Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Наташа и Валя. Отрывок из новой книги Ольги Громовой

Наташа и Валя. Отрывок из новой книги Ольги Громовой

Тэги:

 

В издательстве КомпасГид выходит новый роман Ольги Громовой «Вальхен», автора одной из самых известных детских книг XXI века — «Сахарный ребёнок», — выдержавшей уже восемь изданий в России и переведённой на десяток языков, от французского до тайского, лауреата премии «Ясная Поляна». Через историю жизни Вальхен (девочки Вали, попавшей в трудовое рабство в Германии в годы Второй мировой войны) и её старшей подруги Наташи, через исторические детали и человеческие судьбы создаётся эпическая картина той страшной эпохи. Прозаический нарратив перемежается в книге с реальными документами эпохи — дневниками и письмами.

«Памяти крымчанки Валентины Георгиевны Салыкиной, много лет назад рассказавшей мне свою историю. Множеству людей, чьи судьбы также легли в основу романа, и всем, кто сумел остаться человеком в страшной войне, посвящаю эту книгу», пишет автор романа «Вальхен» Ольга Громова. «Медведь» публикует отрывок из новой книги, которая будет представлена издательством КомпасГид на ярмарке интеллектуальной литературы нон-фикшн в Москве.

 

Наташа (из дневника)

 

28  июня 1941-го…

Совсем новая жизнь у нас идёт. На улицах вечерами абсолютно темно. Придётся и к этому привыкать. Мы — старшеклассники — бегаем вечерами по городу и проверяем затемнение. Одиноким старикам помогали его делать. Нас разбили по двое, и за каждой двойкой закреплён квартал. Объясняем, контролируем. Автомобили передвигаются по городу медленно и только со специальными нафарниками. Папа шутит: раз вагоновожатые трамваев, чтобы никого не задавить, вынуждены буквально прижиматься к лобовым стеклам, то будто стёкла потому так и называются. Темнота вечером такая, что люди на улицах сталкиваются. Я стараюсь ходить в чём-то светлом, но всё равно не очень-то спасает. И вообще страшно ходить по тёмному городу. Вчера у соседки Любы вырвали сумочку, когда она возвращалась с вечерней смены. А там — документы и деньги. Она, конечно, утром заявление написала в милицию, только думает, что всё равно не найдут никого.  Санатории эвакуируют, чтобы вместо них размещать госпитали. Многие наши девушки пошли на курсы медсестёр. Им хоть и нет 18 лет, но всех 18–19-летних медичек забирают на фронт, а кому-то и здесь работать надо, поэтому тех, кто покрепче и выглядит постарше, берут на курсы и в 16, и в 17 лет. А я с детства боюсь крови, в обморок падаю — какой из меня медик? Дописываю почти ночью. Сегодня около половины седьмого вечера радиовещание вдруг оборвалось на середине песни и объявили воздушную тревогу. Это ужас такой! Сирена воет, железный голос почти без интонаций объявляет: «Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!», народ выскакивает во дворы, а куда бежать, никто толком не знает. Надо бы разузнать, где у нас какие есть подвалы, бомбоубежища, куда выходить. За прошедшие дни мы ещё не осознали, что у нас это может быть, и оказались не готовы. Сегодня, слава богу, обошлось: самолёты гудели где-то над морем, но до города не дошли. Но вообще — это нехорошая новость. Раз объявляют тревоги, значит, вражеские самолёты близко подходят. А мы-то думали — наш город далеко от фронта.

 

29  июня

Населению и организациям рекомендовано «отрыть щели для защиты от авиабомб». Выходит, раньше столько говорили о нашей готовности к войне, а теперь, когда война — вот она, выяснилось, что убежищ, например, у нас нет? Нас утром собирали в школе и объясняли, как нужно рыть щели и какие подвалы годятся для укрытия. Специальные бригады размечают по городу, где бомбоубежища, делают входы в них заметными, рисуют стрелки на домах. А мы теперь ходим днём по окраинам, по частному сектору и посёлкам, где нет городских домов и организованных бомбоубежищ, и проверяем, у кого какие подвалы,  объясняем, как рыть щели, чем их закрывать. Конечно, если бомба напрямую попадёт в такую щель, тебя ничего не спасёт, но всё же вероятность погибнуть от осколков или попасть под взрывную волну гораздо меньше. Разговаривать с людьми с окраин и из деревень трудно. Многие не воспринимают нас, школьниц, всерьёз. Старики говорят: ишь, взялась нас учить… мы войну германскую прошли, можно подумать, сами не знаем. А на самом деле в ту войну ведь не было такой авиации. Откуда они знают, как щели делать? Окопы пожилые мужчины умеют рыть — это верно, но ведь защита от авиабомбы — совсем другое дело. Все, у кого есть радиоприёмники, обязаны сдать их в течение трёх дней. Папа велел мне завтра отнести наш. Их принимают в указанных точках и выдают квитанцию, по которой, когда всё закончится, обещают вернуть. Официально объясняют, что это защита от возможных шпионов и предателей, а народ считает — чтобы не слушали чего не следует. Люди потихоньку говорят, что наше радио, которое через репродукторы вещает у всех в квартирах и на улицах, не всё сообщает достоверно. Впрочем, у нас всегда много чего говорят, и ерунды тоже много. Кто знает, как там на самом деле. Дописываю поздно ночью. Сегодня вечером воздушная тревога оказалась настоящей — бомбили город. Говорят, что разрушена товарная станция и склады «Заготзерна» и есть погибшие. Завтра разузнаю. По радио в вечерней сводке только про основные бои на разных направлениях. А про нас — ни слова. Господи, что же будет?

 

1 июля

Не получается ежедневно писать. Вчера целый день ходили с Машкой Топалу по району, проверяли щели, инструктировали. К концу дня и ноги не ходят, и заговариваться начинаю. Сколько километров мы прошли по жаре, сколько раз сами брались за лопаты, чтобы помочь, показать, как правильно копать, — сосчитать невозможно. Инструктор по гражданской обороне нам посоветовала ходить не просто по двое, а объединяться по знанию разных языков. В деревнях не все говорят по-русски. Машка знает караимский (редкость! — на нём теперь только старики в сёлах говорят, просто Машин папа историей караимов занимается), и немного — крымско-татарский, а я — украинский, да и немецкий у меня хоть и неважный, но лучше, чем у неё. Кстати, вот немецкий сегодня и пригодился. Сегодня ушли совсем далеко — в колхоз «Фройндшафт», а там в одном доме старики-евреи. И нет у них больше никого, и по-русски еле-еле говорят, только на идише. Я им объясняю по-русски про подвал, а они не понимают и в дом не пускают — боятся. Кое-как я им на немецком объяснила, что надо посмотреть, есть ли у них подпол или, может, им щель надо рыть… Пустили они нас. Подпол у них неглубокий — не спрячешься. А я теперь думаю: кто им ту щель копать станет? Может, в колхозе и некому ими заниматься. Говорят, была у них дочка, да утонула в море ещё пару лет назад. Меня эта мысль про стариков никак не отпускает. Как у них дома всё бедно и убого! Как страшна такая беспомощная старость! Машка сказала, что вчера провожали чуть ли не весь в полном составе 10 класс второй школы на фронт. И девушки тоже ушли — санитарками или в учебку на какие-то военные специальности. Всё-таки у них полное среднее — можно их лучше использовать, чем рядовыми санитарками. Настроение у всех было бодрое, но тревожное. Сегодня встретила Костю Василиади. Он тоже рвётся на фронт, но его не берут — ему только-только 17 минуло. Говорит, у них в классе несколько таких парней учились, кто моложе остальных, — они все очень нервничают, что одноклассников уже забрали на фронт, а их — нет. Немцы всё ещё наступают, и довольно быстро

 

Валя

 

Вчера Валя перестирала все Мишкины вещи, в которых он пришёл с окопов, и постельное бельё на всех. Оттирать забитые песком брезентовые штаны, отжимать тяжёлые простыни и пододеяльники ей было трудно, но девочка решила до возвращения взрослых это дело не оставлять. Они приходят поздно, усталые, а если сама сделает — к вечеру уже всё высохнет. Бельё было старательно выстирано и хотя выжато не очень сильно, но и правда быстро высохло на жарком июльском солнце, а мама очень хвалила дочку, которая справилась сама. Правда, теперь Валины руки и плечи болели от большой стирки, но она решила, что маме знать об этом не обязательно, — в санатории половина сотрудников ушла на фронт, и оставшимся приходилось браться за всё, работая по полторы-две смены. Довоенное мыло дома заканчивалось, а в продаже Валя его видела один раз, и ей не досталось. Размышляя, что надо бы спросить у всезнающей тёти Фиры со второго этажа, где можно добыть мыла, Валя шла привычным уже путём — к булочной и гастроному. Навстречу, гремя жёсткими колёсами по брусчатке, двигалась большая деревянная двухколёсная тележка с высокими бортами, которую тянули за оглобли две босые молодые женщины. Сзади шли ещё две постарше, подталкивая повозку и придерживая узлы, наваленные в ней горой. Низко повязанные белые платки, из-под которых всё равно выбивались растрепавшиеся волосы, и запылённые, почти одинаковые по цвету платья делали всех четверых похожими друг на друга. Они шли, глядя только на дорогу, и старались соразмерять друг с другом своё движение. Шагов босых ног почти не было слышно, только стучали по камню колёса да привязанное сбоку ведро нудно позвякивало в такт движению. Одна из старших что-то коротко сказала спутницам, и повозка остановилась. Женщины вытирали потные лица, разминали уставшие плечи. Одна пошла к колонке на углу улицы, умылась, по очереди подставила под струю воды ноги. Другая, увидев Валю, направилась к ней. — Девочка, ты же местная? Валя кивнула. — Не знаешь, нет ли где квартиры, комнаты брошенной? Ну, из которой эвакуировались. Нам бы остановиться тут. Сил больше нет. Может, и работа какая найдётся. — Не знаю. — Валя задумалась. — Оставленные комнаты сразу занимают. Управдомы ругаются, говорят — не положено, а люди всё равно свою жилплощадь расширяют за счёт уехавших. Я пустых не знаю. Вы издалека? — От самого Севастополя. Больше недели уже идём. Мы в посёлке у моря жили. Порт бомбили, и нас заодно. На четвёртый день. — У нас бабушка с дедушкой под Севастополем, — тихо сказала Валя. — И не знаем ничего. — Девочка на секунду замолкла, а потом решительно добавила: — Пойдёмте к нам. Пока отдохнёте, помоетесь, поедите, а папа с мамой вечером придут — наверняка что-то посоветуют. И про жильё они, может, знают, и про работу. Пойдёмте. Тут недалеко. Женщины тихо поблагодарили и снова впряглись в свою повозку. Мысль, что идти недолго, позволила им собрать последние силы. Дома Валя помогла разгрузить узлы, чтобы не оставлять в повозке, приготовила всё, чтобы беженки могли помыться, и взялась чистить картошку. Гостьи дружно запротестовали: как это она будет их кормить, — но Валя сказала, что родители придут неизвестно когда, а она сама ещё не обедала, и им тоже хорошо бы с дороги поесть сейчас. Женщины сняли запылённые платки, достали чистую одежду и, быстро помывшись, одна за другой выходили на кухню. Первой появилась одна из старших путешественниц. Представилась Зоей и сразу взялась помогать Вале: вынула из какого-то узла и тонко нарезала кусок вяленого мяса и несколько огурцов, за работой расспросила, кто здесь живёт и не будут ли домочадцы ругать Валю, что позвала к себе незнакомых людей.  Смывшие с себя пыль и переодевшиеся гостьи оказались очень разными. Женщины помоложе — примерно лет тридцати — контрастировали друг с другом во всём. Тонкая, яркая, черноволосая и скуластая Роза и крупная, высокая, белокожая и русая Тамара были, как сказала Роза, «сёстрами по мужьям», то есть жёнами родных братьев. Старшие женщины оказались мамами. Одна — постарше — мамой братьев, тех самых мужей Розы и Тамары, ушедших на фронт. Её звали Шушана, она была маленькой, смуглой, темноглазой и очень стройной, несмотря на то что ей было сильно за шестьдесят. Высокая, зеленоглазая и светлокожая Зоя, с крупными чертами лица и удивительно тонкими аристократичными руками с длинными пальцами, на которые почему-то сразу обратила внимание Валя, с одного взгляда определялась как мать Тамары — так они были похожи. Валя достала тарелки и приборы, поставила постное масло и соль. — Извините, хлеба почти нет, а я сегодня не купила. — Так ты за хлебом шла, когда мы тебя встретили? А чего ж не сказала? Мы бы не пошли к тебе. — Зоя всплеснула руками. — Взрослые ругать станут, что не купила хлеба? — Да нет, не станут. И потом, всё равно не каждый день удаётся купить. Бывает, стоишь-стоишь полдня, а хлеб кончается. — У нас есть хлеб, — вступила в разговор Шушана. — И правда, мы же вчера поменяли в селе. Целых две буханки за ботинки получили. — Роза легко поднялась и пошла в прихожую. — Не нужно! — воскликнула Валя. — Вы себе оставьте! Неизвестно ведь, как вы дальше устроитесь… а мы здесь всегда живём — добудем ещё. — Ну уж нет, девочка, — строго сказала Шушана. — Ты вон четверых взрослых посадила за стол, не спросила даже, кто мы и что у нас есть. Неужто мы просто так всё съедим и ничего взамен? Так не делают. — Возьми хлеб и вот это тоже. — Роза принесла ещё один завёрнутый в полотенце кусок вяленого мяса. — Не знаю, может, вы к такому не привыкли, но всё равно в готовку сгодится и не портится долго. — Она положила в сторонке на кухонный стол обе буханки и мясо и тоже села обедать. Когда все поели, Валя предложила беженкам отдохнуть до прихода взрослых, может, даже поспать. Но Тамара взялась мыть посуду, а Роза развязала очередной узел, достала тонкое покрывало и две небольшие подушки и, спросив Валю, где можно это постелить, пошла за ней в родительскую спальню. Аккуратно разложив принесённое на большой кровати, она позвала матерей. Женщин, казалось, смутила идея спать на хозяйской постели, они были готовы лечь на полу. Но Валя настойчиво предложила устроиться именно так: на полу не на чем спать, да и комнаты очень маленькие, другим будет неудобно ходить. Шушана и Зоя и правда скоро уснули, а Тамара и Роза остались на кухне. Тамара молча мыла посуду, а Роза, убирая со стола, рассказала, как уходили они берегом моря, через посёлки и деревни почти от самого Севастополя, когда немецкие самолёты разбомбили половину их посёлка; как кругом горело, как чудом сумели забрать кое-какие вещи, потому что частично уцелел дом, в котором жили Шушана и Роза с мужем, — стёкла и двери повылетали от взрывной волны, но войти и собрать кое-что всё же удалось. А от Тамариного дома остались только обломки. Налёты на Севастополь шли почти каждый день, иногда не по одному разу. Бомбили в основном порт, но, когда нашим удавалось отбить налёт и отогнать вражеские самолёты, те сбрасывали бомбы на окрестности, стараясь уничтожить жизненно важные объекты: железную дорогу, водокачку, зернохранилище, а заодно и посёлки, возле которых они находились. — Иди-ка ты, Тамар, в ту комнату, — вдруг сказала Роза. — Там кресло есть, поспи. Ты прошлую ночь не спала совсем. — И она решительно отобрала у невестки таз с посудой и губку. — Всё равно не усну, — махнула рукой та. — Иди! — слегка повысила голос Роза. — Никому не надо, чтобы ты загнулась. Себя не жалеешь, подумай, с кем мать оставишь. — Как вы с ней… строго… — сказала Валя, когда Тамара, понурившись, вышла. — Выхода у нас нет, девочка. Её сейчас надо заставлять думать о других, иначе она не выживет. Её двойняшки-четырёхлетки в том доме погибли. Тамара на окопах работала, а ребят в детсад не повела — приболели они, сыпь какая-то появилась, нельзя было в группу. Попросила старенькую соседку присмотреть. А тут — налёт. Бомба попала прямиком в дом. Прибежала она — а там одни камни по краям разбросаны и воронка вместо дома. Мы её оттуда еле оттащили. Думали — там и останется умирать. Решили уходить. По дороге Зою из соседнего посёлка забрали. Что ей там одной-то оставаться? Муж у неё умер ещё перед войной. А вместе всяко выживать проще. Да и Тамаре легче будет. Она первые дни вообще как автомат двигалась, будто не понимала, что делает. Сейчас-то вон видишь — уже разговаривает. Ночами только не спит. Валя слушала, помертвев. Вот она, война… маленькие близняшки… старая женщина… за что? — А та бабушка, что с ними сидела? — Платок её нашли. С плеч, наверное, улетел… и туфельку Анюткину. И всё. Роза замолкла. Молчала и потрясённая Валя, машинально вытирая чистую посуду. Тем временем гостья закончила уборку в кухне, аккуратно поставила в угол веник, повесила на спинку стула фартук и села. — Тётя Роза, — очнулась Валя. — Вы лягте на моей койке, отдохните тоже. А там папа с мамой придут, они точно посоветуют что-то. У нас папа в типографии главный инженер. Его пока на фронт не берут. А мама в детском санатории работает. А Мишка — мой брат, он на окопах в степи. Вы лягте, лягте. Отдыхать надо… Пока женщины отдыхали, Валя вспомнила, что надо спросить тётю Фиру про мыло, и вышла во двор. Соседки разглядывали стоящую во дворе повозку и гадали, кто бы это мог быть и у кого. Валя коротко объяснила, что это беженцы из Севастополя и они у неё ждут маму и папу, чтобы посоветоваться, что делать дальше. — У них дом разбомбило. Дети погибли. Полпосёлка сгорело. Вот они и пошли искать, где можно устроиться жить и работать. — Какой посёлок-то? — Ой, не спросила. — А что вообще спросила? Документы спросила? — резко высказалась рыжая накрашенная женщина с золочёными кольцами в ушах. — Как ты их вообще в дом пустила? Почём ты знаешь, кто они… — Да как же не пустить, — удивилась Валя. — Они ж босиком шли, повозку на себе тянули. Видно же, что беженцы. — Ну ты, девка, даёшь! Совсем без мозгов! Как можно кого попало в дом-то пускать? Мало ли всякой швали тут ходит. — Да нет, тёть Зин, они не шваль. И ведь война же… помогать друг другу надо. — То-то и оно, что война, — не унималась сварливая Зинаида, которую за склочный характер звали во дворе Зинка-Заноза. — В войну надо о своих думать, а чужие пусть сами за себя беспокоятся. Что мать с отцом скажут? Не хватало вам чужих в доме! А ну как сопрут что-нибудь и ищи их потом? — А я таки думаю: шо ж тебя-то забыли спросить? — встряла в разговор тётя Фира. — И шо? Ты таки лучше знаешь? Или у тебя кажный день беженцы? Или ты хоть раз человеку помогла? Ну, кроме себя… да и какой ты человек… — Ах ты ж… — Зинаида собралась было развернуть скандал во всю мощь, но тут появился пожилой дворник. — Зинаида, ты это… пыл свой умерь! Не то участкового позову и будет тебе за нагнетание обстановки в военное время! — А что, тут будут водить все кого попало, а я буду молчать?! Может, они шпионы, а девка вон привела, пока родителей нету! — Шоб ты так жила, как ты всех любишь! — Тётя Фира плюнула соседке под ноги.  — Да я тебе… — Бабы! Я сказал — уймитесь! Сейчас разберёмся, кто пришёл и куда! И Фёдор Иваныч придёт — разберётся. А ты, Зинаида, не ори, не то правда участкового позову. — Вечер добрый, соседи! Что шумим? Кто меня тут поминает? — Во дворе появился Валин отец и одной улыбкой погасил свару. — С чем я тут должен разобраться? — У дочери своей спроси, — сердито бросила Зинаида и ушла в дом. — Валюха! Что-то случилось? — Пойдём, папа, ты всё поймёшь.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое