Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Отщепенец. Главы из книги Сергея Шачина

Отщепенец. Главы из книги Сергея Шачина

Тэги:

Если б отец не работал в КГБ – я мог и не дожить до свадьбы. Наверняка уже давно истлел бы в детском гробике на одном из рижских кладбищ.

Отец был родом из хопёрских казаков, из некогда вольной и зажиточной станицы Борисоглебской. Теперь это райцентр под Воронежем. Я побывал в Борисоглебске уже школьником и навсегда запомнил деда Костю – могучего (а он тогда уже перешагнул за семьдесят!), всегда в черных рубахе и штанах, с колючими черными усами. Даже с внуками дед Костя держался очень строго. По семейным преданиям, он только раз дал волю чувствам и расплакался – когда, чтобы не оказаться в списке «кулаков», продавал в ночи цыганам за гроши своих чистопородных лошадей.

Потом ему, как человеку грамотному, предложили маленькую должность на мелькомбинате. Но деду Косте претила «власть голодранцев». Поэтому он предпочел податься в грузчики и ворочал мешки с мукой пока не вышел на пенсию.

Дед Коля – по материнской линии – выглядел совсем иначе. Русоволосый, шустрый, невысокий, любитель посмеяться и кого-нибудь подначить. В селе Новый Ропск – торговом, ярмарочном, о двух церквах, на стыке Брянщины и украинской Черниговщины – Николай Балев почитался как лучший мастер по выделке овчин. В первую мировую они с братом получили казенный подряд на поставку солдатских полушубков и даже подумывали маленькую фабрику открыть. Но не успели – революция! И хорошо, что не успели. А то сменили бы свои фасонистые полушубки на лагерные телогрейки…

После компании по раскулачиванию деда Колю позвали бухгалтером в колхоз. Но он сказал, что лучше в конюхи пойдет, поскольку жить не может без лошадок, а своих отдал «в пользу Красной Армии». Так и ходил на конюшню каждый день, пока не сгорел от рака…  Однажды я спросил у него про Сталина. «Это который был усатый-конопатый? А ну не поминай про нечисть в хате!» – и дед перекрестился перед образами.После чего, аки диакон при освящении жилища, напустил полную горницу едкого дыма из самокрутки с крупно нарезанной махоркой. 
Такие раньше были «оппозиционеры» на Руси. Немногословные, зато упертые. И главное – неподкупные! Жаль, что они уже повымерли…

Потом, когда мне доставалось на орехи за чрезмерную независимость, я отговаривался: извините, это наследственное, а вообще-то я белый и пушистый.  Наследственное? У сына офицера КГБ???  Во всех анкетах при советской власти имелась графа «Родители». Но не было графы о более далеких предках…

И все же… Почему отец надел комитетские погоны? Два его брата стали боевыми летчиками. Один не вернулся с фронта. Другой еще и в Корее, в начале 50-х, с американцами повоевал… И только отец «в органы» подался. Может, у него просто не было иного выбора? Но расспрашивать его на эту тему было бесполезно.

Он окончил школу круглым отличником. Затем, после курсов авиамехаников, оказался в Закавказье. Там держали большую войсковую группировку – на случай, если Турция тоже ввяжется в войну. Однако турки никуда не ввязались, и отец служил как на курорте.

«Бывало, зайдем на рынок, и каждый продавец норовит нас, солдатиков, лучшими фруктами и зеленью попотчевать, стаканчиком вина угостить… Вернешься в часть, а там американская тушенка и «Кэмел» – ядреный, духовитый. Это добро мы по лендлизу от американцев получали. Правда, в Азербайджане с девушками сложно было – там мусульманские законы! Зато когда нас в Грузию перевели…»

Это всё, что он когда-либо рассказывал о своей армейской молодости.

Мама два года прожила в фашистской оккупации.  Однажды ее чуть было не расстреляли – заподозрили в связи с партизанами. Потом решили увезти на принудительные работы в Германию. Но не успели… Вскоре после войны она окончила пединститут и…  сама сбежала из родных краев. В закрытую зону – в Восточную Пруссию – спасаясь от контуженного капитана, который вечерами приходил к ней с пистолетом: или ты выйдешь замуж за меня или же застрелю, чтобы другому не досталась.

Они повстречались в гарнизоне под Кёнигсбергом, ныне почему-то Калининградом – статный красавец младший лейтенант и застенчивая школьная учительница. На скромной свадьбе мама красовалась в платье из белоснежного парашютного шелка… А вскоре отца отправили на повышение – в столицу Латвийской ССР.

В Риге отец обычно возвращался со службы за полночь. Поэтому я его почти не видел. Однажды, помнится, даже попрекнул: у всех соседских ребят папы по вечерам бывают дома, а мы тут с мамой одни сидим-скучаем…

– Запомни: я – советский офицер. А наш главнокомандующий товарищ Сталин работает до самого утра. И мы должны следовать его примеру!

Мама только тяжело вздохнула.

– Хотя, конечно, чушь это несусветная, – сказал он уже гораздо мягче, как будто   извиняясь перед мамой. – Какая, к черту, работа по ночам? Куришь до одури и носом над бумагами клюешь…И, главное, чтобы нам из Москвы ночью позвонили – да ни разу такого не было! Ты еще здесь?! –  это уже ко мне. – А ну-ка быстро спать! И не подслушивай разговоры взрослых!

 

«ЛЕСНОЙ БРАТ»

Когда жизнь допекает окончательно, так хочется вернуться в уютное и безмятежное детство! В такие минуты мне вспоминаются узкие улочки Старой Риги, пропахшие дымком из сотен труб на потемневших черепичных крышах, мелодичный перезвон колоколов на вонзающихся в низкие зимние облака костелах, наша мансарду – маленький домик в большой квартире, откуда было интересно наблюдать за трубочистами. Да-да, я застал еще и трубочистов! Короче, жил как в сказке братьев Гримм! Вот почему я и по сей день считаю себя рижанином в изгнании.

Правда, я помню в Риге и другое. Треск автоматных очередей. Трассеры, разрывающие темноту вокруг стеклянных стен отеля «Латвия» (теперь он превратился в Radisson Blu). Людей, сраженных пулями в старинном сквере вокруг Бастионной горки…  Это было 19 января 1991-го. Я примчался в родной город через пару дней после того, как советский спецназ устроил кровавый штурм телебашни в Вильнюсе. Тринадцать погибших, сотни раненых… Подумалось –  на очереди Рига. Догадка оказалась верной.

В то время я уже работал редактором на Гостелерадио СССР. Наутро после бойни в Литве меня вызвали к директору канала. Там сидел еще какой-то незнакомый человек.

– Здравствуйте, Сергей Петрович! – начал он. – Рад познакомиться! С удовольствием смотрю ваши программы. Но давайте сразу к делу перейдем. Вы, конечно, уже знаете о трагедии в Вильнюсе, которую спровоцировали местные националисты. К сожалению, литовское телевидение крайне предвзято освещает эти события и еще больше накаляет обстановку. Поэтому мы решили направить в Вильнюс команду лучших тележурналистов из Москвы. Ваша задача – обеспечить правильную линию вещания. А за достойную работу и достойная награда полагается – во всех аспектах. Вы понимаете, что имеется в виду.

– Простите, но у меня жена серьезно заболела. Поэтому я не могу уехать из Москвы.

–  Ну надо же – у вас тут, в Останкино, прямо эпидемия какая-то! У кого жены, у кого дети внезапно заболели. Но все-таки, к счастью, не у всех. А вы подумайте – может быть, родственники присмотрят за супругой? Семья – это, конечно, очень важно. Но существуют вещи поважнее… Отец наверняка вам это объяснял…

Я попросил три дня на размышления и в ту же ночь уехал в Ригу. С фотокамерой, с диктофоном и с блокнотом. В городе возводились баррикады. Я подошел к одной из них – ребята, можно в ваш отряд?

– А ты кто? Рижанин, говоришь? Но почему тогда не по-латышски? А ну-ка покажи документы! Да, правда, родился в Риге… А в Москву зачем переехал? Вот эту красную корочку давай! Гос-теле-радио СССР. Да ты же самый настоящий провокатор! Пока мы добрые – проваливай отсюда! Не доводи дело до беды!

В Москве про командировку на литовское телевидение мне больше не напоминали.  Наверно, прознали о поездке в Латвию… А через год выжили с канала. Хотя Советского Союза больше не было. Но наш директор когда-то начинал свою карьеру в ЦК Компартии Латвийской ССР…

Потом я очень долго не был в Риге. Опасался, что визу не дадут – из-за «гэбэшного» происхождения. Проявят, как тогда, на баррикаде, повышенную бдительность… Но за три месяца до того, как мне исполнилось шестьдесят, все-таки поехал. Очень уж хотелось посмотреть – а уцелел ли мой первый дом?

И вот иду по длинной улице Кришьяна Барона, мимо роскошных зданий эпохи югендстиля – с огромными окнами, резными дубовыми дверями, обилием лепнины на фасадах…  Дом номер 50… 60… Уже 66-й… И дальше вроде бы пустырь… Ан нет – стоит!!! Просто немножко в глубине, совсем маленький, деревянный, двухэтажный – не чета своим пафосным соседям.

Зашел во двор. Эх, жаль – сплошные гаражи. Тогда их не было. Зато вдоль вон того забора возвышались поленницы – дрова для печей-голландок. Эти полешки были отличным материалом для возведения фортификаций. Поэтому наш двор служил ареной постоянных битв. Я к тому времени уже вовсю болтал по-латышски и потому сражался за Латвию против разноплеменных завоевателей. На этой почве и случился первый серьезный конфликт с отцом. Вернувшись домой с очередного сражения, я похвастался:

– Папа! А меня сегодня играли в «лесных братьев». И меня назначили командиром!

– А ты хоть знаешь, кто это – «лесные братья»?

– Конечно! Это как наши русские партизаны. Только наши воевали за свободу Советского Союза, а мы сегодня воевали за свободу Латвии!

– Но Латвия – это тоже Советский Союз! Латвийская Советская Социалистическая Республика. Против кого тогда ты воевал?

– Это сейчас она Советским Союзом стала. А раньше по-другому было!

– И кто же вам такое говорит?

– Никто! Это все ребята знают.

– Тогда слушай внимательно! Во-первых, ты –  не латыш. Во-вторых, ты – сын советского офицера. А «лесные братья» – наши враги, недобитые прихвостни фашистов. Значит, если ты с ними, ты – предатель. Уразумел?

Да, я уразумел: про наши битвы больше отцу ни слова! Но вот вопрос: почему русским можно защищать свою страну, а, латышам – непозволительно, так и остался для меня открытым… 

Отец ни разу в жизни на меня не накричал и уж тем паче не ударил. Гнев проявлялся у него в стальном, презрительном, тяжелом взгляде, подчеркнуто акцентированной речи и в проступавших на скулах желваках. Впервые он предстал передо мной таким после истории с «лесными братьями».

 

 

 

УГЛОВОЙ ДОМ

Назад, в отель, с родной улицы Кришьяна Барона я возвращался другим путем. Ноги сами собою повели – кварталами моего детства… Вот здесь тогда был роскошный рыбный магазин. Прилавки в нем заменяли огромные аквариумы с толстыми стеклами. И кто только там, за стеклами, не плавал: усатые сомы и осетры, жирные неповоротливые карпы, хищные щуки, змееобразные угри – последние были в нашей семье любимым лакомством. А тут, на углу, мы с мамой покупали изумительно ароматный хлеб. Брали его с деревянных стеллажей, а с другой стороны кто-то невидимый тут же подкладывал на полки новые, совсем теплые буханки и батоны…

У меня было вкусное, обеспеченное детство. Наверное, в КГБ были достойные оклады – даже у свежеиспеченных лейтенантов. Мы и домработниц нанимали… Но вот больших застолий в нашем рижском доме я не помню. Да и вообще гости к нам почему-то наведывались редко. За исключением какого-то офицера, который был явно старше отца –  и по возрасту, и наверняка по званию. Он заявлялся чуть ли не каждую неделю с парочкой бутылок коньяка. Отец смаковал коньяк из рюмки, а гость всегда просил себе стакан. Родителей, по-моему, его визиты тяготили, но что поделаешь –  военная субординация не позволяла отказать ему в гостеприимстве. Спустя много лет я поинтересовался у отца – а кем был тот назойливый пришелец?

– Он по ночам расстреливал приговоренных к высшей мере. Ну, и нервишки на этом подорвал. Другие офицеры его сторонились. А я попал – как говорится, «на новенького», еще не зная, чем он занимается. Потом он то ли спился, то ли свихнулся, то ли застрелился – я не выяснял.

Стоп! А это что за дом? Во весь квартал, с роскошной отделкой и – без вывесок? Я же в нем был! Или мне отец его показывал?  Шагаю от подъезда к подъезду. Все закрыто. Уже смеркается, но ни в одном из окон света нет. А вот еще какая-то маленькая дверь – в самом торце, неприметная…

Нажимаю на ручку – открывается! И я оказываюсь… в КГБ. Об этом извещает надпись на внутренней стене. Тяжелые эбонитовые телефоны – однажды мне такой на ногу упал, так я потом дня три прихрамывал. Настольные лампы на гранитных подставках… Они, помнится, светят очень ярко… Столы, покрытые сине-зеленым сукном. Настолько мрачный цвет еще поди придумай!  Протравленные морилкой деревянные панели…  В нашем семейном альбоме сохранились фотографии отца – примерно в таких же интерьерах.

 -Labs vakars (Добрый вечер)! – встречает меня худощавый молодой человек. – Kas jūs interesē? Kā es varu palīdzēt? (Что вас интересует? Чем могу помочь?)

– Я из Москвы, я журналист и сын подполковника КГБ в отставке. Когда-то мой отец служил в Риге.

Короткое замешательство.

– И вот вы захотели посмотреть, где работал ваш отец? Давайте начнем с истории этого здания. Его построили в 1912 году – как «доходный дом с магазинами» – по проекту выдающегося архитектора Александра Ванагса.  Шедевр рижского неоклассицизма…  Апартаменты здесь покупали очень состоятельные люди. Когда в 1919 году в Ригу ворвались большевики, они арестовали многих квартирантов как своих «классовых врагов». И самого Александра Ванагса тоже. 21 марта того же года его и еще двадцать заключенных вывели на Песчаные горки неподалеку от тюрьмы, приказали выкопать большую яму и на краю этой ямы расстреляли. Можно сказать, что трагическая судьба архитектора предопределила и трагическое будущее его творения. Вы, кажется, желаете покурить? Только на улице!

Оказывается, я давно вертел в руках пачку Marlboro. Эта привычка помогает мне сосредоточиться, когда нельзя просто взять и закурить. Вышел на свежий воздух. Над заснеженной, такой уютной и любимой Ригой, загорались огоньки рождественских гирлянд. Но вот скажи я своему провожатому, что считаю Ригу своей «малой родной» – наверняка не поверит… Увы, «сын подполковника КГБ» нередко воспринимается как клеймо –  и не только в Латвии.  Наконец докурил Marlboro до фильтра и снова шагнул через порог.

– Так вот, – бесстрастным голосом продолжил мой гид. – После изгнания большевиков, до 1940 года, здесь располагались различные учреждения. А потом к нам вторглась Красная Армия и сразу начались репрессии. Только за один день – 14 июня 1941 года – за пределы Латвии было депортировано 15 424 человека, из них 5263 было арестовано. Из арестованных было расстреляно 700 и умерло в заключении 3441 человек.Извините, если утомляю цифрами…  После войны, в 1945-м, здание забрало под себя КГБ. Чекисты ходили на работу через парадные подъезды и сидели в бывших дорогих апартаментах. А вот местных жителей, которых вызывали повестками, впускали внутрь только через угловую дверь, в которую и вы вошли. Поэтому в народе этот дом окрестили «Угловым». Часть здания внутри переделали. Вот это – обычная камера, а рядом – пыточная. А здесь – расстрельная комната. Она обшита – для звукоизоляции – толстой резиной и деревом. Есть – посмотрите! – специальный сток для крови…  Расстрелы обычно начинались в пять утра.

Тут в моем Canon сел аккумулятор. Я извинился и пообещал, что завтра снова непременно появлюсь. Хотя знал – ноги моей здесь больше никогда не будет! В отеле всю ночь не мог уснуть, бегал – полураздетый – на улицу курить. Значит, «Угловой дом» мне все-таки впервые показал отец. Я всегда гордился своей цепкой детской памятью. Но лучше бы она меня на сей раз подвела…

Кстати, рижане тоже обходят этот дом сторонкой. Здесь мог бы разместиться пятизвездочный отель или «доходный дом с магазинами», как планировал покойный архитектор Ванагс, но… Покупателей или хотя бы арендаторов на это с виду изумительное здание найти никак не удается. Стены его впитали слишком много крови и предсмертных криков.

Вернувшись в Москву, показал рижские фотографии родителям. Мама растрогалась, чуть не расплакалась над фото домика на улице Кришьяна Барона. И полились воспоминания… Пока отец не обронил:

– Гляжу, ты уже забыла, как меня этой квартирой попрекала? Дескать, другие офицеры в каменных дворцах живут, и только нам досталась деревяшка со скрипучими полами…

– А этот каменный дворец ты узнаешь? – спросил я, открывая снимки «Углового дома».

– Ага, ты и сюда добрался? Зачем? По чьей наводке? Сам набрел случайно? Ну да – приврать ты с детства был горазд. Так вот, я не работал в этом доме. Я занимался военной контрразведкой и штаб у нас в другом месте размещался. А здесь я только иногда по вызову бывал. Ладно, уже давно пора обедать!

Я поднял глаза от ноутбука и встретился со стальным, презрительным, тяжелым взглядом. С таким же, как в тот день, когда я проболтался, что пацаны из рижского двора назначили меня командиром «лесных братьев».

 

БЕРЛИН БУХ

Единственное, что омрачало мое детство – это бесконечные простуды. Потом они дали осложнение на почки, да такое… Врачи сказали маме:

– Пока молодая – рожайте второго! Этому мы ничем помочь не сможем.  В рижской сырости он вообще долго не протянет.

Так – в пять лет – я получил смертный приговор.

И тут отца за какие особые заслуги перевели служить в ГДР –  в Германскую Демократическую Республику. Потом – за год до крушения Советского Союза – ГДР исчезла с карты мира, объединившись с ФРГ в единую Германию.  Мне там понравилось – чем-то на Латвию похоже. Тоже уютные домики под черепицей, чуть ли не каждый – в обрамлении цветов. Много лесов. Красивые озера. Отец был страстным охотником и рыбаком. Накануне разных немецких праздников к нему наведывались новые знакомые из местных. Наверное, коллеги по работе из грозной «Штази» – тайной полиции.

– Герр Петер, вы на охоту случаем не собираетесь? Ах, собираетесь?! Тогда желаю вам удачи! Да, извините: вы не могли лишнего кролика и на мою долю подстрелить? Хочу порадовать свое семейство дичью.

Другой просил о сазане, третий – об утке или фазане… Однажды я не выдержал, спросил:

– Папа, а они сами что – стрелять разучились?

– Не разучились, не переживай! Но у них в войну природа сильно пострадала. Звери от взрывов кто куда поразбежались, рыбы очень много поглушили. Поэтому сейчас охота в ГДР запрещена законом. И рыбалка очень строго ограничена. Ждут, когда природа восстановится… 

– Выходит, ты законы нарушаешь?

– Советская Армия – армия победителей – находится здесь на особом положении. Мы живем по своему уставу. Так что я ничего не нарушаю. А если и нарушу – немцы промолчат.

«Живем по своему уставу». Это мне понравилось. Иной раз одна-единственная фраза способна многое в тебе перевернуть.

Мы еще толком не обжились в ГДР, как у меня снова почки отказали… И я очутился в Берлин Бухе. Множество зданий – побольше и поменьше, совсем старинных и почти что новых – в тенистом парке на окраине Восточного Берлина… Навстречу нашему штабному, крытому брезентом «газику» катили «скорые» с красными крестами и черные лакированные лимузины, но почему-то без боковых окошек. «Это катафалки, – мрачно бросил отец. – А возле въезда я костел приметил».

При Гитлере Берлин-Бух превратился в крупнейший медицинский центр Европы. Здесь работали всемирно знаменитые ученые. И здесь же проводились массовые обследования населения Третьего рейха на «наследственно-биологическую полноценность». То есть на соответствие арийскому стандарту. Карьера человека, его право на женитьбу, на рождение детей зависели от данных из здешней картотеки. Сюда же, по иронии судьбы, в 1945-м привезли на экспертизу обгоревшие останки самого Адольфа Гитлера…

Все это я, понятно, разузнал гораздо позже. А тогда… Меня укладывали спать с ногами выше головы, чтобы ступни до синевы не распухали. Мошонка была размером с сочный апельсин. Я пребывал в постоянном отравлении шлаками из собственной мочи. Мне вливали здоровенные шприцы то свежей крови, то желтоватой плазмы. И так – неделя за неделей…

И вдруг я пошел на улучшение. Оказывается, в США изобрели первые в мире гормональные восстановительные препараты. Но – с множеством не до конца изученных «побочек». Эти таблетки еще нужно было доводить и применять крайне осторожно. А я был вроде подопытного кролика…

От Берлина до Финова – городка, где служил отец, по шоссе примерно с полсотни километров.  Без специального разрешения командования, советским офицерам и тем паче членам их семей разъезжать по ГДР запрещалось. Потому мама навещала меня редко. И всякий раз повторяла словно заклинание:

– Здесь тебя точно вылечат! Благодари французских коммунистов! Это они – из братской солидарности – снабжают нас медикаментами.

Не знаю почему, но версия о французских коммунистах мне показалась неубедительной. Откуда они прознали про меня? И я решил, что на самом деле американские таблетки для сына офицера КГБ добывают наши доблестные разведчики. Вполне возможно, так оно и было – лекарства поступали через отцовскую «контору». Но теперь это не проверишь…

Я очень быстро «схватываю» языки. Немецкий, к примеру, помню до сих пор. А выучил его в Берлин-Бухе, где в общей сложности провел примерно с год. Наверное, я оказался там первым русским пациентом, да еще сыном офицера-оккупанта… Поэтому мне дозволялось очень многое.

Начнем с разврата. Внутренние стены в нашем корпусе были наполовину из толстого стекла – чтобы медсестрам сразу было видно, что происходит в любой палате. Однажды я прижался голой попой к этому стеклу. Девчонки из соседней палаты завизжали. Но вскоре мне тоже показали попу! Потом мы перешли на массовые «письки-шоу». Я слышал, как за это доставалось моим немецким партнерам и партнершам. Но мне – зачинщику! – не говорили ничего.

Я ненавидел протертый отварной шпинат. А он по диете полагался. И вот однажды порция шпината полетела прямо в лицо добрейшей нянечке, которая мне в бабушки годилась. Она лишь вытерлась моим полотенцем и вышла, чтобы заменить его на чистое.

Моим лечащим врачом была профессор фрау Кастен. Как-то она, вводя какой-то зонд, сделала мне больно.  Я прицелился и что было силы ударил пяткой ей в переносицу. У нее очки на мелкие осколки разлетелись. Из носа кровь пошла… А если какой-нибудь осколок в глаз попал? Однако на следующий день фрау Кастен снова встретила меня с заботливой улыбкой. Как будто ничего не случилось.

Мама во время своих визитов всегда оставляла мне приличную сумму денег – на фрукты, лакомства, игрушки, книжки. Однажды я случайно уронил купюру в ночной горшок. Достал ее, прилепил на спинку стула – и она, высохнув, опять как новенькая стала. К утру в горшке плавал несколько купюр достоинством по пятьдесят и по сто марок. Большие деньги по тогдашним меркам ГДР. Когда нянечка вошла прибрать в палате, я оглушил ее вопросом:

– А вы тут и фашистских офицеров лечили?

– Verstehen Sie (Вы понимаете), –  заметно побледнев, начала она.

–  Nein! Nichts Verstehen! Ничего не понимаю! Достань, фашистка, мои деньги из горшка, почисти, высуши, а завтра повезешь меня на каталке за цветами!

У въезда в Берлин Бух, в старинных домиках, работали два магазина. Один – с продуктами, фруктами, мылом и так далее, а другой – цветочный. Там я покупал разные причудливые кактусы, хотя держать в палате горшечные цветы, как и во всех больницах, запрещалось. Нянечек, чувствовалось, очень беспокоило: а что им будет от фрау Тамары, когда она приедет и увидит на моем подоконнике эти зеленые колючки? Ведь деньги-то на фрукты оставлялись!

Мама приехала и застала меня с деревянным автоматом – большим, как настоящий! – возле толстой старой липы. Ствол упирался в грудь тщедушному мальчишке с маленьким грузовичком в руках.

– А ну проваливай, – орал я на него. – Быстро проваливай! Или застрелю!

–  Я не уйду! Я немец! Мне можно здесь играть! Берлин – это немецкая земля.

– Была немецкая, а стала советская! Теперь мы здесь живем по своему уставу! Проваливай! Что б больше я тебя не видел! Или вставай на расстрел – к дереву лицом!

Из окон корпуса смотрели медсестры…

Через минуту я визжал от боли, а мои уши огнем горели. Это мама сзади подошла:

– А ну пошли со мной! Нет, подожди… Мальчик – как тебя зовут? Герхард? Сначала попроси прощения у Герхарда. Скажи, что это его земля. И мы пришли сюда, чтобы освободить эту землю от фашистов. Но не от немцев.

– Ничего я у него просить не буду! Ой, только не надо больше за ухо! Эй, Герхард! Прости меня, пожалуйста! Давай завтра вместе поиграем – здесь, на твоей земле! Ты будешь со своим грузовиком, а я притащу экскаватор!

– Давай, – нерешительно ответил Герхард.

Потом мама отвела меня за пышные цветущие кусты, подальше от входа в корпус:

– Ты что творишь? Ты настоящих фашистов видел? А я под ними два года прожила! Так вот, сейчас ты вел себя как полицай поганый. Им поручали самую грязную работу. Выходит, что и ты в душе такой же грязный?! Выкладывай, что ты еще здесь натворил? Начистоту – иначе я у фрау Кастен  разузнаю!

Я честно рассказал про все свои проделки. И получил увесистую оплеуху. Мама была гораздо эмоциональнее отца. Потом я извинился перед фрау Кастен, перед медсестрами, перед старой доброй нянечкой.

Сейчас, вспоминая Берлин Бух, я думаю, что все же самая страшная болезнь – это национальная гордыня, шовинизм. Особенно когда ее подхватывают в детстве.  Вот от чего нужны повальные прививки! Пускай даже в виде оплеух. И вот почему я ненавижу всякого рода ура-патриотические вопли. Он способствуют мутации сознания – и часто уже необратимой.

Благодаря немецким докторам и американским фармацевтам я все-таки остался на этом свете. А фрау Кастен на прощание сказала:

– Вам бы еще съездить в такое место… Барамали – я правильно выговариваю?  Это у вас, в СССР, в Средней Азии, в пустыне. Единственный подобный санаторий в мире. Там очень жарко и очень сухо. Там надо постоянно пить   зеленый чай, он промывает организм и выходит через потовые железы. Тем временем почки отдыхают и могут полностью восстановиться.  И еще: в Прибалтике вам жить нельзя. Это однозначно.

У отца уже заканчивался срок загранслужбы. И мы разъехались: я с мамой в Байрам-Али, а он – в Ригу. Там ему предложили внеочередное воинское звание и серьезное повышение по службе с хорошей дальнейшей перспективой. Но он отправил по инстанции рапорт о переводе – по семейным обстоятельствам – в среднюю полосу России. Ему посоветовали еще раз как следует подумать. В ответ он написал повторный рапорт. И, видимо, кого-то разозлил своим упрямством. В итоге мы оказались в захолустном гарнизоне под Калугой, среди полей, лесов и деревень. И это означало: большой карьеры у отца уже не будет.

А я? Я смог бы так же поступить? Отвечу честно – не уверен…

 

Об авторе. Сергей ШАЧИН – известный советский и российский журналист и кинодокументалист. Работал в газете «Комсомольская правда» и в издательстве «Молодая гвардия». Публиковался в журналах «Огонек», «Медведь»,MAXIM, PLAYBOY и в других популярных изданиях. Создал более 40 документальных фильмов. Удостоился одной правительственной (при СССР) и множества творческих наград.  Книга «Отщепенец» – попытка заново переосмыслить свой опыт.            

 

                  

                                        


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое