающего свои руки, утишая мучительную боль. И приобщал императора перед смертью не автор «Крейцеровой сонаты», а автор «Моей жизни во Христе». И если бы действительно случилось чудо и император тогда выжил, неизвестно еще, кто встал бы в его глазах на первое место «самого замечательного человека в России».

Во всяком случае в октябре 1894-го государю было не до смеха.

Но пройдет еще 14 лет... В сентябре 1908 года тот же исповедник и чудотворец, что в Крыму пытался спасти царя от смерти, в своем дневнике пожелает другому болящему скорейшей гибели. «Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, Которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли – этот труп зловонный, гордостию своею посмрадивший всю землю. Аминь. 9 вечера».

В это время, в период празднования своего 80-летнего юбилея, Толстой был серьезно болен. Отказали ноги, и юбиляра вывозили к гостям в специальном кресле-каталке. Есть кинохроника, где старого, слабого Толстого в кресле вывозят на балкон яснополянского дома. Больной еле заметно улыбается, машет репортерам... О болезни Льва Толстого бесконечно писали газеты, и Кронштадтский, конечно, об этом знал. Но Толстой тогда как раз выжил. Зато в конце декабря 1908 года умер сам отец Иоанн.

С величайшими, почти царскими почестями тело покойного было доставлено по льду Финского залива из Кронштадта в Петербург и похоронено в Иоанновом женском монастыре, им же основанном, в специальном храме-усыпальнице из белого мрамора с проведенным туда электрическим освещением. Подобной чести не был удостоен ни один священник России за все времена ее существования. Правящий в то время Николай IIпомнил о приезде Иоанна Кронштадтского в Крым. Конечно, знал он и о разговоре отца с Кронштадтским.

— Народ любит вас, — сказал умирающий Александр III.

Ваш народ любит меня.

— Я знаю, кто вы и что вы.

Вернувшись из Крыма вместе с телом покойного царя, отец Иоанн сказал одной из газет: «Я мертвыхвоскрешал, а Батюшку-Царя не мог у Господа вымолить. Да будет на все Его Святая воля...»

Иоанн Кронштадтский

Народ искренне любил Иоанна Кронштадтского. Миллионы людей верили в него как в святого еще при жизни. Чехов говорил, что в каждой сахалинской избе он видел портреты отца Иоанна, которые висели рядом с иконами. Но вот когда вся Россия оплакивала всенародно любимого Батюшку, искренне любивший русский народ Лев Толстой в Ясной Поляне написал о том, «как человек, называющийся русским императором, выразил желание о том, чтобы умерший, живший в Кронштадте, добрый старичок (курсив мой — П. Б.) был признан святым человеком, и как синод, т. е. собрание людей, которые вполне уверены, что они имеют право и возможность предписывать миллионам народа ту веру, которую они должны исповедовать, решил всенародно праздновать годовщину смерти этого старичка (курсив мой — П. Б.) с тем, чтобы сделать из трупа этого старичка  (курсив мой — П. Б.) объект народного поклонения».

Но пройдет еще два года. В 1910 году, поздней осенью, Толстой бежит из Ясной Поляны. В монастырь. Сперва — в Оптину Пустынь, затем в Шамордино. Он и остался бы в Шамордине, если бы не ряд нелепых и отчасти случайных обстоятельств. После бегства из Шамордина он лишится последних сил, сойдет на станции Астапово и умрет. Он переживет своего соперника на два года.

Так завершится один из самых невероятных сюжетов в религиозной и общественной истории России, который будущий биограф отца Иоанна Кронштадтского назовет «битвой гигантов» и который начался с невинного светского разговора императора Александра IIIи фрейлины Толстой о том, кто же на Руси замечательнее и популярнее всех. Впрочем, началось это гораздо раньше.

 


*Толстая, скорее всего, ошибается. Министром внутренним дел в это время был И. Н. Дурново. Д. А. Толстой покинул этот пост в 1889 году. Либо она вспоминала о своем посещении Д. А. Толстого в связи с другим скандальным случаем, тоже связанным с ее племянником.

 

Фотографии из архива музея-усадьбы «Ясная поляна» и Пушкинского дома

Книга в ближайшее время выходит в издательстве АСТ "Редакция Елены Шубиной".


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое