Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Отец штрафбата. Эдуард Володарский

Отец штрафбата. Эдуард Володарский

Тэги:

Мы знаем его как автора сценариев к великим русским фильмам: «Мой друг Иван Лапшин», «Проверка на дорогах», «Свой среди чужих, чужой среди своих». Но сегодня главное из сделанного Эдуардом Володарским — сериал «Штрафбат», который прошел на ТВ по самым верхушкам рейтингов. Чего мы еще не знали про ту войну, про наших людей? А вот поди ж ты — нам открылась какая-то новая правда. Причем через много лет после того, как было разрешено все и ждать откровений вроде не приходилось. 

 

ШТРАФБАТ

Эдуард Яковлевич, вот вышел ваш новый фильм — «Штрафбат». Я сел смотреть, думал, гляну одну серию и спать — но сидел до 5 утра, пока диск с 6 сериями не кончился!

— Спасибо. О штрафниках же ничего не было… Я хотел показать, что война была выиграна мясом. И в этом вина наших славных генералов. В войну у нас было около 1000 штрафных батальонов и 1040 штрафных рот. А боевое расписание батальона — 700-800 человек. Это 800 000 людей. При том что состав штрафбата обновлялся на войне за 3-4 месяца.

Что ж у нас генералы такие? У всех генералы как люди, даже у фашистов, а у нас…

— Да, считается, что немцы потеряли 7 миллионов. С учетом мирного населения.

Так почему русские так не любят своих и так легко их посылают подыхать?

— Армия была обезглавлена… К 41-му году не было практически ни одного командира полка с высшим образованием. Они все сидели. К сентябрю 41-го вся кадровая армия, которая стояла в европейской части страны, была выбита.

Так чья ж вина? Вот есть народ, он из своей среды выдвигает полководцев, чекистов, - и почему обязательно одни должны расстреливать других?

— Это результат борьбы за власть.

То есть народ положил себя в борьбе за власть над собой. А отчего ж другие народы так с собой не поступили?

— Понимаете, исторически так сложилось, что в России было не государство для человека, а человек для государства.

Ну да, как кто-то из наших цариц говаривал, солдат бабы еще нарожают, а земле новой взяться неоткуда.

— Да все войны у нас так — начиная с 1812 года… И в Первую мировую. И в революцию. И после. Когда при Ленине начали взрывать церкви и расстреливать священников, начались восстания крестьян под лозунгом «Советская власть без коммунистов». Эти восстания жестоко подавляли: Тухачевский использовал артиллерию и газы против русских крестьян. В Тамбовской губернии красноармейцы расстреливали мальчишек, которые доставали до пояса. Наваливали обозы трупами и пускали дальше по деревням, чтоб все увидели, что с ними будет. Вот таким образом было подавлено Верхне-Исетское восстание. Помните фильм «Чапаев», где психическая атака? Когда шли в атаку без единого выстрела? Так вот в действительности это шли не офицеры, а восставшие рабочие оружейных заводов. У них кончились патроны, и они пошли на красных, держа винтовки  наперевес. Позже они подались к Колчаку и с ним отступали до Манчжурии. В пути их окружили красные и сказали — хватит, война кончена, возвращайтесь по домам. Половина поверила, вернулась — и вся была расстреляна, с семьями. А вторая половина уехала в Канаду. И выжившие выпустили книгу, я ее прочитал в 89-м году — «Правда о Верхне-Исетском заводе». И такое было по всей России и подавлялось большой кровью.

И сейчас дембеля убивают молодых.

— Да, и сейчас не жалеют… А дедовщина в армии появилась знаете когда? С 60-х годов. Не стало хватать парней, потому что пошли годы рождаемости 43-й, 44-й… Раньше с судимостью не брали вообще, а тут начали брать уголовников, они приволокли в армию законы зоны. Пошло воровство. Раньше было самое страшное для командира, если солдат не накормлен. Могли погоны сорвать. А потом зараза попала в организм и распространилась.

А как вы писали «Штрафбат»?

— Идея давно бродила. Но я понимал, что писать про это — бессмысленное занятие, при советской-то власти. И вот пару лет назад Володя Досталь, продюсер, говорит: пиши про что хочешь! Я предложил тему, он выдал аванс… Я сел за работу… Как начал вспоминать всякие истории — не успевал записывать! Часов по 12 я сидел каждый день. Давно я так не работал. Готовый сценарий принес раньше срока. Буквально через два дня звонит Досталь, зовет. Я приехал, мне выписывают сумму больше чуть не в два раза, чем обещали. Снимал фильм Володин брат — Николай Досталь. Трудно было. Разворовали ж все со складов! Мосинской винтовки не достать, мы по сусекам собирали. За танком в Питер ездили. Потом же формы этой уже нет. Стали шить по старым лекалам, нашили, надевают люди — а форма же видно, что новая. Новая и все, топорщится! Ну в грязи гимнастерки топтали, мяли сапогами. Хорошо, сейчас компьютерная техника, когда танки идут, так их на компьютере размножали — ну нету танков.

А много было отступлений от сценария?

— Нет. Нет! Только одно. Мы не сняли важную сцену, о чем я очень жалею. Просто не смогли снять. По сценарию, там бой идет, и вдруг на поле боя, в дыму, появляется лошадь. Белая лошадь ошалевшая, скачет — и вдруг останавливается. И все перестали стрелять. Чья лошадь? Может, наша? А немцы думают, что их — и тишина. Лошадь постояла, постояла — и поскакала дальше. И снова стрельба, снова люди яростно уничтожают друг друга. Хорошая могла б получиться сцена, такая звенящая: увидев прекрасное, люди перестали стрелять! Поехали мы в кавалерийский полк в Алабино, а нам там говорят: ну вас на хрен, не дадим. Породистая лошадь, она ж в дыму задохнется, жалко. И дали нам клячу какую-то. А кляча на ногах не стоит… Мучились три дня и бросили эту затею…         

Вы говорите, что в сериале нельзя добиться качества.

— Я убежден в этом.

А тогда как вы сами оцениваете «Штрафбат»?

— Это качественная работа.

А, в порядке исключения.

— Ну, так у нас же и перерасход. Полмиллиона долларов. А всего было, по-моему, 200 000 долларов на каждую из 11 серий.

А батюшка, который в составе штрафбата в рясе воевал — это тоже какой-то символ? Так-то вряд ли бы в рясе разрешили…

— Нет, были такие случаи! Мне еще часто говорят: что ты написал, штрафбатами кадровые офицеры только могли командовать! Да ладно… Приказ такой был, но кадровые боялись штрафников! Их убивали просто. Пуля в спину, и все. Чуть голос повысил — и  все. Штрафников же отправляли в самые гиблые места. И командира, значит, тоже!

Да… Приказ был, но вообще много было приказов. А как вы стали писать про власовцев? Откуда у вас фактура?

— Вы знаете, я много читал про войну, очень много. И рассказов много слышал. Тогда все были фронтовики, это сейчас пойди найди. У меня учитель истории в школе ходил в морском кителе, расстегнет ворот — а там тельняшка. Потом война в Корее. Радио все время сообщало про сбитые самолеты. Мамаша боялась, что и у нас опять начнется… Помню тогдашнюю Пятницкую улицу: грязная, заплеванная… На ней было 17 пивных, и во всех фронтовики. Много инвалидов, с култышками — протезов же не было. Выпьют — и такое рассказывают… У нас в бригаде грузчиков, где как-то работал, было двое, которые прошли штрафбат. И когда мы в получку скидывались и выпивали, они говорили про войну. И с матерком таким, начальников крыли вовсю. Про окружение рассказывали… Я все впитывал как губка.

А вот отцовские рассказы про войну вам не пришлось послушать. 

— Отец мой не вернулся с фронта. Мы тогда жили в Харькове. Помню город разбитый, немцы пленные завалы разбирали… Жили мы в подвале. Там каждой твари по паре.

свой среди чужих...

«Свой среди чужих, чужой среди своих», реж. Н. Михалков

 

НКВД

— После мать вышла замуж за майора из НКВД, его перевели в Москву, ну и мы с ним.

А отчим ваш, энкавэдэшник, случайно не штрафбатами занимался?

— Нет, он был картограф. Начальник первого отдела главного управления картографии. Приехали в Москву, и я сразу пошел в школу — в 8 лет, с опозданием. Замоскворечье — такой район, там все приблатненные.

И вы набрались от них. Наблатыкались.

— Ну да. Дрался, с финкой ходил — она была пристегнута к бретельке к подкладке пиджака. Очень многие вокруг сели.

А вы не зарезали там никого?

— Нет. Бог миловал. А вот меня резали сильно. Я как-то пришел в больницу, а у меня рукоятка ножа из груди торчит. Одно ребро сломано, в другом лезвие застряло.

Значит, что касается НКВД, то вы его тоже знаете не понаслышке. А изнутри. По отчиму. У вас уникальный экспириенс — обе стороны баррикад, и блатняк вы знаете, и с ментом под одной крышей сколько лет прожили. На чьей стороне, всем ясно — после фильма вашего.

— Это — да…

Я так понимаю, у вас с отчимом тяжелые были отношения… Судя по тому особисту, которого вы выписали в «Штрафбате»…

— Ну как сказать… Я вспоминаю его… Ну, довольно хладнокровно. Хотя он поколачивал меня частенько. Но сейчас уже… я простил его. Я с ним прожил жизнь, я держал его за своего отца. Потом, я видел таких отцов — еще пострашней, чем мой отчим.

 

ВГИК

Вот вы много сделали уже сценариев военных фильмов. А вы сами в армии служили?

— Служил. Полгода, в десанте. Однажды я прыгнул с парашютом, неудачно приземлился, было сотрясение мозга. Меня комиссовали. Я пошел работать грузчиком на Мантулинский сахарный завод в Москве. А там одни фронтовики работали. Человек воевал, пришел младшим лейтенантом, ничего не умеет — ну кто его куда возьмет? Дорога ему в грузчики. И заработок хороший — до 250. Тогда как раз пошел кубинский сахар, много его пришлось перекидать: 40 тонн на человека была норма.

А потом вы уехали на север. В Лабытнанги. Там рядом Вартовск, Сургут, Каргасок, Стрежевое… Такое небо низкое, тяжелое.

— Да, да! Мы там бурили. А озера карстовые протаивают, круг идеальный!

Спирт был бутылочный по 7.65.

— Спирт в наше время стоил 5 с чем-то. 5 чтоб не соврать 36. Да что спирт, там пили все. Включая гуталин.

На хлеб намазывали.

— Ну да. Спирт выпаривался в хлеб, а черную гадость срезали.

Вы что искали на севере? Зачем туда поехали?

— Хотел заработать. Надоела нищета.

Тогда вы там работали, то, как известно, случайно послали свои тетрадки на творческий конкурс во ВГИК…    

— Да! По объявлению в «Комсомольской правде». И поступил. С первого раза.

А там уже началось. У вас во ВГИКе хорошая компания подобралась!

— Да… Андрей Смирнов, Сергей Соловьев, Боря Яшин… Тарковский. Я тогда был потрясен его фильмом «Иваново детство».

Сильнейший фильм. А рассказ-то не очень.

— Вы знаете, Богомолов был так возмущен картиной, что даже написал гневное письмо в ЦК. А картина в это время берет приз в Венеции. Богомолов еще раз ее посмотрел. И говорит: может, я чего не понимаю, но картина говно. Потом Андрей мне показывал снятый материал к «Рублеву», и я ничего не понял — что можно из этого собрать? Потом только понял. А дальше какой-то умник решил, что под татарским игом Тарковский изобразил советскую власть.

Однажды я прыгнул с парашютом, неудачно приземлился, было сотрясение мозга. Меня комиссовали. Я пошел работать грузчиком на мантулинский сахарный завод в Москве. А там одни фронтовики работали

О, какое тонкое замечание.

— И картина сразу легла. На полку. Поди докажи, что ты не верблюд!

С Шукшиным вы учились. И выпивали…

— Да. Выпивали. Но тогда пили ведь иначе — это не было тупое пьянство. Пьянки были такие творческие. Сидели до ночи за бутылкой, разговаривали — что кто пишет, что надо снимать, что фуфло, а что дорогого стоит. Каждый обогащался! Это не просто пьянство… Шукшин был блестящий рассказчик. Причем ни слова мата.

Трудно поверить в это…

— И тем не менее. Когда он «Живет такой парень» снял, пошли его рассказы. А до этого он только Ромму показывал свои тетрадки. А сейчас Шукшин бы не поступил. Сейчас только у кого деньги… Иностранцев много. Латинская Америка, особенно Аргентина. Французы и итальянцы — их единицы. Я вел там курс. Талантливые ребята… Но когда они выучились, работы не стало.

Прверка на дорогах

«Прверка на дорогах», реж. А. Герман

 

ВЫСОЦКИЙ

Эдуард Яковлевич! В 70-е про вас говорили больше в связи с Высоцким.

— Да…

«Володарский —  друг Володи», — это звучало очень значительно. А вы с ним когда познакомились? Как это было?

— Я его во ВГИКе иногда встречал, когда учился. Он с Колей Губенко дружил, а еще у нас была такая прима, Таня Иванова, очень красивая девка — и он ее захомутал. Поэтому он у нас появлялся довольно часто. Мы виделись, но отношений тесных не было. А после, в 68-м, мы встретились в Питере. Я туда приехал писать сценарий, а он — на съемки. Так получилось, что мы жили в соседних номерах — и снюхались, спились. Оттуда уезжали уже друзьями. Приехали в Москву и тут стали встречаться.

Вы действительно много пили? Даже больше, чем во ВГИКе?

— Больше! Когда в загуле, по 5 бутылок коньяка выпивали за день на брата! Во ВГИКе же была еще проблема — достать денег!

Но у вас, слава Богу, до наркотиков не дошло, насколько я знаю…

— Бог миловал. Я даже не знал про них. Вот я помню… Сколько раз бывало: сидим, выпить хочется, денег нет, и вся компания смотрит на Володю: ну, давай! Ладно, говорит… Кто со мной? Ну, я. И приползали к ресторану. К «Арагви» иногда. Стучимся… Швейцар орет: что надо? Требуем позвать официантку. Она приходит, видит Высоцкого, делает большие глаза и пускает нас. Нас ведут в подвал, а там стол огромный накрыт, и магнитофоны стоят: записывать. Высота (это Володина кличка такая) пару рюмок выпьет, ему говорят: ну, давай. Он берет гитару и поет им. А я сижу, выпиваю, закусываю… А уходим — у нас по сумке у каждого, а там выпивка, колбаса всякая. А там ждет голодная компания: ну, бл…ь, вас только за смертью посылать! Спасибо никто не скажет.

А кого кормили-то?

— Много было людей. Антон Макаров, Епифанцев Жорка, Севка Абдулов, Володя Акимов — сейчас всех не упомнишь… Володю Акимова уговорили комнату сменять 40-метровую на 22 метра — сосед дал магнитофон и две тыщи рублей! Ну он и поменялся, ради товарищей, чтобы без денег не сидели.

Самая трогательная история про вашу дружбу с Высоцким — это с дачей. Вы ему отдали кусок своего участка, чтоб он на нем построил себе дом.

— Да… У меня тогда было полгектара, и я ему отдал 20 соток. Его самого не брали ни в какие дачные кооперативы. Бывало, он и задаток даже вносил — а после ему на правлении отказывали: жена иностранка, а кругом под Москвой зоны, закрытые объекты. Вот у нас рядом с Пахрой — филиал Курчатовского центра атомного.

А он очень хотел дачу?

— Марина хотела. А то друзья вечно, в квартире бедлам, пьянка. Она говорила: «Вот видишь, Володарский пьет-пьет, а потом спрячется на даче, и порядок. И там никто его не поит». А у меня был на даче полуразвалившийся домик, там когда-то жила прислуга прежнего владельца поэта Кирсанова. Я говорю — забирай его, восстанавливай и живи. Я его любил, Володю…

Я тогда, не читая книги, взял под сценарий аванс в 25 процентов, а это 1250 рублей. Половину мы сразу в питере пропили, меня в поезд грузили в бессознательном состоянии. Приехал в москву, протрезвел, прочитал повесть — и охерел: полное говно!

Но Володя, как известно, не попользовался этой дачей.   

— Ну да. В марте достроили, а в июле — все, умер он.

И Марина захотела тогда получить этот дом, который он построил, и кусок вашего участка. Вы тогда испугались?

— Я не испугался. Я ей объяснял — Марина, земля не моя. И дом не мой — у меня только пай в кооперативе. Марина, она за франк удавит любого. Характер железный! Твердость такая!

А чем бы Высоцкий сейчас занимался? Я часто про это думаю…

— Я не знаю. Но я не думаю, что он принял бы то, что происходило во времена ельцинские. То, что сейчас...

А где бы он был в 91-м? В 93-м?

— Трудно сказать. Ей-Богу, трудно! Я часто об этом задумываюсь…

А что бы писал?

— Песни. То, что он писал, и то, что писали после него — разве можно сравнить? Как его слушали!

Да… Я помню, он приезжал к нам на шахту Бажанова, в Макеевку — году в 72-м. Клуб был забит, все на магнитофоны писалось. Потом долгие годы это переписывалось… Он, конечно, съездил в шахту и спел «Мы топливо отнимем у чертей, свои котлы топить им будет нечем… Черное надежное золото…»

— Это он написал в мою картину — «Антрацит». Порезали ее сильно…

Были разговоры, что Высоцкий плохо влиял на молодежь, ему же пытались подражать, ну и пили, и уходили в блатняк. Что скажете?

— Это не так. Вон Евтушенко тоже много пил. И Рождественский много пил… Да ну, чушь собачья. Подражать? Да невозможно ему подражать. Он никогда не халтурил. Никогда! С любого концерта он мокрый выходил. Он был всеобъемлющ настолько, его любили все — от блатарей до физиков-теоретиков Курчатовского института.

Что такое — Высоцкий? Пушкин наших дней? Что это? Как вы можете это сегодня обозначить?

— Это Моцарт. А как поэт… Если выстроить ряд, он такой будет: Пушкин, Некрасов, Высоцкий.

 

ДЕНЬГИ

А вы тот дом с участком, куда пустили Высоцкого — за бешеные деньги купили?

— Да… В 75-м я за это заплатил 65 тысяч. Рублей.

Ого!

— Я купил дом у вдовы поэта Кирсанова. Люся Кирсанова была сильно пьющая женщина. Все пропила. Дом — это ерунда, а у нее был Фальк, был Малевич… Картины потрясающие —а она их за бутылку отдавала. Купил, значит, и потом целый год был в долгу как в шелку. Расплачивался.

Из каких денег?

— У меня тогда пьесы шли по всему Союзу, мне отчислений каждый месяц приходило по 4 000 — 4 500 рублей. Я тогда чуть не спился! Бутылка коньяка 4,12 стоила! 500 рублей была зарплата официальная министра!

А сколько это в теперешних долларах, по вашим ощущениям?

— В долларах — тыщ 40 в месяц. Но самое ужасное, что тогда на них ничего нельзя было купить. Не как сейчас…

То-то вы тогда, все знают, по утрам покупали коньяк по 200 рублей за бутылку у банщика бассейна "Москва"!

— Да, да. С Володей…

А еще была история с 50 000 долларов.

— Откуда вы про это знаете?

Да так, рассказывали люди…   

— Ну, дал я другу в долг. Я ему сказал, это мои последние деньги. Я тогда продал старую дачу, чтоб построить новую. И вот эти деньги я и отдал. Он обещал отдать в срок, железно. Друг этот занимался бизнесом, лесом торговал. Он мои деньги вложил, а его кинули. Деньги пропали. Он все потерял. Продал квартиру… Наверно, он не только мне был должен. Я тогда, чтоб дачу достроить, продал свою кооперативную квартиру в Москве. Да таких историй в те времена было навалом, в 90-е годы…

 

ЕВРЕЙСТВО

Вы всерьез собирались с Высоцким бежать из страны? Он же тоже еврей, как вы.

— Ну да, у него тоже, как у меня, мать русская, а отец еврей.

Академик Амосов говорил, что самые талантливые люди — у которых есть доля еврейской крови.

— Да, и Андрюша Смирнов говорил: «Эдька, чтоб делать хорошее кино, надо иметь хотя бы 25 процентов еврейской крови».

Так у него ж нету…

— Есть, есть! У него мать наполовину еврейка, наполовину армянка.

Так вы с Высоцким всерьез валить собирались? Разговоры такие были?

— Естественно, были! Тогда много народу поехало, началось... Но после первой своей загранпоездки Володя мне сказал: мы там на хер никому не нужны.

Это когда к Марине в первый раз съездил?

— Ну да, это 72-й или 73-й год. Он мне рассказывал, что когда зашел в магазин и увидел изобилие продуктов — колбасы и все такое — его стало тошнить, он просто сблевал. Прежде он никогда не видел столько еды. Это было кошмарное зрелище…

А вы насколько чувствуете себя евреем?

— Да не чувствую.

И то правда. Для еврея вы какой-то совсем не бизнесовый. И говорите, что думаете.

— Я доверчивый всегда, меня на…ть ничего не стоит.

Для еврея вы к тому же как-то слишком уж выпиваете.

— Ну, евреев очень много пьющих.

А как печень у вас?

— Уже плохо. Сдал анализы, мне говорят: вы на грани цирроза. А, на грани? И пошел в магазин. Я скажу так: кому суждено погибнуть под трамваем, тот не умрет от сифилиса.

Евреи бывают патриотами круче чем русаки.

— Такое бывает, но не думаю, что это мой случай. Отец мой еврей, но он не вернулся с войны. А мать — орловская, на лето меня всегда в деревню спроваживали. Кстати, о евреях. Вот я сейчас снимаю 15-серийный сериал про Столыпина. Так он два раза вносил в Думу законопроект об отмене черты оседлости. И Дума оба раза его проваливала. Почему? Потому что в боевики шли молодые еврейские ребята, у которых не было шанса сделать карьеру, им просто некуда было идти. А если им дать возможность учиться, работать... Еще Ленин писал: если реформы Столыпина будут проведены в жизнь, о революции в России можно забыть на ближайшие 50 лет…

Мой друг Иван Лапшин

«Мой друг Иван Лапшин», реж. А. Герман

 

ЗАГРАНИЦА

Высоцкий рано начал ездить на Запад. А вас не пускали.

— Я  был невыездной в те времена. Меня считали неблагонадежным.

Ну, так вы ведь пили много. И с Высоцким дружили. При том что самого его пускали…

— Вот еще что могло повлиять: я дружил с Пашей Литвиновым — он вышел на площадь в 68-м, когда была оккупация Чехословакии. Ему дали 5 лет.

И что с ним дальше было?

— В Англии живет. Физик. Приезжал два раза… Его дед — тот самый сталинский нарком Литвинов, и это сыграло свою роль: мало дали, всем-то по червонцу. Богораз – и кто там еще был.

А когда вы перестали быть невыездным?

— В первый раз я выехал в 96-м. Помню, в 85-м году я захотел поехать в Испанию на чемпионат Европы. И вот за три дня до вылета меня вызвали в КГБ, и там подполковник добродушный такой с виду говорит: «Знаете, футбол и по телевизору можно посмотреть. Ну чего вы туда поедете? Только лишние траты… Мы считаем это нецелесообразным».

Так вы жили буквально как Пушкин!

— Ха-ха-ха! Царь, между прочим, Пушкина не выпускал не потому, что боялся, что тот останется — он боялся, что тот там себя не убережет и погибнет. И что Лермонтова царь убил — фигня это. Есть же письмо бабушке Лермонтова за подписью Бенкендорфа: «Наконец-то наш Мишенька едет домой». А в 96-м я съездил с делегацией в Югославию. Война уже шла. Потом — в Голландию, там наша подруга живет, она давно уехала. После в Германию. Мне там один бизнесмен предложил писать сценарий о контрабанде икон из России в Германию. В результате получился фильм «Бездна» – неудачный. Потом мы сняли картину «В России опять окаянные дни». На съемки ездили в Лондон, там я пробыл полтора месяца.

 

ГЕРМАН

По мне, так ваши лучшие сценарии — это те, по которым снимал Герман.

— Ну, сценарий «Лапшина» написан по лучшей повести Юрия Германа. «Проверка на дорогах» - тоже по Герману. Я тогда, не читая книги, взял под сценарий аванс в 25 процентов, а это 1250 рублей. Половину мы сразу в Питере пропили, меня в поезд грузили в бессознательном состоянии. Приехал в Москву, протрезвел, прочитал повесть — и охерел: полное говно! Какие-то чекисты, шпионы, зондеркоманды… Боже мой, куда я влип! Были б деньги, вернул бы сразу. И тут приехал Герман в Москву, мы встретились, пошли в забегаловку возле Маяковки, там за полтинник наливали 50 коньяку. Зашли, я выпил сто грамм, он спрашивает: ну, как повесть? Я отвечаю: говно повесть. У него ни один мускул не дрогнул. Да, говорит, повесть плохая. Там только один характер хороший, а остальное придется писать заново. У меня прямо от сердца отлегло. Заново так заново! Пишите, говорит, как хотите. Я стал читать Адамовича про партизан, меня в основном интересовал их быт — как они строили землянки, как жили… Как из снарядов они выпаривали тол, они каждую секунду рисковали жизнью! Потом они этот тол охлаждали, брикеты из него делали. За 22 дня я сценарий написал. 70 или 75 страниц. Кстати, я там роль написал для Володи специально.

Ну, евреев очень много пьющих. Сдал анализы, мне говорят: вы на грани цирроза. А, на грани? И пошел в магазин. Я скажу так: кому суждено погибнуть под трамваем, тот не умрет от сифилиса

Какую?

— А власовца. Я приехал из Питера с отпечатанным экземпляром и, не заходя домой, поехал в Володе и сказал: «Читай, это вот для тебя». Но его Герман не взял!

Почему же?

— А испугался. Я приехал на худсовет, смотрю — он выставил на пробы Дворжецкого, Доманского и Лаврова. Я говорю — Лёш, а где Володя? Он отвечает — я его снимать не буду. Я истерику закатил: «Ты что делаешь? Мы с тобой сколько раз говорили! Это ж для него роль!» Я, говорит, боюсь, он завалит мне картину и меня задавит! А не дай Бог он запьет — что я буду делать? Тогда в Германе было больше человеческого…

 

НИКИТА МИХАЛКОВ

А вы какой свой фильм больше любите?

— «Свой среди чужих». Мы с Никитой вместе писали сценарий. Нашел сюжет Никита, но там была история немножко другая: про эшелон с золотом, который несколько раз переходил из рук в руки — но сценарий с эшелоном не получался. И я придумал вариант с баулом. Да, этот фильм я больше всего люблю. Больше всего удовольствия я получил от написания и от съемок. Мы тогда молодые все были… Так-то я редко езжу на съемки, я ненавижу на них ездить — ты лишний там. Лезешь со своими критическими замечаниями, а их хватает и так. Разве только режиссер позвонит и скажет — приезжай, надо что-то там дописать или переписать. Тогда — да.

А играть вы не пробовали?

— Снимался пару раз в эпизодах. Но это тяжкий труд. Даже в эпизодах.

А вот вы еще пишете с Никитой Михалковым «Утомленные солнцем»-2.

— Ну, Никита меня позвал, когда сценарий был уже почти готов. Давай, говорит, поможешь…

Вы там какие эпизоды написали?

— Ну, работа еще не закончена, неизвестно, что там останется, что нет… И потом, это же в основном Никитина работа.

А эти отрывки из сценария, которые он обнародовал, зачитывал на пресс-конференции — про то, как там Богородица являлась красноармейцам — это не вы часом написали?

— Нет. Что касается явления Богородицы на Курской дуге, во время танкового сражения под Прохоровкой — это известный факт. Об этом много писали. В дыму было видение Казанской Божьей матери. Я читал письмо одного капитана домой: «Когда, Поля, вдруг я увидел в небе Казанскую Божью Матерь, я понял — мы им сломаем шею». Были свидетельства немецких солдат и офицеров. Хотя чисто физически… Что это такое было? Там стоял такой чад, такая гарь от тысяч танков на поле — ад был кромешный! Одному могло померещиться одно, другому другое… 

Эдуард Яковлевич! Я вот все думаю про ваше новое кино… Знаете, одни от экрана не могут оторваться, другие его просто не могут смотреть, особенно если у кого родня погибла по лагерям и штрафбатам. Хотя сколько времени прошло, казалось бы. Вот скажите, как вы считаете: удастся переломить это отношение верхов к низам как к пушечному мясу?

— Так было здесь всегда… Максим Горький говорил: «В России народу что песку, не скоро вычерпают». И вот — вычерпали до дна…

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №83, 2004

Заходная фотография: Сергей Величкин


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое