Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Обзоры /Дежурный ревизор

НЕИЗВЕСТНЫЕ МУЗЕИ. Русская живопись в Гетеборге

НЕИЗВЕСТНЫЕ МУЗЕИ. Русская живопись в Гетеборге

Тэги:

Сто лет назад революционер от искусства Василий Кандинский изобразил на полотне то, что назвали новым направлением в живописи. Композиция 6 и композиция 7 бомбой закатились под колеса классического искусства, и прогремевший взрыв выбросил в мир замысловатое облако «абстракционализма». Как показало время, места под солнцем хватило всем, и традиционалистам и реформаторам. Коллекционеры, на мгновенье задержав дыхание, без оглядки ринулись в новые воды. К началу двадцать первого века персиковый прямоугольник Ротко на аукционах уверенно обошел пятнадцать подсолнухов Ван Гога...
Выпускник юридического факультета МГУ, Кандинский смог объединить свои художественные эксперименты в литературное сочинение под запоминающимся названием «О духовном в искусстве». Его коллеги-художники литературных талантов не имели, но читать могли – манифест «синтеза искусств», написанный Кандинским на немецком, интеллектуальная Европа приняла как руководство к действию. В том числе и в Швеции, где Василий Васильевич был нередким гостем. Наш корреспондент, волею судеб оказавшись в Скандинавии, пошел на свидание с Кандинским и его эпохой в Кунст-музей города Гетеборга и не пожалел об этом.

Лестница была широкой и пустынной. По ней гулял ветер, поднимая в воздух легкий налет снега. В город пришел холодный апрель... Лестница поднималась к прямоугольному фасаду, к длинной суровой, как бойницы средневековой крепости аркаде. Если судить по виду, то за единственной тяжелой узкой дверью мог скрываться ледовый дворец спорта, закрытый бассейн или театр-модерн. Сразу не определишь. Стиль конструктивизм, или «юнисекс» в архитектуре, прогрохотал по Гетеборгу, как впрочем и по Москве, оставив за собой россыпь угловатых урбанистических уродцев квадратного и прямоугольного вида. Этим «пикникам на архитектурной обочине» сто лет в обед.

Кандинский

«Композиция №7» Василия Кандинского


За жесткой геометрией светло-желтого кирпича здесь спрятан Музей Изобразительных искусств. Прямо в спину голому Посейдону. В одной руке у статуи – рыба, в другой ракушка и с высоты своих четырех метров он обозревает центральную городскую улицу Авенюн, бегущую от его босых ног к морю. К холодному Северному морю, в которое входишь, лязгая зубами, даже в разгаре июля. «Разгар», конечно, слово неподходящее, скажем по-шведски «мидсоммар» или «середина лета».
У гетеборгского Посейдона непринужденная поза гимнаста-олимпийца, его ваял несостоявшийся менеджер гимнастической школы в Чили Карл Миллс. Швед ехал на работу в далекую Америку проездом через Францию, зацепился за студию Родена и остался в Париже на целых семь лет – изучать искусство. На гетеборгского Бога Моря смотрят поеживаясь и поднимая воротник – нагое божественное тело уместней там, где солнце в зените, но кто сказал, что под северным небом не цвести средиземноморской мечте?
Шведские мечты развешены на шестом, последнем, этаже музея. Туда с особым нетерпением спешишь холодной апрельской субботой мимо пяти этажей просторных залов европейской и скандинавской живописи старой школы, которая идиллически рисовала синее – синим, а круглое – круглым до середины 19 века. Затем технология сделала большой шаг вперед, новые краски стали засыхать быстрее и художники в поисках вдохновенья побросали душные мастерские и хлынули на «пленер». Под потолком Кунст-музея часть этого пронизанного солнцем и наполненного живым воздухом «пленера» перекликается с ассиметрией кубистов и лубочным очарованием примитивистов.
Размер картин при этом уменьшается, золотые завитки на рамах распрямляются и с каждого полотна его автор голосом ребенка требовательно кричит: «А посмотри-ка на меня!». Если принять за аксиому, что детством человечества была эллинская Греция, то начало двадцатого века стало его интровертным отрочеством.
Следуя исторической хронологии первыми прокричали французы. Матисс, Гоген, Де Га, Писсаро – все они здесь, надежно укрытые от северных ветров мощной кладкой гетеборгского кирпича. Прокричали они, в общем-то, в никуда – картины первых импрессионистов при их жизни нечасто покидали тесные студии Монмартра. Голландец Ван Гог сумел продать одну единственную картину «Красные виноградники в Арле». Через вторые руки она попала к текстильному миллионеру Ивану Морозову, крупнейшему коллекционеру новейшей французской живописи в дореволюционной Европе. 250 приобретенных картин Сезанна, Ренуара, Ван Гога и Ко – мог позволить себе только русский и только миллионер.
Автор самого громкого крика в современной живописи норвежец Эдвард Мунк отметился в Гетеборге объятьем мужчины и женщины, которого он окрестил нерадостным названием «Вампир». Огненно рыжие волосы обнаженной валькирии струятся по бледному лицу ее любовника и трудно сказать, то ли она его целует в шею, то ли кровь пьет... Сам Эдвард Мунк открещивался от зловещего смысла картины, утверждая, что хотел лишь показать, что в человеческих отношениях экстаз любви всегда соседствует со страданием и пыткой.

Мунк

«Вампир» Эдварда Мунка


Его «Крик», этот вселенский вопль современного смятенного человека, ушел с молотка в 2012 году за 120 млн долларов, став самой дорогой картиной, проданной на открытом аукционе.
Неподалеку от «Вампира» Мунка, по шестому этажу Кунст-музея «летает» картина Марка Шагала. Свой натюрморт он назвал «Цветы и курица». На столе рядом с вазой с цветами откинула голую шею синеющая куриная тушка, а в распахнутое окно влетает розовая крылатая корова с нежной улыбкой. Летающие коровы, лошади, козы и люди, город Витебск – «плывут» из одного полотна художника в другое, как облака, как часть шагаловского неба. Может эта розовая корова – душа покойной курицы, или ее посмертная мечта? И шутят ли вообще грустные художники? Может быть, нарисовав идиллию с коровой и цветами, гения охватило непреодолимое отвращение к бренному миру и он швырнул в него этим бездыханным сине-бордовым трупом... Кто бы нам рассказал?
«Когда Матисс умрет, Шагал останется последним художником, кто понимает что такое цвет», – заметил Пикассо в пятидесятые годы прошлого века.
Изломанные шедевры Пикассо, которого в Гетеборге больше, чем кого-либо другого, почти с нежностью смотрят на «семь мазков» Кандинского и на цветы с курицей Шагала. Пикассо, в отличие от большинства своих коллег умер богатым и признанным человеком. Его руки сохранили силу, а ум – ясность до самых последних дней.
Кандинский, как и его испанский коллега, избежал смирительных рубашек, но с 1913 года мир на его полотнах устремился в неостановимый центробежный галоп, дробясь и мутируя на полном скаку. Если эллиновское понимание искусства заключалось в движении от «хаоса (материала) к прекрасному и гармоничному (статуя)», то русским художником был предложен обратный путь.
До того, как кисть Кандинского рассыпала по полотну композицию номер семь, Василий Иванович увлекался то примитивизмом, то средневековьем, и в мюнхенской группе под почти готическим названием «Синий всадник» давал волю своей утонченной интеллектуальной фантазии. «Название “Синий всадник” мы придумали за кофейным столом в саду в Зиндельдорфе, – вспоминал он 1911 год. – Мы оба любили синий, Марк (Франц Марк – второй основатель группы) – лошадей, я – всадников. И название пришло само». Германия была Кандинскому вторым домом (немецкое гражданство он принял в 1928 году), а третьим и последним домом, перед началом второй мировой войны, стала Франция.
Однако, кубизм, фовизм и даже примитивизм уже имели своего автора, и им был не Кандинский. Эстет с римским профилем, Василий Васильевич вторым быть не хотел, он искал славы первопроходца, полной и неразделенной, и в конце-концов ее обрел, повернув свой взгляд в «микрокосм».
Музой русского стала ядерная физика. Кто его с ней познакомил мы можем только гадать. По тем же мюнхенским улицам и в те же дореволюционные годы ходил, например, и Абрам Йоффе, молодой русский ученый атомщик, выпускник Мюнхенского университета 1905 года. Пересеклись ли пути Кандинского и Йоффе – об этом история умалчивает, но отличнику Московского Университета Кандинскому хватило образования заинтересоваться и понять процесс разложения атома.
Английский физик Эрнст Резерфорд, совместно с Ф.Содди, еще в 1903 выдвинул теорию объясняющую радиоактивность, как спонтанное разложение атома вещества, при котором он меняет свое место в периодической системе элементов. Иными словами, без привлечения волшебного, атомы одного элемента смогли превращаться в другие. «Спонтанное разложение вещества» в творчестве Кандинского преобразовалось в «спонтанный атомный взрыв».
Отец «ядерного взрыва» в искусстве, Кандинский не доехал до пролетарского Гетеборга. В 1915 году он провел три месяца в королевском Стокгольме, пожимал руки и раскланивался с поклонниками, собирал восхищенные отзывы о своей выставке, взбудоражил северный народ на тему «духовности в искусстве» и, создав несколько акварелей, под впечатлением северных красот, вернулся в Россию.

синий автобус

«Синий автобус» Рагнара Сандберга


«Живопись – есть грохочущее столкновение различных миров», – настаивал Василий Васильевич, и в те грохочущие годы было немало тех, кто готов был с ним согласится. Все они обитают на этаже номер шесть.
Итак, с кого начнем?
Начнем не с последователя, а критика, с Карла Ларссона. Он всю жизнь рисовал свою жену и восемь детей, сохранив стабильный доход. Сам себя изображал в красном халате до пола с воротником стоечкой «привет,Мао!» – среди его заказчиков скорее всего были богачи из Ост-Индской кампании, квартировавшейся в Гетеборге.
Поездка Ларссона в 1877 в Париж, не подружила его с молодыми французскими импрессионистами, зато помогла найти жену, и художник вернулся на родину рожать детей и иллюстрировать книги.
Как бы комфортно не жилось художнику в кругу своей семьи, но «Зимнее жертвоприношение» – работу, которую Ларссон считал верхом своей карьеры – не признали даже шведы. Академия искусств отказалась вывесить монументальную фреску в Стокгольмском национальном музее, для которого она и создавалась. Лишь в 90-ых годах, наверное, за неимением лучшего, произведение перекупили у японца и водрузили-таки на давно приготовленную под нее стену.
На шестом этаже у Ларссона «товарищей» мало, один из них, правда, дорогого стоит. Юджен Наполеон Николаус, сын Оскара II короля Швеции и Норвегии, принц Нэрке был четвертым в очереди на шведский престол. Рисовал он только пейзажи – классические – и только любимого озера Мэларен – меланхоличные и прекрасные.
Более бойкие его соотечественники в конце 19 века устремились подальше от Стокгольма и поближе к Парижу, где оседали в городке Grez набираться вдохновения у самого Матисса. Под влиянием французского мастера цвета молодые и впечатлительные школяры принялись расписывать холодные и неброские шведские реки и моря ослепительными красками французского лазурного берега.
Особенно преуспели в этом «гетеборгские колористы» Инге Шелер и Иван Иварссон. «Я хотел бы съесть цвет», – восклицал Иван и превращал пастельные гетеборгские пейзажи в брызжущие солнцем средиземноморские курорты. Его любовь к цвету можно объяснить слепотой: с детства Иван очень плохо видел. Он также страдал от алкоголизма и менял картины на водку, тем самым отгоняя мысль о самоубийстве. Чувствуя, что близок конец, уехал в Париж, где и умер в возрасте 39 лет.
Менее трагично сложилась судьба другого «гетеборгского колориста» Карла Шульберга, дожившего до почтенных семидесяти четырех лет. Шульберг стал первым из шведских художников, кому устроили персональную выставку в Музее современного искусства в Париже. Зачитываясь Кандинским, Карл рисовал Северное море страстно красным, а небо обжигающе желтым. Его ориентиры на «внутреннее око» приводили к открытым кофликтам с «официальным искусством», но ГУЛАГом никто не грозил. Шульберг открыто восхищался русскими писателями и больше всех Львом Толстым за его пафос социального реформатора. Три его картины на стенах Кунст-музея влекут, как распахнутые настежь окна в другую, далекую от гетеборгской холодной весны реальность.
Ровесник Шульберга Иван Аросениус вел более тихую жизнь и из красок предпочитал акварель. Он умер всего 31 года от роду от гемофилии, оставив после себя мрачноватые, ироничные рисунки. Готические наклонности находили выражение в деталях его работ: рядом с женой на диване бросил ужасную куклу с синим лицом, а прекрасный распускающийся цветок «украсил» гадкими тварями, расползающимися из под розовых нежных листьев.
Его лучший друг, Герхард Хеннинг, не отягощал себя проблемами «жизни и смерти», а воспевал обнаженные женские формы и этим здоровым занятием, надо думать, продлил свою жизнь до счастливых 87 лет. После смерти друга он принял предложение Королевской фарфоровой фабрики Копенгагена и насовсем переехал в Данию.
Обнаженные тела, правда, мужские воспевал Юджин Янссон. Раздобыв пропуск в военно-морские купальни, он с упоением рисовал обнаженных моряков за разнообразными гимнастическими занятиями. После того, как в Швеции в 1944 году перестали преследовать за гомосексуализм, Янссон стал первым официальным гей-художником страны. Стены Художественного музея не стали украшать голыми моряками, но прекрасные сине-голубые пейзажи Юджина Янссона занимают здесь видное место.

Шульберг

Работы Карла Шульберга


Еще по шестому этажу ездит синий троллейбус, точнее автобус, Рагнара Сандберга, робко парит мост Николая Тархова и растворяются в воздухе зелено-голубые улицы-призраки Оке Йоранссона, парикмахера, одновременно заболевшего и живописью и шизофренией. Запершись в четырех стенах своей однокомнатной квартиры, он рисовал то, что видел из окна, а его мама складывала шедевры в диван. После смерти Оке в психиатрической лечебнице Гетеборга «диванные» картины были случайно обнаружены и спасены для искусства.

... Сто лет спустя «ядерного взрыва», прогремевшего с «Композиции номер семь», осколки творческого мира Василия Кандинского продолжают сверкать со стен художественных музеев по всему миру, напоминая о том, что храм современного искусства строился и нашими, русскими кирпичами.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое