Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

«Оля, я тебя лублу». Колонка Ольги Мариничевой

«Оля, я тебя лублу». Колонка Ольги Мариничевой

Тэги:

Он был внуком друзей моих бабушки и дедушки. И хоть от моего дедушки осталась лишь светлая табличка на двери нашей квартиры «Мариничев Николай Захарович», да еще фотография и коробочка с орденами, его дух незримо обитал в этом добротном, простроенном еще пленными немцами доме на улице Добролюбова, в самом центре Запорожья, где наш балкон на втором этаже был увит стеблями и гроздьями винограда «Лидия».

А если идти по этой улице к Днепру вместе с бабушкой, то скоро доберешься до квартала частных домов, утопавших в садах, один из них, самый уютный и принадлежал Боборыкиным, а их внука звали Сашей, он был почти моим ровесником. В том доме, в том саду, мне было хорошо, свободно и покойно, как более нигде. Это был волшебный, заповедный мир бабушек и дедушек – с друзьями родителей мне было нервно, трещина их будущего развода уже сказывалась во всех их компаниях и застольях.

Сад был огромным настоящим, ухоженным, изобильным. Яблоки, персики, абрикосы, сливы шатром покрывали весь участок, все небо над ним, их можно было рвать сколько угодно, стоило только поднять руку и чуть запрокинуть голову.

А наш собственный сад в поселке, куда папу послали поднимать сельское хозяйство, не был настоящим в мое восприятии – не только потому, что в нем торчали лишь тонкие прутики саженцев. Я не верила, что когда-нибудь эти прутики вырастут и станут настоящим садом.

В той нашей жизни для меня вообще не было ничего настоящего. Хотя дом папа, как я теперь вспоминаю, построил добротный, нарядный – раздвижные стеклянные двери в гостиной, новомодные светильники «бра» по стенам, снаружи дом был покрашен светло-зеленой краской под названием «парижская зелень», отгонявшей мух.

Днем я предпочитала уходить из дома, сочиняя свой собственный мир: часами сидела у одного из саженцев, мысленно разговаривая с ним и загадывая желания; писала письма пчелам, свертывая в трубочку листочки бумаги и просовывая их в щель улья, как в почтовый ящик.

Так я беседовала со всем на свете, смиренно приняв безответность мироздания. Но однажды случилось чудо. Прямо среди саженцев я стала находить диковинные стрелы из сухих камышинок, с пластилиновыми наконечниками. А внутри пластилина я обнаружила свернутую бумажку с одним и тем же текстом: «Оля, я тебя лублу». Это было еще до школы, автор, мой ровесник жил через дорогу от нас, он был сыном священника, мы с ним никогда не встречались – он был из другого мира. Их дом стоял рядом с церковью, где я никогда не бывала, лишь тайком поглядывала в сторону полутемных окон с огоньками свечей.

Но ведь Бога не было, это всем известно, зачем же тогда весь этот театр? И все же те самодельные стрелы были для меня неким тайным знаком, тенью ответа на мой одинокий монолог с миром. Я успела спасти одну или две стрелы, ибо мама тут же устроила рейд по участку и молча, не глядя на меня, собрала их все, поломала и выбросила вон. Я сделала вид, что ничего не заметила.

Детям не положено получать такие записки, я это понимала и не протестовала. А осенью, когда я пошла в первый класс, случилось куда более серьезное потрясение.

Он был сыном нашей учительницы, звали его Володей. А она была настоящей первой учительницей – высокая, худая, седые волосы обрамляли строгое и доброе лицо. С Володей мы сидели за первой партой в среднем ряду. Начальная школа располагалась в бывшей барской усадьбе: просторные классы, высокие потолки, огромные сводчатые окна, раздвижные голубые деревянные двери между классами.

На переменах, когда все дети выходили в коридор, мы оставались вдвоем в классе и бегали: Вовка меня догонял, а я увертывалась, спасаясь в ворохе верхней одежды – общей раздевалки тоже не было, наша одежда висела на стене в классе. Да, это было ни с чем больше в последующей жизни не сравнимое счастье: бегать, прятаться, заливисто хохотать – не было у меня потом более чистой радости.

А во втором классе нас разлучили: мне объяснили, что Володю отправили в санаторий на долгое время, но-то твердо знала, что такова расплата, кара взрослых за нашу недозволенную любовь.

А потом и меня увезли в город учиться в английскую спецшколу.

Так вот здесь, посреди морока и иллюзорности городской заасфальтированной жизни мне был послан еще высокий дар: опыт чистейшей, честнейшей дружбы с мальчиком Сашей Боборыкиным.

Это был последний год (о чем я тогда не знала) жизни нашей семьи на улице Добролюбова – бабушка, мы с сестрой, родители, и табличка с именем деда на обитой дерматином входной двери. Пока бабушка гостила в доме Боборыкиных, в саду, нас с  Сашей (он на два года был меня старше, а мне было тринадцать) отсылали одних кататься на Днепр, на моторке.

Моторки были для нас чем-то вроде мотоциклов или автомобилей в современной молодежной среде. Мы спускались вниз по крутому песчаному склону мимо рядов гаражей для моторок (эллингов), забирались в лодку, Саша садился на корму с подвесным мотором, дергал за шнур и мчались на простор по мелкой днепровской волне, дробно стучащей о плоское дно.

Саша был светловолос, светлоглаз, со светлой, почти прозрачной кожей, столь редкой на фоне наших загоревших парубков. У него были чуть влажные длинные прохладные пальцы музыканта, он и был музыкант.

Следующая картинка в памяти: Саша у нашего с сестрой пианино на фоне открытой балконной двери, весь в потоках летнего солнечного света, сквозь резное кружево виноградных листьев, за столом и в креслах сидят еще какие-то ребята, в основном мои «заклятые друзья», одноклассницы, высокомерные задаваки с кучей спецшкол в «анамнезе». Они благосклонно предлагают Саше, который к тому времени уже окончил музшколу и поступил дальше, в музыкальное училище, «что-нибудь сыграть».

И Саша неожиданно для всех и счастливо для меня (я сидела сбоку на стуле, слева от пианино и внимала) вдруг взял мощные аккорды и радостно, светло, неотвратимо-победно запел (эту песню я тоже очень любила и пела вместе с ним):

Жить и верить – это замечательно.

Перед нами – небывалые пути.

Утверждают космонавты и мечтатели,

Что на Марсе будут яблони цвести.

 

А я тут же перехватила высокомерно-снисходительный взгляд, которыми обменялись задаваки – «попса»!

Больше я Сашу не видела. Родители развелись, мы с мамой и сестрой переехали на Спортивную улицу поближе к плотине Днепрогэса, бабушка с отцом оказались на противоположном, правом берегу Днепра.

После школы я рванула в Москву, на журфак МГУ, и в Запорожье приезжала редко, в основном знакомить родных с очередным мужем. Вот в один из таких приездов я узнала, что Саши больше нет, он бросился с моста прямо на линии высоковольтной передачи: жена его заела, что он получает слишком мало денег. И я почему-то знаю – это моя вина. Еще там, на улице Добролюбова, я должна была выгнать, с лестницы спустить тех девчонок-задавак, и смело петь, и танцевать с ним вдвоем, и никогда потом не выпускать его из виду – ведь ясно же было, сколь хрупок он для этого окружения, для этой трясины.

Одно лишь мне оправдание: с 17 лет в Москве, а потом и в прежней «Комсомолке» и в «Новой газете», я создавала и создаю клубы для подростков – таких, как он, белых ворон.

 И сквозь годы тянется цепочка их взаимо-спасений. А не гибельной, не застойной судьбы. Мало кто из них, правда, знает о Саше Боборыкине.

Жить и верить – это замечательно…


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое