Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Без розовых очков. Рассказ Насти Родионовой

Без розовых очков. Рассказ Насти Родионовой

Тэги:

Необходимость назрела после того, как с криком: «Мамочка, как я соскучилась!» – я кинулась, распахнув руки в сторону «мамочки» и под возмущенное причитание обитателей зала прилета – аэропорта «Шереметьево» замкнула руки на шее усатого грузина. Грузин удивился, обрадовался, обнял в ответ. Только соображения приличия удержали меня от того, чтоб расплакаться от жалости к себе на его мягкой, пахнущей кинзой и бензином груди.

На самом деле, до грузина дело доводить не стоило, спохватиться следовало раньше. Например, когда вовремя выброшенная и сцепленная на моем плече жилистая рука бойкой старушки удержала от падения под поезд метрополитена. Я пошатнулась возле края платформы, когда пыталась разглядеть название пересадочной станции.

– Жить надоело? – патетично возгласила старуха. Я задумалась, хотела было ответить развернуто.

– Сложно сказать... – начала я, но сдержалась.

Или еще раньше, когда развивающийся дефект зрения чуть не стал причиной семейной драмы.

–  Принесите мне моего мальчика,  – хрипела я утомленная и радостная, что мальчик наконец-то обитает вне моего организма. «Авель...» – произнесла я, когда красного и морщинистого его извлекли на свет. Акушер еврей понимающе улыбнулся, а мне, мол, каково, и подмигнул.

Из окна в палату просочилась розовая рассветная муть. Слабым голосом я подозвала снующую по палате медсестру.

– Чего вам, женщина? – переспросила она.

– Сына принесите, –  просипела я.

Недовольная, она бросила застилать пустую кровать и пошла в палату для новорожденных, приговаривая, «принесите-унесите, принесите-унесите, буржуйки чертовы».

С грохотом грузового состава по коридору катилось пластиковое корыто на длинных металических ножках с колесами в котором спал новорожденный.

– Ставлю люльку, как сможешь подняться, сама возьмешь, а то в руки дам, а назад положить как? Игрушку завели... – заявила изуверка, поставив корыто в паре метров от меня. Пораженная садистской логикой, я не нашла, что бы возразить.

Под воздействием гормонов я смотрела на корыто в тупом умилении. «Какой красивый ребенок, – думала я.  – Прохор, тебя будут звать Прохор, хоть ты и темненький получился».

Большие глаза мальчика, затянутые белесой пеленой нехарактерно осмысленно для новорожденного и как будто возмущенно сверкнули в мою сторону. «На ручки хочет, бедный малыш», – подумала я и с трудом сползла с кровати, поковыляв за мальчиком. Наклонилась растроганная. Заметила ровный носик, уже темные бровки, перевала взгляд на бирку «Мальчик, 3500 кг. 51 см. Дудаев».

– ДУДАЕВ, ДУДАЕВ, Аааа! Заберите Дудаева, верните мне сына! – проорала я и потом униженно выслушивала отповедь медсестры о том, что любая нормальная мать сразу сердцем бы почувствовала, а не «лялькалась» с чужим ребенком полчаса и, мол, Мадина из тридцать второй сразу Прохора развернула, бледный он, говорит, курносый и взгляд как у тюленя.

Срочно нужны очки, поняла я.

– Минус два на левом и два с половиной на правом, – сообщил врач.

– Это же не очень много доктор, почему я не вижу то ни хрена?!

– А потому, милочка, что у вас еще и астигматизм.

– Доктор, а это что?

– А это, милочка, если объяснять доступно, значит, что зрение ваше искажено, контуры, цвета и расстояния между предметами вы видите неадекватно.

– Я дальтоник?

– Никак нет, вы астигматик.

– И что же делать, вдруг я увижу мир по-настоящему и мне жить не захочется, доктор? Может оставить все как есть?

– Исключено, если не носить очки, заболевание будет прогрессировать, придется делать операцию и вы все равно после нее увидите неприкрытую вашим астигматизмом реальность. Вот, рецепт.

Предстоящее изменение я решила обставить красиво. Объехав несколько очечных бутиков, перемеряв сотню прямоугольных, как у чокнутых программистов, в форме «кошачьего глаза», как у звезд Голливуда 60 годов, широких хипстерских и прочих очков, я выбрала, как мне показалось, шедевр оптического ремесла. Как показалось – необходимая оговорка, с моим астигматизмом, в реальности они могли оказаться уродливы, девушка-консультант смотрела на меня удивленно. Но реальность была мне пока недоступна, поэтому нежно-розовая, как попка младенца с перламутровым отливом оправа, увенчанная с боков серебряными в хрусталиках фирменными знаками Bvlgari казалась мне идеальной.

Через неделю я забрала розовые очки в обтянутом черным бархатом очечнике. В них вставили нужные мне стекла, но исправлять картину мира я все не решалась и даже мерила их прищурившись.

– Вам неудобно? Плохо видно? – взволнованно спрашивала девушка-консультант.

– Все хорошо, все правильно, – серьезно ответила я и, спрятав бархатный саркофаг в карман, зашагала в сторону дома.

Но и там взглянуть на реальность по-новому не решилась, мало ли чего. Привычно заперла неправильную дверь, неверно помыла руки, принялась резать искаженный салат и стала его исковерканно поедать.

– Помогите! Помогите! Люди, пожалуйста, кто-нибудь! – донеслось с лестничной клетки. Кричала женщина, перемежая слова неразборчивым бормотанием и воем. Я поскорее доела салат, отодвинула тарелку, прислушалась. Крики звучали убедительно, сквозь глазок рассмотрела расплывчатое белесое пятно, идентифицируемое, как соседка. С очередным воплем она кинулась в сторону моей квартиры.

Я осторожно приоткрыла дверь, отодвигая прильнувшее к ней клокочущее тело женщины.

– Что случилось, чем вам помочь?

Из ответного вытья можно было разобрать только «Соня», «дочь» и «что же делать». Утомленная истерикой она замерла в уродливой позе, безучастно смотрела сквозь меня и мычала в ответ на все прочие вопросы. В коридоре, возле оконной решетки стояла девушка, та самая дочь Соня. Рядом лежали пакеты из магазина. Соня была темненькая в отличие от белесой матери. «Наверное отец армянин какой-нибудь», – думала я пересекаясь с ней в лифте, или у мусоропровода, впрочем, отца там ни разу не появлялась, да и поди разбери с моим астигматизмом, может они негритянки обе. Я подошла к Соне поближе. Понурив голову, она стояла, уставившись в пол и смотрела безучастно, точно как мать в затишье после истерики. «Взгляды у них похожи, а в остальном совсем разные. Эта худенькая, ручки прутиками висят, а мать крепкая, бой-баба», – подумала я.

– Что случилось, чем помочь? – спрашиваю Соню.

Не отвечает, стоит уставившись в пол, на цыпочки приподнялась. «Ну, что за хамство,  – думаю. – Мама тут воет, я салат умяла даже не распробовав, чтоб выйти помощь предложить, а она молчит».

Я потеребила Соню за плечо.

– Эй, что случилось? – плечо податливо отклонилось назад и все тело девушки затрепетало, конечности стали безвольно покачиваться, как у подвешенной на крючок марионетки. Мать сзади как-то хрипло ахнула, я обернулась. Глядя на меня будто опознав сбежавшего из тюрьмы маньяка убийцу она попятилась назад, глухо пришепетывая: «Да, что вы совсем уже что ли...»

Поняв, что картина мира окончательно превратилась в кляксу, я нащупала бархатный очечник. Со скрипом распахнув створки, извлекла сияющие под лампами дневного света розовые очки.

Мать, действительно, блондинка. Белая-белая, с плохой, потрескавшейся кожей, под глазами разводы от туши, рот приоткрыт, губы дрожат. Обернулась я на Соню. Черненькая, худая, на цыпочках стоит, вернее висит она, на шее веревка, трос ведет к верхней перекладине решетки, лицо синюшное, на полу лужа мочи.

– Да ну, ее такую реальность, да, ну ее...– теперь пришла моя очередь бормотать. Отпихнув снова завывшую соседку, я вбежала в квартиру. Минуя коридор, рухнула на четвереньки возле входа в ванную и поползла к унитазу. Очки с плеском свалились во влажное сортирное чрево и потонули в потоках пережеванного салата.

«Без очков нет разделения по национальному признаку, нет ксенофобии и даже шовинизма почти нет, нет прыщей на лицах безвкусно одетых людей, да и безвкусицы тоже нет, – думала я, глядя в зловонную муть унитаза из которой как в  инсталляции торчала гламурная розовая оправа. –  И Путина не отличить от Медведева, и Навального от Кургиняна, нет политики, нет закона, а значит и беззакония нет, нет войны (как стрелять, не различая чужих и своих). Мир прекрасен без розовых очков.  Если бы я была президентом, то не стала бы мелочиться, меняя часовые пояса или названия городов, надо изменить зрение и тогда...Все дети станут своими, все люди начнут друг другу улыбаться, просто так, на всякий случай и даже смерти не станет, поди разбери, кто там жив, кто мертв без очков-то». Будто нарочно, выныривая из очередного потока салата очки дернули дужкой, она подскочила вверх, брызнув в лицо содержимым унитаза. В глазах стало совсем мутно, мир разукрасился цветными пятнами.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое