Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Обнинск. Городские легенды

Обнинск. Городские легенды

Тэги:

Первая АЭС

          Дело было так: в Обнинск, на атомную станцию, везли японскую делегацию. В районе Балабаново запищали дозиметры, имеющиеся как наручные часы у каждого представителя страны восходящего солнца. Иностранцы нервно замяукали на своём самурайском языке, руками показывая на обратную дорогу. И таки настояли на своём: не поехали восхищаться Первой в мире!

          Слух, конечно, скорёхонько долетел до Обнинска. Какова же была правда в те закрытые годы, мы узнали лишь в ХХ1 веке из интервью Виктора Сергеевича Северьянова, пятого директора Первой АЭС, занимавшего эту должность с 1970 по 1990 годы.

         Итак, немного истории. По решению комиссии во главе с И.В.Курчатовым, Первую АЭС должны были закрыть вскоре после пуска, и на это имелись достаточные основания. Прежде всего, она не могла работать на своих проектных параметрах. Корпус реактора должен был заполняться гелием. Но на практике оказалось, что поднять давление даже на несколько миллиметров водяного столба невозможно. Течеискатель у верхней плиты реактора зашкаливало. Конструкция получилась слишком сложной, перегруженной недоступными для ремонта местами. Все попытки что-то исправить приводили к дополнительному облучению персонала.

         Когда стало ясно, что гелием реактор не заполнить, перешли на смесь гелия и азота. Но утечки сохранялись. В конце концов выбрали технический азот. Но поскольку выдерживать нужные параметры всё равно не удавалось, было принято решение, что реактор будет эксплуатироваться на пониженных уровнях мощности. Так и работали. Тяжелые эксплуатационные будни. Они заставили через пятнадцать лет, к 1970 году, остановить реактор и провести капитальный ремонт. За год он был полностью выполнен без привлечения посторонних организаций. Это позволило продлить эксплуатацию реактора на тридцать лет. Он работал на флот, на космос, на медицину, помогал отапливать город Обнинск.

          А ведь в годы, когда строилась Первая АЭС, политика была такая: главное – наше первенство, объявление этого миру, а дальше – как пойдёт. Пошло затруднительно и опасно. Многие ошибки по Первой АЭС, к сожалению, не научили коллег избегать подобных проблем. И Белоярская АЭС, и Билибинская АТЭЦ их ещё и преумножили. Но сейчас – не об этом.

 Просто оптимистичные рапорты в высшие инстанции создавали видимость лёгкого использования атомной энергетики. Трудиться, гордиться и не роптать! Но это возможно лишь «на заре туманной юности», не имея опыта. Позже он заставляет задуматься, а надо ли строить в России новые и новые атомные блоки? Особенно, когда нет ни проектов, ни налаженного вывода энергоблоков из эксплуатации...

         На весь мир грянул Чернобыль, но мир не испугался, решив, наверное, что сработал специфически советский человеческий фактор. В 2011 году, после катастрофы на АЭС «Фукусима», стало ясно, что атомная энергия опасна даже в руках осторожных, ответственных и продвинутых цивилизаций.

        Вот мы и вернулись к началу нашей истории, к японцам со сверхчувствительными приборами, улавливающими повышенный радиационный фон. На нашей территории они не сомневались – «мирный атом» – не конфетка, и поспешили удалиться. Конечно, они не думали, что однажды и у них он может выйти из-под контроля. Мощные силы природы везде заставляют с ними считаться.

 

Так-таки Обнинск

         Обнинск получил статус города 24 июля 1956 года, когда был подписан указ Президиума Верховного Совета РСФСР. Удивительно, конечно, что в такое идеологизированное время ему оставили историческое название, идущее от фамилии местных помещиков.

         Вообще род Обнинских известен по польским гербовникам с начала ХV1века. Сама фамилия происходит от польского слова «низина» (obnizka).

Правда, все три поколения, жившие на земле нынешнего Обнинска, хоть и происходили из «бывших», отличались весьма передовыми взглядами и стремились к идеалам, начертанным впоследствие на знамёнах Октября. Вспомним, однако, что лозунги и дела, как показали уроки истории, иногда сильно расходились. Но не будем сейчас в это углубляться.

        Наркиз Обнинский, впитавший в себя черты вольнолюбивой польской шляхты, был сторонником модернизации России с отменой крепостного права. Таким же был и его сын Пётр. Он имел университетское образование и рвался переделать сумрачную действительность в светлую и достойную. Знаменитый юрист А.Ф.Кони характеризовал его как самого стойкого защитника прогрессивных судебных уставов. Желая быть полезным своему отечеству, он активно занимался крестьянским делом, отстаивая гражданские идеалы.

         Старший сын Петра Наркизовича, Виктор, пошёл ещё дальше. Испробовав и военную службу, и государственную, он выбрал последнюю. Отличаясь глубокой отзывчивостью, благородством и высокой нравственностью, Виктор Петрович страдал за людское горе, своей деятельностью добиваясь полного освобождения народов России. Его образованность и человеческие качества весьма ценил писатель И.А.Бунин, подаривший ему однажды только что вышедший экземпляр своей повести «Суходол». Обнинскому этот дар был не только приятен, но и полезен, так как поддерживал его взгляды, соответствовал его эстетике. Он ведь и сам занимался литературным трудом, живописью, причём, довольно успешно, поэтому вполне естественно общался с элитой своего времени, писателями и художниками. При этом его политическая позиция не была ни туманной, ни шаткой, как раз – наоборот. Накануне 300-летнего юбилея дома Романовых, в 1912 году, в Берлине тиражом 500 экземпляров анонимно вышла его книга «Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая Второго». В ней воссоздана атмосфера, в которой вырос и сформировался последний русский император, описан быт и нравы царского двора, ближайшего окружения Николая Александровича Романова. По признанию автора, он не счёл «возможным щадить  ни самолюбия, ни скромности кого бы то ни было в труде, предназначенном не только для удовлетворения понятного любопытства современников, но и для их осведомления». Ещё он объяснял, что ведом любовью к родине и далёк от каких-либо партийных соображений и оков.

          Вклад В.П.Обнинского в русскую общественную мысль очевиден. При этом современники считали его красивым, искренним, добрым человеком, которому ничто человеческое не было чуждо: работа, любовь, борьба, сомнения, разочарования... Из-за невозможности полного развития своих идеалов он добровольно ушёл из жизни. Не будем судить, вспомнив слова поэта Николая Гумилёва: «...но молчи: несравненное право – самому выбирать свою смерть».

          Итак, Обнинские... Кто отстоял это имя для нашего города – сейчас точно никто не может сказать. Некоторые называют Ефима Павловича Славского, возглавлявшего Минсредмаш с 1957 по 1986 гг. Краеведы спорят. Спорили и «наверху» по поводу названия, ведь надо было, с одной стороны, – соблюсти секретность, а с другой – отразить научную сторону. Поэтому перебирали варианты, искали, нащупывали.

– Почему не назвать город – Курчатов? Получается прямое попадание.

– Так-то оно так, да не способствует секретности, даёт наводку...

Спустя время появился другой вариант – Циолковск.

– К этому названию можно и базу подвести, обоснование.

– Очень уж вокруг да около ... Калуги да Боровска,  нет, не в яблочко!

          Вот уже присоединили к городу Обнинску ж.д. станцию Обнинское, и дальше двинулись по пути развития молодого города, а предложения по его переименованию всё возникали. Какие? Да все неудачные: Атомск, Протвоград, Болотинск, Ближнемосковск, Репинск, Березовск, Турлино... Время тикало, народ привыкал к Обнинску, создавал первые легенды. На счастье, наш город – так-таки Обнинск! А историю знать надо...

 

Тимофеев-Ресовский

         Самый свободный человек из всех,  кто когда-либо жил в Обнинске, это Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, выдающийся русский учёный генетик. Так говорят помнящие его, любящие.

         К нам он приехал в 1964 году и до самой своей смерти, в 1981-ом, проживал на улице Солнечной (ныне улица Лейпунского) – поистине солнечный человек!По 1969 год Николай Владимирович заведовал отделом радиобиологии в ИМР, а затем вынужденно ушёл на пенсию, хотя до конца оставался консультантом Института медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР.

          Сейчас всё легко объяснить словами: «Такое было время...». В этой связи судьба Тимофеева-Ресовского уникальна: ему пришлось жить и работать и в гитлеровской Германии, и в тоталитарном Советском Союзе. А это такие условия существования, когда почти нет выбора. Вернее, он есть, но не велик: либо ты должен стать злодеем, либо героем, либо совершенно незаметным винтиком. Большой учёный, решавший фундаментальные вопросы, он не мог превратиться в мушку дрозофилу, с которой приходилось постоянно работать, проводя опыты. Масштаб его личности никак не проходил в «винтики». Значит, в герои или в злодеи? Но он жил по христианским канонам, то есть был глубоко верующим человеком. Конечно, он всерьёз задумывался над понятиями Добра и Зла. Считая науку гуманистической силой, он видел, что она, тем не менее, не в состоянии решать моральные проблемы, которые по плечу религии. Именно последняя и научила его верить в абсолютный характер Добра и относительность Зла.

          Такая позиция не могла привести Тимофеева-Ресовского к участию в опытах на людях, в которых огульно и чисто эмоционально пытались обвинить его. Не имел он ничего общего и с урановым проектом. Он занимался радиологической защитой. Мало ли что могли ему приписать, вплоть до беседы с Гитлером и танцев с Евой Браун! К счастью, сохранились документы, свидетельства, воспоминания, архивы. И роман «Зубр» написан Даниилом Граниным о герое, что в данном случае не является художественным вымыслом и преувеличением.

          Вместе с Еленой Александровной, женой, в Обнинске Тимофеев-Ресовский вел очень насыщенную общением жизнь. К нему шли, ехали, собирались за чайным столом, ему звонили и писали...Он любил созывать гостей на Николу Зимнего, а свой день рождения – 19 сентября – не жаловал, не отмечал, кроме последнего своего восьмидесятилетнего юбилея. Вообще привечал людей. Именно он восстановил связь между различными поколениями биологов, которая была почти утеряна из-за деятельности Лысенко.

           Имеются магнитофонные записи с яркими рассказами Тимофеева-Ресовского, беседы с ним. На одной из них есть примечательный сюжет: кто-то из собеседников пытается выяснить его отношение к словам Пушкина о гении и злодействе. Для Николая Владимировича правота поэта о несовместности этих вещей очевидна, у него огромный опыт, а вот для его оппонента – нет, и он провоцирует, провоцирует...

          По мнению тех, кто хорошо знал Тимофеева-Ресовского в Обнинске (Зедгенидзе Г.А., Горбушин Н.Г., Сокурова Е.Н., Иванов В.И., Карпов В.Л.), он, потомок князей Всеволожских, никогда не изменял фамильному девизу: «Чести своей не посрами!». Сейчас уже очевидно, что важнейшие прорывы в науке ХХ века сфокусированы в нём, как в кристалле.

 

*   *   *

         Если бы о Тимофееве-Ресовском не вспоминали, не повторяли его историй и реплик, мы бы, возможно, не ощущали столь яркого его присутствия среди нас, в ХХ1-ом веке. То, что он остался в науке, это само собой. А вот память о человеке, идущем по улице, беседующем с друзьями..! Ни о ком столько не говорят в Обнинске, сколько о нём. Трудно даже определить, что это: свет, отделившийся от звезды, след от пролетевшего самолёта или нанизанные на веточки сны? Аура личности... Словно мы аукаемся, словно на нас глядят в упор его пытливые глаза...

 

*   *   *

          Тимофеев-Ресовский гуляет со столичными паломниками по Обнинску.

          – Сколько зелени! А воздух – невозможно надышаться! – восторгаются они.

          – Да? А мы не затягиваемся, – отвечает Николай Владимирович.

 

*   *   *

           Частная жизнь Тимофеева-Ресовского освящалась культом высокого. Не случайно на улицу Солнечную, как к солнцу, тянулись то ручейки, то настоящие бурные реки людей. Эти потоки регулировались его женой, Еленой Александровной, чтобы всех поочерёдно разместить за столом. Так было всегда: и в Обнинске, и до Обнинска.

           Двадцати шести лет, сформировавшимся, зрелым человеком, как он считал сам, Николай Владимирович уехал работать за границу, где продолжил то, что было начато в Москве. Это были три направления: популяционная генетика, мутационная и феногенетика. Его лаборатория в Берлин-Бухе росла, росла и доросла до самостоятельного отдела: от нескольких до восьмидесяти человек. Новые люди втягивались старыми друзьями по принципу: хороший учёный не может быть плохим человеком. Может? Значит, это горе-учёный! Случайные не попадали, ибо отбор был тщательным. Ценились и их художественные интересы, и философские взгляды и осмысления. Главным девизом было: никакой звериной серьёзности, длиннот и занудства. Под ним устраивали субботние коллоквии с докладами и обсуждениями. Всегда назначался провокатор, что раздувал огонь дискуссий. Радовали себя и встречами с творческими выдающимися людьми: Буниным, Куприным, Зайцевым, Рахманиновым, Стравинским... Самым умным и неординарным человеком ХХ-ого века Тимофеев-Ресовский считал Нильса Бора, с которым очень много общался.

         Николай Владимирович утверждал, что процветание науки возможно лишь при условии некоторой издёвки над нею и собой, самоиронии и юмора. Интересное, нужное и доброе всегда делается весело. И он доказывал это тем, что новые науки из его отдела пускали свои ростки по всему миру.

 

*   *   *

         Время держало палец на губах, грозно сгущалось, и Тимофеев-Ресовский из своего «далека» видел это. До 1928-ого года десятки учёных проезжали из России в Америку и Европу через Берлин в различные командировки и заезжали к Николаю Владимировичу. А с 1929-ого начался «сталинский прижим». В 1930-ом уже не было никого. Правда, какие-то партийные  деятели ездили из СССР, да лучше бы  не делали этого, ведь всех потом расстреляли.

         Потому-то в 1937-ом году Тимофеев-Ресовский отказался вернуться на родину, на верную смерть, как он понимал. Причём, возвращение означало бы не только его личную смерть, но и его семьи. Об этом его предупредил Н.К. Кольцов. Братья-то Николая Владимировича – Владимир и Дмитрий – уже были уничтожены.А вот о смене Отечества Тимофеев-Ресовский не помышлял, оставаясь гражданином СССР.

         За своё непослушание он получил в 1945-ом году десятилетний срок по статье 58-1а, и отмотал шесть лет в лагерях. В 1951-ом году был досрочно освобождён «за большие успехи в научно-исследовательской работе». Добавить к этому нечего – суровые факты. Вот что делалось у нас с серьёзным лицом!

 

*   *   *

         Известие о войне с Россией в 1941-ом году Тимофеев-Ресовский встретил в Германии. Глубоко потрясённый, он взялся клеить иконостас из портретов учёных, используя как раму клейкую ленту. Среди избранных им были Кольцов, Четвериков, другие учителя, друзья и молодой Дубинин. Занимаясь этим, он вроде как восстанавливал и собирал себя.

         И впоследствии иконостас сопровождал его везде. Он одухотворял им своё жилище. В нём постоянно присутствовали те, к кому он мысленно обращался, находя глазами. Из Берлина Николай Владимирович перевёз иконостас в Сунгуль, из Сунгуля в Миассово, из Миассово в Обнинск. Правда, в конце концов осталось лишь три портрета, так как переезды делали своё дело, бились стёкла... Сейчас то, что уцелело, хранится в нашем музее.

 

*   *   *

         Из Франции в Обнинск Тимофееву-Ресовскому регулярно приходили письма от его старинного друга, художника Олега Цингера. Николай Владимирович отвечал на них регулярно с помощью Лёльки, как он называл жену. Позднее, когда той не стало, он  справлялся с этим сам, но получалось, что на несколько писем он давал один ответ (из-за болезни и занятости). Однако, благодаря  их переписке, дружеским шаржам и воспоминаниям Олега Алексанровича, мы теперь по-особенному живо представляем серьёзного учёного и даже знаем, «как обалдевал непривычный человек» от рассказов «Колюши» о жизни и себе. Говорил он с разными интонациями, часто отстранённо, и создавалось впечатление, что этот человек прожил вовсе не одну, а, по крайней мере, пяток жизней. Он быстро ходил взад и вперёд, излагая невероятные приключения, ну, например: где-то он страшно голодал и питался воробьями, которых убивал снежками. Потом он бродяжничал на Украине и специальной дубинкой отбивался от хуторских собак. Один раз он спрыгнул с дерева прямо на свернувшуюся гадюку... И всё выглядело столь красочно, что абсолютно любые слушатели приходили в восторг от смеси этого Ноздрёва и Хлестакова с добавкой Лескова.... При том ведь он был и балетоманом, и любителем русской поэзии и музыки, страстно обожал живопись!  Попробуйте-ка всё это уложить в своей голове!

 

*   *   *

           Николай Владимирович не признавал унылости и скуки. Он искал повод над чем-то посмеяться, что-то возвысить... До всего ему было дело.

В своих лабораториях вместо букв «М» и «Ж» на туалете он помещал знаки: для женщин – зеркало Венеры, для мужчин – щит и меч Марса.Не банально!

 

*   *   *

               Всякое бывает в коллективе, в том числе и обиды, недовольство кем-то.

– Николай Владимирович, – обращается к Тимофееву-Ресовскому коллега-дама, жалуясь на одного из сотрудников, – ну, что за человек, этот такой-то, то ведёт себя нормально, по-мужски, а то – как баба!

– Это результат наследственности, – успокаивает он её, улыбаясь, – не надо забывать, что одной половиной его предков были мужчины, а другой женщины.

 

   *   *   *

    На работе Тимофееву-Ресовскому докладывают:

     – К сожалению, лаборант такой-то опять запил. Сколько теперь это будет тянуться – неизвестно. Что делать?

     – Лечить надо, – отвечает Николай Владимирович.

    – Да кто ж его вылечит?!

    – Отелло. Наложением рук.

 

  *   *   *

              – Известно, что женщины любят ушами, а мужчины желудком, – говорит Сокурова Е.Н., ученица Тимофеева-Ресовского. – Ну, и как же всё-таки правильно?

            – Правильно любят животные, – отвечает ей её учитель.  

 

 *   *   *

           В лаборатории Тимофеева-Ресовского идёт разговор о шефской помощи колхозу. Народ недоволен, кому-то надо туда ехать в разгар интересных исследований, прерывать важную работу здесь. Некто, самый вероятный кандидат на поездку, бурчит:

          – Сизифов же труд, собирать эту картошку, чтобы потом сгноить её в овощехранилище…

          – Не надо осуждать Сизифа, – спокойно произносит Николай Владимирович, – он выполнял указания свыше.

       

*   *   *

          У Тимофеева-Ресовского собирается компания коллег, гостей... Работает телевизор, идёт «Огонёк». Все переговариваются между собой, рассаживаются. Вдруг один из гостей, Александр Шарецкий, замечает:

          – Вот и учёных стали приглашать на «Огонёк», а как вы думаете, кто это сделал первым?

Николай Владимирович, не раздумывая, отвечает:

          – Инквизиторы!

 

*   *   *

         Как-то на Николу Зимнего один из друзей пришёл к Тимофеевым-Ресовским в модном некогда шерстяном свитере с оленями. Николай Владимирович обратил внимание на тёплую вещь, похвалил и добавил:

        – Заветная мечта каждого оленя – свитер с людьми!

 

*   *   *

         Николай Владимирович с Еленой Александровной едут на машине в Москву. За рулём – свой человек и к тому же – настоящий ас, лихач. Довольный бешеной скоростью, он бросает через плечо своим пассажирам:

         – Какой русский не любит быстрой езды?!

         – Тот, на котором ездят! – выпаливают, не сговариваясь, супруги.

 

*   *   *

         Рассказывают, что после аварии на комбинате «Маяк» в сентябре 1957 года в Челябинске-40, которую позже стали называть Кыштымской катастрофой или Уральским Чернобылем, Тимофеев-Ресовский предложил на базе своей лаборатории организовать всесоюзный радиологический центр, где комплексно изучались бы все проблемы, связанные с радиоактивностью, не знающей государственных границ. Об этом он открыто заявил на одной из своих лекций в МГУ... Тут же посыпались доносы о разглашении государственной тайны, о его возможном сотрудничестве с фашистами... Среди возмущённых были и близкие ему люди. Николай Петрович Дубинин, человек из «иконостаса» Тимофеева-Ресовского,  как раз возглавлявший работы по изучению генетических последствий радиации, назвал Николая Владимировича политически неблагонадёжным и не допустил к секретным исследованиям. Подозревали даже свои, каково же ему было!

 

*   *   *

       Незадолго до смерти Тимофеева-Ресовского к нему в обнинскую больницу для исповеди и причастия о. Александр Борисов привёз о. Александра Меня. Последний, конечно, не нарушил тайны исповеди, но близким людям рассказывал о своих впечатлениях о встрече. Николай Владимирович предстал перед ним вовсе не угасающим, наоборот, мощь и красота его натуры проявилась во всей своей полноте и глубине. Он назвал его подобным фигуре эпохи Возрождения, а также истинным христианином. В нём было смирение большого учёного и открытость человека, много пережившего.

       – Какую он жизнь прожил, – говорил о.А.Мень, – судить может только Бог. Верил он в бессмертие своей души продуманно, пропустив глубину интуиции через фильтр своего мощного разума.

 

*   *   *

        За посмертную реабилитацию Тимофеева-Ресовского боролись с 1987-ого года. Письмо в Верховный Суд СССР подписали: его сын Андрей Николаевич Тимофеев, ученики и соратники: В.И.Иванов, Н.А. Ляпунова, А.Н. Тюрюканов, Л.Г. Кузнецова, Е.С.Саканян. Потом ещё неоднократно собирали подписные листы, неравнодушных нашлось прилично. Работа по проверке Николая Владимировича велась не только в СССР, но и за рубежом: изучение архивов, документов, встречи с конкретными людьми и официальными лицами...

        К счастью, в условиях начавшейся перестройки право на жизнь уже признавалось.

        В 1992-ом году Тимофеев-Ресовский был наконец-то полностью реабилитирован.

 

*   *   *

        Эпоха гласности. Прежде всего, мы получили литературу, ту самую, что многие годы писалась «в стол». Первым же среди новых романов появился в 1987-ом году «Зубр» Даниила Гранина: о Николае Владимировиче и тех, кто был с ним рядом, о трагической истории генетики. С какой жадностью его читали в Обнинске!

         Вскоре, оправившись от первого потрясения, прочитавшие разделились на два непримиримых лагеря: сторонников Тимофеева-Ресовского и его противников. Акценты были уже расставлены и писателем, который владел предельной информацией на тот момент, активно участвуя в ходатайстве по реабилитации учёного.

         Итак, город кипел. Многие указывали пальцами на врагов Николая Владимировича. Жесточайшему осуждению подвергся профессор Г.А. Середа, ректор Обнинского филиала МИФИ, который ещё в Сунгуле, будучи директором секретной «Лаборатории «Б», выступал с лекциями, призывая слушателей считать Тимофеева-Ресовского, работавшего там в заключении, преступником, пособником нацистов. Бог ему судья, умершему в 1990-ом году!

        Ещё один персонаж, сыгравший роль Чёрного человека в жизни учёного, был Н.В. Лучник, автор книги «Почему я похож на папу» (М., 1966). Биолог, биофизик, генетик, цитогенетик, он был сотрудником лаборатории Тимофеева-Ресовского.Занимался  исследованиями в области динамики смертности облучённых животных, пострадиационного восстановления клеток, генетического кода. Работали они вместе в Сунгуле и Свердловске. В Обнинске  Николай Викторович возглавлял самостоятельную лабораторию.

        На читательской конференции по книге «Зубр» в центральной библиотеке имена Середы и Лучника произносились с возмущением  особенно часто. Некоторые даже находили во внешности Лучника сходство со стервятником... Говорили и пророчили ему расплату. И только тома Тимофеева-Ресовского и Лучника тихо стояли рядом на полочке.Ну, а жизни... Николай Владимирович ужу покоился на главном обнинском кладбище, а Николай Викторович умер в 1993 году.

 

*   *   *

        В 1998-ом году умер академик Дубинин. Время его смерти совпало с показом по телеканалу Культура кинотрилогии о Зубре. Говорят, именно эти события вызвали вдруг небывалый, бурный, головокружительный снегопад. Ну, да, ведь в небе над Москвой встретились два мощных духа: Тимофеев-Ресовский, вызванный фильмом, прилетел из небесной России, и Дубинин, отправляющийся в свой посмертный путь искупления...

 

*   *   *

       2000-ый год был объявлен ЮНЕСКО годом Тимофеева-Ресовского. Юбилейные конференции прошли в Берлине, Москве, Дубне, Обнинске, Сунгуле, Екатеринбурге, Севастополе и других местах. Надо ли ещё что-то добавлять к этому?

 

ЖОРЕС МЕДВЕДЕВ

        Рассказывая о том или ином периоде нашей истории, нагляднее всего опираться на конкретные судьбы.

        В начале 60-х годов ХХ-ого века в Обнинске жил и работал биолог Жорес Медведев, брат-близнец известного историка Роя Медведева. В одном из домов по улице Красных Зорь, что существует и ныне, находилась его квартира. Там же, только на другом этаже, жил и учитель истории школы №3 Виктор Иванович Пятенко, который гордился своим соседом и охотно общался с ним.

         В 1962-ом году Жорес Александрович организовал в Институте медицинской радиологии (ИМР) лабораторию молекулярной радиобиологии.

В гости к нему частенько приезжал А.И. Солженицын, собиравшийсяпоселиться в Обнинске. Естественно, он встречался здесь и с Тимофеевым-Ресовским. Обнинск притягивал передовыми взглядами, научной атмосферой, живописным расположением, удобствами, близостью к Москве... Александр Исаевич уже подыскивал здесь работу. Однако обстоятельства изменили его планы, и он обосновался в Рязани.

         В том же 1962-ом году у Жореса Медведева в «самиздате» вышла книга «Взлёт и падение Т.Д. Лысенко». ЦК КПСС отреагировал на неё резко отрицательно, не только не соглашаясь с «падением» тогдашнего корифея науки, но как раз рьяно защищая его от «таких писак». Вот только незадача: к 1969-му году книга достигла США, где появилась в печати уже на английском языке. За это её автор был уволен с работы. Однако, поддержанный мировой общественностью, он написал ещё два произведения:

«Международное сотрудничество учёных и национальные границы» и «Тайна переписки охраняется законом», в которых критиковал ограничения в научном сотрудничестве и поездках за границу, а также цензуру почты и получаемых из-за рубежа  книг и журналов. Эти работы циркулировали у нас в «самиздате».

        Идеологическая чистка в стране набирала размах, как, соответственно, и диссидентское движение. В.И. Пятенко обнаружил прослушку своего телефона. А вскоре и увидел, как пришли арестовывать соседа. Жорес Александрович попытался выпрыгнуть со второго этажа, но дом был оцеплен. Стоял 1970-ый год. В мае месяце по распоряжению первого секретаря Калужского обкома А.А. Кандрёнкова Медведева поместили в психиатрическую больницу на Бушмановке и даже успели приступить к тотальному лечению. Но не тут-то было! В защиту Жореса Александровича поднялся, опасный для идеологов КПСС, шум. По требованию учёных Капицы, Сахарова, Семёнова, Астаурова, а также писателей Твардовского, Солженицына, Дудинцева, Тендрякова, Каверина через три недели его вынуждены были освободить. Эти события братья Медведевы описали в совместной книге «Кто сумасшедший»,вышедшей в Лондоне в 1971-ом году на английском и русском языках.

          Жоресу Александровичу не приходилось рассчитывать на восстановление на прежней работе. Что ж, в конце концов он получил место в Институте физиологии и биохимии сельскохозяйственных животных в соседнем Боровске. Конечно, он находился под постоянным наблюдением спецслужб. В 1972-ом году его пригласили на год поработать в отделе генетики Национального института медицинских исследований в Лондоне. В декабре 1972-ого года руководство института в Боровске предоставило ему соответствующий отпуск для этой поездки, куда он и отправился с женой и младшим сыном.

         В августе 1973-его года по обвинению в антисоветской деятельности Жорес Медведев Указом Президиума Верховного Совета СССР был лишён советского гражданства. Оно было возвращено ему лишь в августе 1990-ого года Президентом СССР Горбачёвым М.С., но без возможностей работы на родине или возвращения квартиры. Он остался в Англии, ежегодно посещая бывший СССР.

         Что же касается В.И. Пятенко, то и он за своё вольнодумство и сочувствие, «кому не надо», был уволен из школы. Правда, способности позволилиему в течение нескольких месяцев овладеть английским языком и устроиться в один из наших НИИ переводчиком. Но и он, как его знаменитый сосед, не избежал психушки и очередной потери работы. Общительный человек, он смело делился с людьми своими планами, в том числе и борьбы с системой.

Однажды вечером, гуляя между улицей Красных Зорь и железнодорожными путями, Виктор Иванович погиб, попав под поезд. Сам ли? Помог ли кто? Свидетелей не было...

         «Лес рубят – щепки летят», – говорили умудрённые советским опытом горожане.

 

МЕСТНЫЙ АЛЕН ДЕЛОН

          Он был вхож в каждый дом. Ещё бы, проработал врачом на «Скорой помощи» пятьдесят непрерывных лет! Красив был чрезвычайно: блестящие, цвета воронова крыла, пышные волосы, ярко-синие лучистые глаза, высокий рост и такая ослепительная улыбка, что – ах! Поэтому прекрасная половина города прозвала его Аленом Делоном, хотя очевидно смотрелся он, да и был, мужественнее и значительнее мировой знаменитости. А что удивительного?! Из профессорской семьи, соответственно воспитанный, со спортивными данными и самой гуманной профессией! Последняя, кстати, требовала от него не только быстрой медицинской ориентации, но и редкого самообладания, ибо местные прелестницы, зная, что влюблённость – болезнь, постоянно вызывали «Скорую помощь» в дежурство В.В.Г., как по-настоящему звали доктора. Если бы этот взрыв чувств медикаментозно лечился! Дело для страдалиц отягощалось ещё и тем, что их герой был несвободен, причём, уже дважды женат ... на своих пациентках.  Для кого-то – это надежда, для кого-то –препятствие, для него, во всяком случае, – очевидное табу, судя по поведению.

           Но как эстет он любил блондинок. А некая Светлана таковой и была. Со словами «умираю» она вызывала к себе нашего Алена Делона по двадцать раз на день. Ни он, ни его коллеги ничего поделать с этим не могли. Она действительно сгорала от любви: и год, и два, и три... Бушующее в ней пламя не пощадило даже её большой квартиры – испепелило полностью. Чудом хозяйка осталась жива, а вот сказать «и невредима» – нельзя. Столь долго сходить с ума от любви и не повредиться рассудком?! Но речь, собственно, не о ней: чем уж она так сильно отличалась от других, в него влюблённых?! Она – типична, и ни о ком более нет смысла вспоминать.

         А вот он – он-то и есть наш герой. И надо прямо сказать: абсолютно преданный медицине, у которой за всю его жизнь даже не могло  быть соперниц. О прочем нам знать не обязательно. Трудно представить, чтобы он мог унизить пациента или отказать ему в милосердии... А ведь в наши дни это, увы, не редкость. Так вот, разлучённый со всепоглощающим предметом своей любви (по причине возраста или несовместимости с кем-то по службе), он вдруг увидел всю бессмысленность дальнейшей жизни. Способ ухода из неё он выбрал не медицинский и легко доступный ему, а классически-народный и грубый, дабы и тени не бросить на белизну халата. Не жить – значит, не дышать. В 2012-ом году, за три месяца до объявленного жрецами майя конца света, он осуществил свой...Грех, конечно, что тут ещё скажешь! Да и давно уже всё сказано поэтами, Беллой Ахмадулиной, к примеру: «Все влюблены мы невпопад...».

             Но не торопитесь, попробуйте, попроситесь однажды заглянуть в святая святых – миниатюрную дамскую сумочку какой-нибудь обнинчанки! Что вы обнаружите в ней такого же остро необходимого, как ключи, зеркальце и помада? Да-да, представьте себе – именно черно-белую фотографию, неведомо как раздобытую, немного потёртую временем, возможно, и неосторожными движениями, но подтверждающую, что любовь бессмертна.

 

МОЛОДИЛЬНЫЕ ЯБЛОКИ

           Так называемый, больничный городок  строился у нас в 70-е годы прямо на живописных просторах заброшенного яблочного сада. Конечно, мешающие яблони безжалостно выкорчёвывались, а нейтральные, более удачливые, оставались жить дальше. Благодаря  этим самым, сохранившимся, у больницы и пациентов появился свой райский уголок. С весны по позднюю осень, после процедур, в разноцветных халатах и пижамах они высыпали из палат на улицу и уютно устраивались под могучими кронами антоновок, штрифелей, коричных, мельб, анисовок... И быстро выздоравливали, не только надышавшись ароматами старинной усадьбы, но и основательно продегустировав созревшие плоды.

          – Можете даже взять одеяла и немножко подкоптиться солнышком, – рекомендовал молодой хирург Киреев Василий Михайлович. – В войну раненые так и лечились...

Загорая, как на курорте, его подопечные расцветали на глазах.

         – Молодильные яблоки! – объясняли они всем свой здоровый вид.

Целебным было не только единение с природой, но и само отношение двух сторон к лечению как общему делу. Сговор врача и больного действовал как волшебный заговор. Даже средний медперсонал не обрушивал свой отрицательный шквал за использование инвентаря (одеял) не по назначению на подчинённое  ему население палат.

          Кто первым нарушил идиллию и запретил выход в сад? История, прикрывая революционера, по своей извечной привычке умалчивает.Но не иначе, это был настоящий Змей-искуситель... Направить бедолаг в противоположную сторону – не проблема, достаточно поставить, обозначив как указатель,скамейки и столики, а сад обнести высоким забором. Вот и всё! Каждый должен знать своё место...

          Теперь, прогуливаясь в больничном дворике, приходится кружить и кружить у морга, чтобы не забываться. И действительно, разве можно так легкомысленно думать, что больница и удовольствие – вещи совместные?!

 

УКАЗ ИВАНА ГРОЗНОГО

          В 70-е годы ХХ века, которые многие ещё хорошо помнят, первый секретарь нашего горкома КПСС Иван Васильевич Новиков, прозванный в народе Иваном Грозным, издал указ: «Не пускать женщин в брюках в «белый дом». Этот запрет распространялся также на исполком и прочие службы, находящиеся под той же крышей.

         Главными исполнителями, взявшими под козырёк, как это порой у нас водится, стали гардеробщицы и буфетчицы, размещавшиеся со вверенными им участками на первом этаже, непосредственно у входа. Почувствовав свою власть, прямо в дверях они рьяно просеивали посетителей. Надо сказать, что народу в те времена не возбранялось заходить с улицы и посещать партийные кабинеты. Эти высшие инстанции решали по сути всё, в том числе и разные житейские проблемы, не отгораживаясь от страждущих.

       – Вы понимаете, куда идёте? – спрашивали эмансипированных особ в брюках железными голосами бдительные старушки. Потом они заступали им пути и уверенно выдавливали на свежий воздух. Чаще всего изгнанными оказывались библиотекари, художники, музыканты, то есть, работники учреждений культуры, централизованная бухгалтерия которых располагалась на втором этаже, и где они два раза в месяц получали аванс и зарплату. И никому никакого дела не было до того, что времени на переодевание им не отпускалось – прибегали с работы, которая требовала ношения брюк, взять хоть арфисток, хоть лазающих за книгами по стремянкам библиотекарей или художников-оформителей...

        Но что странно, это вовсе не бесило страдающих от неудобств дам. В холодное время года они ловко закатывали под пальто видную часть брюк и спокойно проходили, не раздеваясь в гардеробе. Летом было сложнее, однако приспособились заталкивать в свои сумочки платки и шарфы, которыми перед входом в «белый дом» замаскировывали крамольную одежду, то бишь – брюки.

       Иван Васильевич был суров, категоричен, ратовал за справедливость и довольно много полезного сделал для Обнинска. И люди то, что другие бы назвали самодурством, относили к его человеческой слабости и всерьёз не брали в голову, как теперь говорят.

       Добавлю, что тот ценный житейский опыт, на который сподвиг горожан наш Иван Грозный, не пропал даром, его переняли церкви, куда чуть позднее хлынули потоки людей, в том числе и женщины в брюках (ну, прижилась эта удобная мода в России, никуда не денешься!). Дресс-код  антагонистов, КПСС и церкви, оказался одинаковым.

     – Все религии очень похожи, – охотно объясняли и объясняют этот феномен верующие.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое