Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Наследство. Рассказ Аси Друяновой

Наследство. Рассказ Аси Друяновой

Тэги:

 

 – Предлагаю выпить за наше поколение – его иллюзии, разочарования. За его таланты, наконец! – щеки у дяди Миши горели огнем. – Все лучшие книги, фильмы, песни написаны нами, последние поэты – тоже мы, последние геологи, последние ученые, последние диссиденты, последние авангардисты… Согласись Леня, после нас только менеджеры и эта, как ее, конструктивная оппозиция… Ни романтики, ни альтруизма, ничего святого не осталось!

    Дядя Леня, хозяин дома, профессор,  неизменный автор либеральных газет,  участник аналитических телепрограмм, соглашаться не очень-то хотел. Где бы он сейчас был, со своими исчерпывающими знаниями  по истории левых движений в Европе, как кормил бы свою большую семью, если бы не беспринципные прагматичные люди, взявшие газеты и телеканалы в свои руки?

     Семен держал рюмку с коньяком в вытянутой руке и терпеливо ждал, когда тост завершится и можно будет выпить. Коньяк был так себе, закуска задумывалась под водку – ее предпочитали пожилые родственники: дядюшки-тетушки, мамины кузены и кузины. Молодежь: троюродная сестра Ксюша, которой было слегка за тридцать, пила вино; Боря и Лева, дети дяди Лени и его жены Инги, братья и ровесники Семена, не пили вовсе, один был за рулем, другой держал пост.

– За наше место в истории! – патетически закончил дяди Миша и все выпили.

Семен любил семейные сборища, в этот дом приходил с детства, слушал взрослые разговоры, ревниво сравнивал маму с другими нарядными женщинами (и всегда в ее пользу, кстати). На детей в этом доме смотрели без умиления, но с каким-то особо пристальным и доброжелательным вниманием. Так, наверное, происходит  в семьях с традициями, где есть что оставить потомкам в наследство, даже если наследство это совершенно эфемерно и состоит, как в семействе Панаевых,  в основном из семейных преданий, терпимого отношения к окружающему миру и особой требовательности к себе. Впрочем, у Панаевых имелась дача на Николиной горе, которую получил от государства в 60-е годы отец Лени и Миши, академик и лауреат Константин Максимович Панаев.  От него же осталась квартира возле Красных ворот, где сегодня собрались родственники, прекрасная библиотека и несколько ценных картин.

     Семену Панаеву на днях стукнуло 37 лет, он недавно расстался с женой,  уже начинал лысеть, но в этом доме его роль талантливого ребенка, красавчика, любимца женщин, оставалась неизменной. Эту роль Семен играл с удовольствием. Звонил в дверь, за ней уже шумели и спорили, гремели посудой, открывал дядя Леня, хлопал по плечу, кричал громким голосом, «мама, твой любимчик явился, скорей положи ему форшмак, а то все сметут студенты!» В этот момент внутри у Семена становилось тепло, он приглаживал волосы и, слегка улыбаясь, протискивался в заставленную стульями  гостиную. Студенты – внуки дяди Лени и тети Инги, теснились, чтобы усадить Семена рядом с собой, но он пробирался к Рите, только так все называли замечательную старуху, мать Лени и Миши, вдову академика, главу Левинского клана. Семен склонялся к ее щеке, вдыхая знакомый с детства горький и нежный запах Ритиных духов  (он оставался неизменным и в годы дефицита и сейчас, во времена подделок). Она говорила: «Иди, милый, поешь скорее, а то устал голоден, голова небось болит?». Рита всегда угадывала приступы мигрени, которые мучили Семена Панаева и никогда не задавала неприятных вопросов про бывшую жену Свету, дочь Дашу и научную работу, которая давно сошла на нет. Обсуждала только новые книги, публикации в толстых журналах, которые никто кроме нее уже в этом доме не читал.

Сегодня никаких отклонений от ритуала не произошло и Семен, поцеловав Риту, уселся за стол и вновь, как все последние тридцать лет оказался рядом с Ксюшей, своей троюродной сестрой. Ни он, ни Ксюша никогда не старались сесть рядом, они даже не смотрели друг на друга до того момента, когда все-таки соприкасались рукавами за праздничным столом.

Ксюша работала переводчиком в какой-то фармацевтической фирме, имела симпатичного мужа-адвоката и пятилетнего сына. По Сениной классификации Ксюша явно относилась к отряду парнокопытных. «Типичная полорогая антилопа, – такой диагноз Семен поставил, когда Ксюше исполнилось 13 лет. – Такая же изящная, доверчивая, но осторожная».

В детстве они жили вместе на даче, Рита присматривала за всеми детьми сразу. Семен был старше, вместе с Борькой и Левкой они строили плот, маленькая застенчивая Ксюха завидовала,  играла в одиночестве в куклы, среди большого количества старших братьев чувствовала себя неуютно. В подростковом возрасте все братья практически одновременно стали подавать надежды. Левка оказался великим математиком, окончил экстерном самую знаменитую математическую школу в стране, выигрывал все олимпиады, несмотря на пятый пункт ездил даже за границу. Борька неплохо рисовал, выезжал на натуру, готовился в Строгановку. Семен пропадал в Школе юного биолога, писал работу о миграциях подмосковных ежиков, семья успокоилась – мальчики оправдывают ожидания. Ксюша в это время довольно посредственно училась в английской школе, носила очень короткие юбки и часами болтала с одноклассниками по телефону. Ходить на семейные сборища ей стало совершенно неинтересно. Семен не видел ее несколько лет.

    Семен уже заканчивал биофак, когда умерла бабушка Соня, мамина мама, сестра Риты. К тому времени они со Светкой были женаты два года, она носила Дашку, Семен начал подрабатывать публикациями в научных журналах и все реже уезжал в экспедиции. В общем, взрослел.

Бабушка Соня была необыкновенна добра, и ее смерть Семен переживал очень остро, испытывая естественное чувство вины за невнимание к Соне в последние годы. Соня никогда не обижалась на любимого внука, от этого Семену было теперь особенно тошно. Оживленные разговоры людей на похоронах, которые давно не виделись и рады поводу  пообщаться, раздражали Семена. Он и сейчас хотел иметь на Соню эксклюзивные права.

Бабушка не была религиозна, но во время прощания в казенной обстановке крематория вышел братец Левка и прочитал над Соней еврейскую молитву. Левка готовился к отъезду, учил иврит и старательно превращался в еврея. Дальше – больше, после Левки к гробу подошел его родной  брат Боря и стал молиться по старославянски, с истовостью неофита демонстрировал свое недавнее православие. Возмущенный происходящим, Семен буркнул себе под нос, что-то вроде «вот козлы», а стоявшая рядом Ксюша неожиданно ответила: «А Соня была бы благодарна обоим». Ксюша была права, и Семен успокоился.

 В автобусе, который вез всю толпу из Донского монастыря на поминки, они сидели рядом, болтали, вспоминая детство и Соню. Воспоминания были так приятны, так милы и смешны, что брат и сестра начали неприлично смеяться. Семен расслабился, рассказывал о себе и любовался Ксюшей, тонкой и красивой, и неожиданно взрослой. В этот день за столом они конечно же сидели рядом и правая рука Семена, которая была ближе к Ксюше, горела. Он мог бы назвать не гладя, сколько сантиметров отделяют его руку от Ксюшиной.

Дома, засыпая, он подумал: «Какая у меня потрясающая сестра», и от слова «сестра» сердце у него сладко сжалось.

Сегодня отмечали день рождения дяди Лени. Благодаря приезду двоюродного брата Володи из Америки, споры за столом разгорелись особенно громко. Володя хвалил дешевый коньяк, Лужкова и  яркое освещение Тверской после полуночи. «Красивый город, веселые люди, еда на порядок лучше, чем в Штатах», – горячился он. Дядя Миша со стоицизмом опытного диссидента парировал:

– А регистрация в Москве, а проверка документов у лиц с неславянской внешностью, а скинхеды?!

Володя кричал:

–  А как хорошо одеты женщины, а сколько народу сидит в ресторанах, а какой вкусный черный хлеб?!

– А про НТВ забыл, а про права человека в Чечне, а про учителей и врачей?!

– Любые книги можно купить, это как? И президента можно ругать, и за границу отдыхать … Чего тебе надо?

Рита с трудом поднялась со своего кресла.

– Я устала, мальчики. Пойду к себе. А ты, Семен, посиди со мной.

 

…Рита сидела за маленьким столиком в своей заваленной книгами и журналами комнате и привычно раскладывала пасьянс. Семен не понимал логики по которой карты укладывались в замысловатый узор, но любовался самим процессом. Старые руки Риты с пигментными пятнами и тяжелыми кольцами почти на каждом пальце были сухи и аристократичны. Рита была еврейкой, но ее облик, гордая осанка и сдержанная манера поведения напоминали скорее об институте благородных девиц и голубой крови. Академик Константин Матвеевич Супонькин, чьи предки по отцу владели когда-то деревушкой в Псковской губернии, выглядел простовато рядом с красавицей женой. В молодости он поменял свою дворянскую фамилию на более благозвучную фамилию жены, о чем может быть, и пожалел, когда еврейское происхождение стало помехой в карьере, но никогда в этом не признавался. А главное – преуспел в своей науке настолько, что не только мог гордиться фамилией, но и посмел отказаться от вступления в партию: «Жена не велит»», якобы сказал он парторгу. И тот проглотил.

– Не вышел, – сказала Рита про пасьянс и смешала карты. – Сеня, я на днях написала завещание, то есть написала я давно, но решила заверить у нотариуса.

Семен пытался было протестовать, но Рита остановила его повелительным жестом:

– Не спорь, давно пора было это сделать. Ты может быть, не знаешь, но у меня остались сбережения, идет валюта за переиздание Костиных книг, к тому же дача, квартира. Ты там тоже указан, тебе достанется картина Чистякова и дореволюционная жизнь животных Брэма. Ты биолог все-таки. Это, конечно, не ценности, но все-таки память. А наследников у меня много, как ты понимаешь. Так вот, когда завещание прочитают, все немного удивятся. И я хочу тебя попросить…

В этот момент в комнату зашла Инга, за ней медсестра делать укол.

– Ладно, приходи на следующей неделе, поговорим. Это важно. А теперь поцелуй старуху на прощанье.

Рита рукой притянула голову Семена, поцеловала в лоб.

В первую секунду Семен не понял, что происходит, он явно слышал Ритин умоляющий шепот: «Только бы простил, только бы простил. Прошу тебя, Господи. Я так виновата. Ах, Петя, Петя…»

Всю неделю Семен много работал. Такое  в последний год случалось не часто, поэтому он проявлял несвойственный себе трудовой энтузиазм. Большой заказ на  детскую биологическую энциклопедию пришел через Диану Львовну, коллегу по издательству «Синяя птица», которое тихонько загибалось после трагической гибели своего директора Светланы Куницыной.  Старый друг Саша Добрынин сосватал Семена вести  экологическую рубрику в центральной газете. Семен пил чай с лимоном, заводил джаз и сидел за компьютером часов до пяти утра. В субботу, как обычно приехала дочь Даша, они ходили есть пиццу, играли в монополию, на ночь Семен читал дочери свеженаписанную главу о мартышках, Дашка очень убедительно своими прыжками и ужимками этот текст иллюстрировала, они хохотали, и Семен в первый раз за последние дни забыл про отчаянный голос Риты.

После злополучной истории с квартирой Пашки Антоненкова, (в тот раз Семен впервые сознательно использовал свою способность слышать мысли человека, который прикасается к его голове), Семен чужих голосов не слышал. И не хотел слышать. Он считал  эту аномалию чем-то неприличным: не может и не должен  воспитанный человек читать чужие письма, а мысли тем более!

В понедельник, заканчивая статью про китообразных, он потянулся за томом Брэма и, вспомнив про Ритину просьбу, решил зайти к ней в среду. А во вторник позвонила тетя Инга и сообщила, что ночью Рита умерла от сердечного приступа.

На Ритины похороны пришло много людей, она умела находить общий  язык  со всеми – от продавщиц и дворников до товарищей мужа-академика, поболтать с ней приходили  друзья Лени и Миши, а потом – Борины и Левины однокурсники.  Горевали о ней искренне, хотя исполнилось покойнице 74 года, она давно болела, и ее смерть не была неожиданной. Но Рита была последней из старшего поколения семьи.  Своим существованием Рита облагораживала все семейство: внуки, невестки,  племянники при случае хвастали в компании, что это в их бабушку, или тетушку или свекровь был когда-то влюблен знаменитый поэт, ее портрет хранится в одном из частных собраний в Париже, и даже «Голос Америки» рассказывал о том, как Рита Левина объявляла голодовку в знак протеста против ареста Синявского и Даниэля. О своем диссидентстве Рита говорить не любила, в последние годы вообще сильно сомневалась, так ли уж нужны в России гражданские свободы, да и большой разницы между бывшей и нынешней властью не видела…

На поминки пришли и Света с Дашкой. У Левиных Свету недолюбливали – простовата, красится ярко, категорична в суждениях, рядом с Сеней женщина должна быть поинтересней. Рита, напротив, Светку любила и взаимно. О чем они разговаривали в Ритиной комнате никто не знал, но к их смеху с удивлением прислушивались – Рита смеялась не часто. Светка Семену об этих посиделках не рассказывала, но намекнула как-то, что это чисто женские разговоры и ему не понять…

Свете очень шел черный цвет, и Семен разволновался. После странной ночи, которую они прошлой весной неожиданно провели вместе, отношения их вновь запутались. Они по-прежнему при встречах, связанных с дочерью, держались официально, но оба чувствовали себя неловко. Об оформлении развода никто не заговаривал. Заплаканная Светка дала себя обнять и даже поцеловала Семена в щеку. Дашка с надеждой посмотрела на родителей, но наученная горьким опытом ничего не сказала – знала, что все только испортит. Дочь уже два с лишним года терпеливо ждала примирения между мамой и папой. В том, что оно состоится, Даша не сомневалась.

Когда гости разошлись и остались только свои, возникла-таки тема Ритиного завещания. Оказывается, никто в семье не знал о его существовании. А уж содержание документа привело всех в полное изумление. Квартира – сыну Лене, библиотека сыну Мише, четыре картины – по одной внукам –Борьке и Левке, еще две – Семену и Ксюше. А вот главную ценность – дачу на Николиной горе – Левина Маргарита Исааковна завещала некоему Беловецкому П. С.

Подвыпивший брат Борька, иконописец и отец четырех детей, искренне недоумевал:

– Кто-нибудь понимает, почему дачу, на которой все мы выросли, надо отдать какому-то Беловецкому П.С.?! Куда я дену детей?

В юности Борька хипповал, бросил Строгановку и принял православие, следствием чего стала его многодетность и вечное безденежье. Правда, в последние годы Боря начал писать иконы и вовсе не бедствовал. Однако дача на Николиной горе по негласному семейному соглашению была отдана в пользование ему и его детям. Лева, так и не уехавший ни в Израиль, ни в Америку, имел свою долю в небольшой компьютерной фирме. Он сам заработал себе на небольшой домик. Пусть и не в таком престижном месте.

Ритино решение отдать дачу  какому-то неведомому Беловецкому П.С. выглядело дикой шуткой, но было заверено у нотариуса и подлежало неукоснительному исполнению. Кстати, осуществить всю операцию по передаче наследства неизвестному господину было поручено Семену Панаеву, который, так говорилось в завещании, все необходимые инструкции и разъяснения получил.

– Да, Рита, ну, Маргарита Исааковна, просила меня зайти и поговорить о завещании, но я не успел, работы много было,– оправдывался Семен.

Дядя Леня начал вспоминать, что был какой-то Беловецкий, имел неприятности с КГБ, но в 70-е годы исчез из поля зрения. Поскольку антисоветской темы Рита в своем доме старательно избегала, о ее участии и знакомствах в правозащитном движении мало что было известно. Кто-то высказал предположение, что речь идет о романтической истории, очередном сердце, разбитом лет пятьдесят тому назад…

– Ну, это уж совсем нелепо, – заявила тетя Инга, – отнимать у внуков и правнуков дачу ради какой-то давно забытой влюбленности.

– Да его уж и в живых, наверное, нет, этого Беловецкого. Зря мы так разволновались. – Лева пытался всех успокоить.

– Тебе-то не о чем беспокоится, а я что буду делать со своей ордой, если меня с дачи попрут? Бред это все какой-то! – горячился Боря.

– Что-то это не по-христиански как-то, Борюня. Отдай ближнему дачу, не скупись, православный!

 А ты, жид недоделанный, так бы и отдал, а?

Я такой же недоделанный еврей, как ты – славянин. Не начинай эту тему, прошу тебя.

К дискуссиям по национальному вопросу между родными братьями Семен давно привык. Семья,  состоящая из одних полукровок, обречена на бесконечные дебаты о национальном менталитете. Если кто-то из братьев напивался, про него говорили: «Ну, конечно, – русская кровь, у евреев-то пьяниц не бывает». Когда же дядя Миша, Ксюшин отец, начинал жаловаться на здоровье, своего начальника и соседей по лестничной клетке, Рита его осаживала: «Умоляю, оставь эту еврейскую манеру ныть по любому поводу.»

Короче, делового разговора в день похорон не вышло. Семен ушел домой в полной растерянности. Почему именно ему поручила Рита выполнить свою последнюю волю? Как найти Беловецкого? В самом ли деле надо отдавать дачу? И у кого Рита просила прощения? То, что внутренний Ритин крик был напрямую связан с завещанием, Семен не сомневался. Собственно, если бы Рита не положила руку ему на голову, Семен не считал бы себя обязанным впутываться в дело о наследстве.

Беловецкий Петр Сергеевич, 1927 года рождения, проживавший до 1965 года на Сиреневом бульваре д.5 кв.11 (эти сведения Семен почерпнул из завещания) нашелся неожиданно быстро. Ребята из отдела расследований газеты, где теперь Семен подрабатывал, сделали пару звонков и положили Семену на стол листочек с адресом и краткими биографическими данными Беловецкого.

Из справки Семен узнал, что Петр Беловецкий окончил горный институт, работал в Казахстане, Сибири, Туркмении, специализировался на изучении грунтовых вод, орошении и мелиорации. С 1971 по 1975 год отбывал наказание в лагерях в Мордовии за распространение сведений порочащих государственный строй, до 1985 года проживал в Калужской области. Указывался и нынешний адрес пенсионера Беловецкого. Ехать следовало в поселок Акулово Московской области.

Стоял октябрь – организм Семена чувствовал себя в это время года наилучшим образом. Во-первых, не болела голова, вставал утром легко, не клонило в сон ни от летней жары, ни от зимней мрачности, еще не осыпались окончательно желтые листья, утренний мороз почему-то вселял оптимизм, а дневное солнце казалось незаслуженным подарком. Осенью Семен строил творческие планы, и его чаще обычного посещали здравые мысли. Одна из них пришла к нему в тот же момент, как он узнал адрес Петра Сергеевича Беловецкого. Он попросит Ксюшу отвезти его в Акулово на машине. Просьба логичная – дело с наследством все-таки семейное, сестра окажет брату посильную помощь. Таким образом поездка из обременительной обещала превратиться во вполне приятную. Разговор с неизвестным стариком перестал беспокоить Семена, он обдумывал, что взять в дорогу – бутерброды, фрукты, сок… Вино? Нет, Ксюша за рулем.

Решили никому не сообщать, что куда-то едут вместе. Ксюша отвезла сына бабушке, забрала Семена на Проспекте Мира и они отправились.

Женщины за рулем всегда казались Семену очень сексуальными. Причем все. Их черты почти не различимы за слегка тонированными стеклами, они недоступны и уверены в себе, они выполняют мужскую работу, а изящные прически и кокетливые шарфики только подчеркивают их героизм.

Семен впервые видел Ксюшу за рулем.  Во времена их все-таки состоявшегося короткого романа машину водил Семен, а Ксюша сидела рядом. Она открывала окно настежь, подставляла лицо ветру, потом опиралась на локоть и смотрела на него с каким-то спокойным удивлением, если такое бывает, конечно. В то лето Семен научился управлять автомобилем одной рукой, он даже передачи умудрялся переключать левой, правой он держал Ксюшину руку.

Сейчас на водительском месте сидела Ксюша. И хотя передачи переключать ей не приходилась – машина была дорогая, с автоматической коробкой, –за руки они не держались. Романтические отношения с разговорами взахлеб, поездками в Звенигород и несколькими запретными свиданиями дома у Семена, когда Светка с Дашей уезжали в Крым, уложились в три летних месяца. Ксюша быстро, пожалуй, слишком быстро, остыла. Она избегала объяснений, но Семен понял, что мешает, что ей хочется вернуться к прежней жизни  без каких-либо осложнений, но и Семена обижать она не хотела… Она просто перестала ему радоваться. Семен понял не сразу, он как в юности, писал письма, звонил и молчал в трубку, гулял по ночам и страдал за Светку. Он любил ее и Дашку, которая была совершенно неотразимым четырехлетним ангелом, одним прикосновением руки исцелявшим Семена от мучительной головной боли. Он очень любил их обеих, но соблазнительное – а вдруг?! А если все сначала? Он со злорадством представлял лица родственников, когда они с Ксюшей объявят о своем решении жить вместе… На самом деле, Ксюша ни разу не говорила ему о любви, и никогда не допускала мысли об их совместном будущем. Она могла быть очень нежной, но голову не теряла никогда. Семен же страдал долго. Через полгода после разрыва он подкараулил Ксюшу у ее работы, шел за ней несколько минут, подбирая слова. А потом догнал, взглянул в спокойное прекрасное лицо и тут заметил, что Ксюша беременна. Эта была точка, чудесная точка в их отношениях. Он с болезненной радостью осознал, что старая суетливая жизнь закончена и начинается новая, где он будет счастлив с женой и дочерью, а Ксюша с мужем Сашей и младенцем. Вместо лихорадочных и нелепых вопросов о новой жизни, любви, страсти, которыми он мучился так долго и так бесплодно, он подумал о незаконченной работе, о том, что Ксюше надо есть побольше витаминов, а Дашку пора ставить на коньки…

 

Петр Сергеевич Беловецкий жил в двухэтажном обшарпанном строении, ни городском, ни деревенском: с централизованным отоплением и туалетом во дворе, без телефона, но со спутниковой антенной на крыше. В желтом доме было несколько квартир, Петр Сергеевич жил на первом этаже. Семен и Ксюша постучали в дверь:

– Кто еще? – хриплый старческий голос не обещал радушного приема.

– Мы по поручению Левиной Маргариты Исааковны, – Ксюша улыбалась в дверной глазок самой доброжелательной своей улыбкой.

За дверью воцарилась тишина. Через минуту тот же голос отчетливо произнес:

– Не знаю никакой Маргариты Исааковны. Уходите, я очень занят.

– У нас очень важное поручение, мы обязательно должны поговорить с вами, – Семен понял, что старик, видимо, впал в маразм. «Может оно и лучше? Не всучивать же ему дачу насильно? Да и вообще, может это другой Беловецкий?», – подумал Семен с облегчением, надеясь, что на этом исполнение долга перед памятью покойной Риты закончится.

– Жаль, что нам не удастся исполнить последнюю бабушкину волю. Если передумаете, Петр Сергеевич, позвоните, – Ксюша просунула под дверь свою визитную карточку.

– Поехали? – Семен взял сестру под локоть и направился к выходу.

Дверь заскрипела, зашаркали тапочки и Петр Сергеевич проскрипел:

– Рита умерла?

Ксюша и Семен развернулись и пошли навстречу неприветливому старику.

Семен предполагал, и об этом они договорились с Ксюшей заранее, что сразу о даче говорить не станут, убедятся сначала, что это правильный Беловецкий, выяснят, нужна ли ему дача, или может быть, он предпочтет деньги. А если у него куча внуков и правнуков? Тогда прощай малая родина, Борьке придется свое потомство выращивать в другом месте.

Но разговор со стариком выходил какой-то бредовый. На все вопросы типа: «Как вы познакомились с Маргаритой Исааковной?», или «Как долго вы живете в Акулово?» он говорил «А что?» и хитро прищуривался, давая понять, что голыми руками его не возьмешь.

– Да вот, хотели побольше узнать о бабушкиных друзьях, сама она редко рассказывала о своей молодости. Интересно, например, за что вы сидели в лагере. Расскажите, Петр Сергеевич, – Ксюша не отступала.

Тут старик вскочил и саркастически расхохотался:

– Ха-ха-ха, почему я сидел, им интересно! Пришли поиздеваться над стариком?! А то вы не знаете, за что я сидел, прямо ни малейшего представления не имеете…

Беловецкий кашлял, сморкался и хохотал одновременно. Ксюша испугалась.

– Конечно, мы не знаем, я же говорю, Маргарита Исааковна не любила рассказывать…  

– Ну, конечно, в конторе вас проинструктировали – мол Беловецкий, наверное, совсем из ума выжил, не догадается, кто им опять заинтересовался.    

Семен вышел из себя:

– Какая еще контора?! Чего вы раскипятились? Сядьте и успокойтесь! Что вас связывает с Маргаритой Левиной, отвечайте!  

Крик Семена произвел на старика отрезвляющее действие. Он замолчал, уселся на табурет, достал сигареты. Ксюша протянула Петру Сергеевичу зажигалку. Приглядевшись к старику, Семен машинально отметил, что тот похож на птицу, скорее на ибиса: сухой, голенастый, с длинным слегка загнутым носом-клювом, и голос – резкий и каркающий. Вспомнил, что египтяне почитали ибиса священным за то, что он выслеживает драконов, прочих гадов и убивает их не потому что голоден, а из бескорыстной ненависти… За что же хотела Рита заплатить Петеньке, перед которым чувствовала себя виноватой? Такой может  отказаться от взятки, пусть и посмертной… 

    Старик курил дорогие сигареты, что совершенно не вязалось со скромной, почти нищенской обстановкой в комнате. Кровать, стол, книжные полки, стол – одновременно письменный и обеденный, занавеска прикрывает полки с вещами, костюм – вполне, кстати, приличный, висит на плечиках на гвозде, вбитом в стену.  

– Мы не из жэка, если вы это имеете ввиду. Я внучка Маргариты Исааковны, а Семен Ильич – племянник, внучатый.

– Из жэка, ха? Да вижу, что не из жэка. Контора у нас всех другая, с большой буквы. А то вы не знаете. А с Маргаритой, вот ведь не знал, что она Исааковна, меня последние лет тридцать ничего не  связывает. Меня ни с кем ничего не связывает, ясно вам?   – Петр Сергеевич начинал заводиться.

    «Ибисов даже охотники всегда старались не убивать, а приручать – из ибисов получаются хорошие друзья», – Семен вроде бы не к месту вспоминал свою статью для энциклопедии. А впрочем, бутерброды и фрукты, которые он заготовил для пикника с Ксюшей на какой-нибудь полянке по дороге, пришлись очень кстати. Старик расслабился, поставил чайник, достал чашки, неказистые и разнокалиберные. А вот чай и кофе оказались очень хорошими. Контрасты в бытовой жизни Беловецкого продолжали удивлять Семена.

Рассказ Петра Сергеевича никак не объяснял почему Рита оставила самую существенную часть своего наследства этому человеку. Они познакомились в 1963 году в доме у друзей. В то время геолог Петр Беловецкий часто бывал в Москве, писал диссертацию по итогам многолетней работы в Средней Азии. Работа в поле приучила его к независимости, проявлять которую в Москве оказалось неуместно. Петр Сергеевич позволял себе шутить на ученых советах, спать на партсобраниях, куда почему-то необходимо было ходить и беспартийным. Он привык покрикивать на рабочих в экспедиции, а в институте его громкий голос всех раздражал. Друзья-геологи были разбросаны по всей стране, и Петр Сергеевич чувствовал себя в Москве одиноко. Жена Ольга, которую много  лет назад он вывез из Казахстана,  была очень уравновешенная, надежная женщина, незаменимая в походной неустроенной жизни. Она никогда не жаловалась, ни в чем не упрекала и считала мужа выдающимся человеком. Ольга редко выходила из себя, не злилась по пустякам и иногда казалась несколько заторможенной. У нее была одна слабость – сын. Над ним она дрожала, ради него готова была на любые жертвы. Мальчик много болел, был при этом очень одарен музыкально. Ради него, главным образом, решили обосноваться в Москве. Здесь была  музыкальная школа, хорошие педагоги, опытные врачи.

 

Компания, в которой однажды вечером оказался Беловецкий, веселилась, рассказывала анекдоты, читала стихи и слушала джаз. В квартире на Кропоткинской улице разговоры велись совсем другие, чем у костра в далекой, Богом забытой степи, но ощущение свободы было то же. Атмосфера какого-то  возвышенного легкомыслия захватила романтически настроенного геолога Беловецкого. Женщины в эту квартиру приходили исключительно красивые и очень начитанные. Таких в геологических партиях он определенно не встречал.

Беловецкий старался быть сухим и лаконичным, но постепенно увлекся рассказом. Видно, было, что говорить о своем прошлом он не привык. Изредка он возвращался к теме Конторы с большой буквы, приславшей парочку с неясными целями, но гости не реагировали, и с помощью наводящих вопросов рассказ медленно продвигался к знакомству героя с Маргаритой Левиной.

Сначала Рита не понравилась Беловецкому. Все женщины в компании были товарищами, у них стреляли сигареты, с ними выпивали, при них не стеснялись в выражениях. Рита была дамой. Ей всегда подавали пальто, при ней не ругались, ее обязательно сажали в такси и провожали домой. Она была старшей в компании, все знали о существовании мужа – подающего надежды ученого, и большой квартиры на Лермонтовской. Имелись и взрослые дети.

– Старше всех и лучше всех! – Петр Сергеевич назидательно поднял палец.   

– И у вас начался роман, верно? – Ксюша давно нервничала и посматривала на часы – визит слишком затянулся. 

Петр Сергеевич насупился:

– Внукам про это знать не обязательно. А если вы из Конторы …

Ксюша в отчаянии закатила глаза.

– Знаете, я предлагаю девушку отправить домой, а мы с вами, Петр Сергеевич, поговорим еще, – Семен сам не знал, почему  решил остаться. Куда приятней было бы ехать по вечернему шоссе вместе с Ксюшей в Москву, поглядывая, как встречные машины освещают тонкий сосредоточенный профиль, каштановый локон за ухом и ямочку на подбородке.

    Проводили Ксюшу до машины, возвращались по темной аллее, воздух был все-таки загородный, ощущалась близость воды, листья шуршали под ногами и убогий желтый домик барачного типа вполне приветливо светился из темноты освещенными окнами.

– Выпить у вас не найдется, Петр Сергеич? А то холодно что-то… Или может до ларька прогуляемся?

Пошли за водкой. Семен перестал спешить. Про дачу на Николиной горе он почему-то не думал. А вот прикосновение к чужой, давно исчезнувшей и никому уже не интересной жизни, его волновало. Он с детства любил взрослые разговоры, с интересом выслушивал хозяек домов, где они останавливались на отдыхе; женщин в очередях, рассказывающих о своих непутевых мужьях и жадных родственниках. Мама раздражалась: «Зачем ребенку чужие сплетни?». Но жизнь становилась объемней, заполнялись белые пустоты контурных карт, как будто удавалось выполнить, наконец, давнюю мечту – заглянуть в далекий деревенский домик, мимо которого проносится на полном ходу поезд дальнего следования. Домик – вроде жилища Петра Сергеевича Беловецкого в подмосковном поселке Акулово.

    В этом домике  Петр Сергеевич поселился семнадцать лет назад, он с трудом устроился  работать на Мосводоканал, обслуживать водохранилище. Все-таки близко к его специальности. Это водохранилище поставляло питьевую воду для Москвы. В том, что  бывшего заключенного взяли работать на стратегический объект, была заслуга старого приятеля, выбившегося в начальники.

Выпили водки, закусили хлебом и сыром, закурили. Петр Сергеевич раскраснелся:

– Что рассказывать? Очень давно  это было. Какая-то игра детская… Конец только взрослый вышел, да. Не хочу и вспоминать… А вам и без меня известно, что Рита, ваша бабушка, была замечательной женщиной. Можно сказать, образцовой. Я ухаживал, конечно. Но ухажеров у нее хватало и без меня. Особенно один отличался, Витек. Совсем щенок, моложе Риты лет на пятнадцать. Она вроде посмеивалась, но держала возле себя. Она и меня не отпускала, умела ничего не обещать, и не отталкивать при этом. Талант, черт ее дери! Извини, извини…

Старик замолчал. В тишине они чокнулись и выпили.

Семен собрался с духом:

–Вы ошибались. Рита была к вам расположена больше, чем вы думали. Она завещала вам дачу – самое ценное из того, что у нее было.   

Последовала пауза, затем прозвучало твердое:

– Нет.

– Петр Сергеевич, это правда. Дача старая, но хорошая, в прекрасном месте. Можно ее продать за большие деньги.

– Нет, – Беловецкий смотрел на Семена вполне трезвым и холодным взглядом. Семен впервые вспомнил, что несколько лет старик провел в лагерях.

– Вы отказываетесь?

– Нет, это неправда. Она не могла, – старик был чрезвычайно бледен.

–Послушайте, я понимаю, что вы поражены, мы тоже удивились, но завещание составлено Ритой в здравом уме и твердой памяти. Я в этом уверен. У вас, наверное, есть дети. Им пригодятся деньги. Да и вы могли бы жить в большем комфорте, чем здесь. Дачу можно сдавать, мой брат Борис вполне…

– Иди к черту! Павлику не нужно, он не должен узнать. Господи! Я думал, все это кончилось. Лучше бы я сдох в лагере…– Беловецкий вцепился побелевшими пальцами в край стола и медленно раскачивался.     

    Понять, что происходит Семен был не состоянии. Он предполагал, что известие о наследстве произведет сильное впечатление на пожилого человека, но реакция Беловецкого казалась совершенно неадекватной. Хотелось уйти, но как оставить старика в таком состоянии?

– Выпейте воды, Петр Сергеич.   

Старик оттолкнул чашку, налил водку в стакан и выпил ее залпом.

– Оставь меня в покое, уходи. Она хочет заплатить, но за все уже заплачено. Другими людьми. Засунь завещание себе в одно место и забудь. Иди.

    Старик открыл дверь и подталкивал Семена к выходу.

– Но так нельзя. Вы должны отказаться официально. Нужна бумага, – Семен цеплялся за косяк.

– Убирайся!

Дверь захлопнулась.

 

…Семен ехал в электричке, смотрел в окно, думал о Рите. Должны ли потомки вникать в личную жизнь своих бабушек и дедушек, открывать их тайны, убеждаться, что и те грешны? Рита молила о прощении Петеньку, Семен это слышал, к сожалению. Петенька от прощения далек. Похоже, он и не догадывался, что Рита, его пассия тридцатилетней давности, в чем-то виновата. Теперь  знает. Миссия Семена не удалась ни с какой точки зрения.

    Ближе к Москве у Семена разболелась голова. Ненавистный ему Ярославский вокзал с бомжами, вонью и пирожками он миновал с уже созревшей мигренью. Вот бы с Дашкой повидаться! Но был четверг, до встречи с дочерью следовало потерпеть до субботы.

   На следующей неделе из санатория вернулась мама. Она лечила сердце и похороны Риты, на которые она не могла не приехать, свели на нет усилия врачей – чувствовала она себя неважно. Волновать ее разговорами о прошлом он не хотел. Но мама сама поинтересовалась, как дела с поисками Беловецкого. Семен отвечал обтекаемо, мол дело идет, пока ничего определенного.

– А что, Рита в самом деле была роковой красавицей?

Семен знал мамину слабость на все вопросы отвечать подробно. Родственники были ее особенной гордостью, рассказывать о них она любила. Правда, к Рите относилась немного ревниво – в семье та блистала ярче тихой Сони, маминой мамы, бабушки Семена. Со слов Сони мама знала кое-что о романах шикарной тети, но о Беловецком не слышала. Соня с гораздо большим восхищением вспоминала не любовные истории Риты, а ее связи с диссидентами. «Ее даже в КГБ вызывали», – бабушка до самой смерти говорила об этом шепотом. Мама рассказала, что один мальчик из Ритиной компании после перестройки пошел вверх, как борец с советским режимом. Рита иронизировала, конечно. Ну, как всегда, ты помнишь. Если его по телевизору показывали, фыркала: «Уж этот за мной бегал, как щенок. Ха, с режимом он боролся… – книжки читал запрещенные, как все».  Мама вспомнила, как Соня ахала, когда в конце восьмидесятых на этого Ритиного поклонника было совершенно покушение.  Неудачное, к счастью. Нападал какой-то юноша, почти ребенок, но объясняли это давней местью Комитета.

– И ты знаешь, как зовут этого поклонника?

– Знаю, и ты о нем слышал, это известный человек, хозяин издательского дома  «Облако». Фамилия – Трошин. Виктор, кажется. Точно Виктор Трошин.

  Последовавшие далее рассказы о необыкновенных человеческих качествах академика Левина, в девичестве Супонькина, терпеливейшего из мужей, умнейшего из мужчин, Семен пропустил мимо ушей – знал их практически наизусть. Его угнетала мысль о необходимости еще одной встречи с Беловецким. Через полгода дача автоматически перейдет в его руки, хочет он того или нет. Но дело было не только в даче – Семен хотел понять старика, не мог забыть, как тот раскачивался, вцепившись в стол в своей убогой комнате и не желал никого прощать.

Следующие две недели Семен посвятил грызунам. Потом газета, где он сотрудничал, ввязалась в какую-то скандальную историю, требовалась экологическая экспертиза, хождение по инстанциям, интервью со светилами... Такая работа  давалась Семену тяжело, и мысли о наследстве отступили на второй план. Семен подумывал о том, чтобы переложить разрешение проблемы на адвоката, может быть, Ксюшиного мужа.

Как-то вечером, возвращаясь из редакции, Семен открыл почтовый ящик. Вывалилась куча рекламных листков, обычно он оставлял эту макулатуру на подоконнике, но на одной из бумажек обнаружил список полезных телефонов – аварийные службы, скорая стоматологическая помощь, продукты на дом.. Бумажку решил оставить. Поднимаясь в лифте на свой девятый этаж машинально крутил ее в руках. Телефоны были напечатаны на обратной стороне предвыборной листовки. Она призывала придти на выборы в московскую городскую думу и проголосовать за лучшего депутата из всех предложенных. «Ваши права в надежных руках» – так довольно двусмысленно звучал предвыборный лозунг кандидата от демократического блока Виктора Александрович Трошина.

   Семен не был мистиком, но не усмотреть в явлении Трошина через почтовый ящик знака судьбы мог только очень толстокожий человек. Слабая надежда на то, что это какой-то другой Трошин, испарилась после прочтения его краткой биографии. Диссидент, правозащитник, участник подпольной группы «Союз борцов», подвергался преследованиям КГБ, пережил покушение на свою жизнь, ныне основатель и  руководитель издательского дома «Облако».

Избиратели приглашались на встречу с кандидатом непосредственно в издательство, там все пришедшие могли задать вопросы Виктору Александровичу, а также получить в подарок книги, преимущественно мемуары  и детективы. Были указаны день, час, адрес.

Семен не ожидал, что подобными мероприятиями интересуется столь большое количество народа. Небольшой зал был забит до отказа опрятными старушками, боевыми тетками, тихими алкоголиками и скучающими молодыми мамашами. Джентльменский набор демократических ценностей Виктор Александрович Трошин изложил сдержанно и коротко, блестящим оратором он не был. «Каждый житель нашего округа имеет право на достойную жизнь» – эта мысль Трошина и легла в основу встречи избирателей со своим кандидатом. В понятие достойной жизни входили своевременный вывоз мусора, лампочки в подъездах, отопление зимой, горячая вода летом…

Виктор Александрович Трошин Семену понравился. Не обещал лишнего, не старался показаться своим. Заметно было, что все это собрание утомляло его. Оживился он только, когда кто-то спросил о продукции «Облака». Он начал подробно докладывать, но аудитория все больше шумела, и Виктор Александрович вернулся к проблемам дворников и домофонов.

Встреча походила к концу, когда Семен тоже решил задать вопрос кандидату в депутаты:

– За что вы подвергались  преследованиям со стороны КГБ?

– Приятно, что вы в курсе моей биографии, но дело это давнее. В те годы привлечь внимание органов был нетрудно, молодой человек. Достаточно было читать запрещенные книги, иностранную прессу. Этим мы и занимались. Меня, честно следует признать, не так уж сильно преследовали, вызывали несколько раз, предлагали сотрудничество. Я сумел увильнуть, уехал работать в другой город. А вот  одного моего товарища посадили.

– Беловецкого?     

– Мне кажется, что этот вопрос интересен только вам. Продолжим, если хотите в моем кабинете. Спасибо, господа. Будем заканчивать нашу встречу.  Надеюсь на вашу поддержку. Сейчас вам раздадут подарки.

В зале началась суета, жители толкались, выбирали книги, потом просили заменить, вновь возвращались... Семен протиснулся к сцене, Виктор Александрович жестом пригласил его следовать за собой.

 

Кабинет директора издательства был обставлен со вкусом. Беспорядок, который создавали стопки книг и рукописей, фотография  Сахарова на стене и сухие цветы в керамических вазах должны были убедить любого посетителя в том, что хозяин – истинный демократ.

Семен почти не соврал, представившись корреспондентом газеты, в которой он писал о загрязнении окружающей среды.

– Собираю материал о правозащитном движении семидесятых. В частности, о «Союзе борцов». Петр Сергеевич Беловецкий тоже входил в этот кружок?

– Хотите сказать, что ко мне вам посоветовал обратиться Беловецкий? Сомневаюсь, – Виктор Ильич закурил.

– У Петра Сергеевича непростой характер, вы знаете, наверное. Он вообще отказывается называть имена. По старой конспиративной привычке, наверное, – Семен чувствовал, что весь этот разговор о прошлом неприятен будущему депутату. «Но почему? Ведь диссидентское прошлое только укрепляет его позиции на выборах. Да и в рекламе накануне голосования он должен быть заинтересован?»

– Знаете, молодой человек, занимались мы пустяками, читали книжки, болтали, главным образом. Особого урона государству мы не нанесли, а вот судьбы некоторые покалечили. Того же Беловецкого, например. И гордиться тут особо нечем.

– Не скромничайте, Виктор Александрович. Книги, которые вы сами читали и другим давали, многое изменили. Да вы и сами пострадали. Могли погибнуть от рук гебистского наемника… Честно говоря, меня больше интересуют личные отношения в вашем кружке, психологический климат, если можно так сказать, в среде людей, которые постоянно находятся в опасности, – Семен чувствовал, что все больше вживается в роль недалекого журналюги, которому нужны подробности, а суть не слишком интересует.

– Значит так, Семен Ильич. Идите в общество «Мемориал». В их архивах найдете все о «Союзе борцов». Я в свое время сам предоставил им некоторые материалы. А что касается личных отношений и, как вы изящно выразились, психологического климата, то это не ваше дело. Извините, конечно. Будут вопросы, заходите,  – Трошин встал.      

Вопреки всем законам приличия Семен продолжал сидеть в кресле – ему было невыносимо жаль бездарно потраченного времени. Это наследство его достало!

– Кстати, – открывая дверь кабинета, Виктор Александрович взглянул на своего гостя, – о покушении вы от Беловецкого узнали? Он так и сказал – «гебистский наемник»?

Семен поднялся:

– Какая связь между покушением и Беловецким? В 1974 году Петр Сергеевич еще в лагере сидел …   

Во взгляде Виктора Александровича промелькнуло удивление:

–  Ну… да, конечно. Я не подумал.  А теперь, до свидания.  

Семен почему-то медлил.

– А как же мой подарок? Все участники встречи ушли с книгами, может быть я тоже мог бы…  

– Разумеется, Семен Ильич. Выбирайте, – Трошин прикрыл дверь, достал из шкафа несколько книг, положил на стол. 

Семен машинально перебирал разнокалиберные тома, взгляд задержался на глянцевой яркой обложке с алым заголовком «Роковой треугольник».

– Правда ли, что вы с Петром Сергеевичем Беловецким были влюблены в одну женщину?   

Трошин побагровел.

– Берите книги и проваливайте. Я не собираюсь рассказывать вам о своей личной жизни.

Издатель протянул книги, Семен подставил руки, но книги выскользнули и упали на пол. Случайно или преднамеренно? – на этот вопрос Семен не мог ответить и впоследствии. Семен наклонился, поднял книжки и, разгибаясь, со всего маху ударился затылком о край массивного директорского стола.

– Ох! – боль была сильная, но терпимая. Семен впрочем не спешил подняться с колен. – Какая глупость! Извините. Я сейчас, только голова немного кружиться. 

   Хозяин кабинета засуетился.

– Не спешите! Вам надо присесть, – он усадил Семена в кресло. – Может быть врача?  

–  Нет что вы! Ничего страшного. Надеюсь, кровь не идет. Вы не взгляните? – Семен наклонил голову.  

Испуганный Трошин осторожно пригнул рукой голову своего гостя, раздвинул волосы… В этот момент Семен, наконец, услышал то, что хотел.

«Второй ящик справа, эх ты молокосос, попал пальцем в небо! Второй ящик справа, вот что тебе надо. Но не получишь. Ах, Рита, эта история не кончится никогда…»– Виктор Александрович убрал руку с головы Семена.

– Кровь не идет, но вы можете посидеть, отдышаться. Секретарша сделает вам чаю.   

– Не надо чаю. Покажите лучше, что у вас во втором ящике справа, Виктор Александрович.

Возникшая пауза показалась Семену бесконечной. Трошин подошел к окну, что-то разглядывал в вечерней темноте, вернулся к столу, переложил с места на место бумаги, решительно встал, подошел к двери, выглянул, что-то тихо сказал секретарше…

– Все-таки вы из Конторы. Если вы хотите изъять рукопись, предъявите санкцию на обыск. Добровольно я ее не отдам, – Виктор Александрович был бледен, собран и деловит.

– Так у вас в ящике рукопись? – Семен чувствовал себя негодяем, но упускать момент не желал.

– Если вы все знаете, зачем спрашивать... Да, у меня в столе рукопись моих воспоминаний. Личные записи, интересов государства они никак не могут затронуть. Герои рукописи или на том свете или вот-вот туда отправятся.

– Ну уж Вы-то в полном порядке, Виктор Александрович, отправляетесь как раз напротив – в Московскую городскую думу…  

– Итак, Семен… Ильич, если не ошибаюсь, чего вы хотите?   

– Виктор Александрович, я хочу перед вами извиниться. Я не из конторы, я не журналист, я не готовлю публикацию о семидесятых… Я внучатый племянник Маргариты Исааковны Левиной.  Она умерла и оставила большую часть своего наследства Петру Сергеевичу Беловецкому. Петр Сергеевич принимать наследство отказывается, чем ставит семью в очень щекотливое положение. Я надеялся, что вы сможете разъяснить, в чем тут дело.

В этот момент в комнату вошла секретарша с чаем. В полной тишине она расставила чашки, чайник, сахарницу и вышла. К чаю никто не притрагивался. Трошин полез в стол, Семен решил, что за рукописью, но тот достал коньяк. Молча налил коньяк в чайные чашки, жестом предложил Семену присоединяться, вместе они выпили.

Семен чувствовал себя очень усталым, начинал стучать висок – приближалась мигрень. «Что он хотел услышать от Трошина? Так ли это важно? О ком он беспокоится на самом деле – о Борьке и его семействе, о Беловецком, которого видел раз в жизни, может быть, его волновало торжество справедливости, историческая истина? Бред..»

Виктор Александрович Трошин, осунувшийся, утративший свой директорский лоск, выпил еще чашечку коньяку и достал-таки из стола толстую рукопись.  –– – Ну ты сам напросился, парень. Будешь теперь первым слушателем. Только сначала помянем Риту, не чокаясь. 

Опять выпили.

Виктор Александрович Трошин почему-то напоминал Семену зайца. Как-то  умудрялся он сочетать в себе осторожность, даже пугливость, с дерзостью и упрямством. Заяц, как известно, боится незнакомых предметов, поэтому избегает пугал на огородах. Зато на глазах у привязанной собаки, заяц бесстрашно пасется. Даже если та истошно лает.

 

К счастью для Семена, Виктор Александрович опустил в чтении свои юные годы и сразу приступил к периоду «Союза борцов». Мемуарист из Трошина вышел посредственный. Ему неинтересно было описывать факты своей довольно насыщенной биографии, он претендовал на роль мыслителя. Словесно-художественные связи,  музеефицированные перспективы, подцензурное концептуальное пространство, медитативная практика – в подобных выражениях он описывал довольно веселую жизнь московской тусовки конца шестидесятых.

После бурных переживаний этого дня, после удара по голове и изрядной порции коньяка Семен мучительно хотел спать. Он изо всех сил таращил глаза, тер виски, ерзал в кресле…

– Пейте! – повелительный голос Трошина заставил Семена вздрогнуть. Хозяин кабинета протягивал Семена чашку с горячим чаем. «Все-таки заснул», – Семен испугался, что пропустил ответы на свои вопросы – главное, зачем пришел к директору издательства «Облако».

– Вот вы и помогли мне, Семен Ильич. Не зря сомневался, стоит ли издавать свои воспоминания. Вы заснули – и это ответ. Спасибо.

Семен пытался протестовать.

– Не извиняйтесь, я в самом деле очень сомневался. А на ваш вопрос могу ответить коротко. Петр Сергеевич Беловецкий не хочет принимать наследство от Маргариты Исааковны Левиной потому, что догадался, с вашей помощью, что именно она написала на него донос в  Комитет государственной безопасности. 

– Я вам не верю, этого не может быть,  –  на самом деле Семен знал, что Трошин говорит правду. «Прости меня,  Петя» – вот о чем думала Рита перед смертью.

 

В руках профессионала история, рассказанная Трошиным, превратилась бы в роман или, по меньшей мере, в детективный сценарий.

Рита, которой к тому времени было уже за сорок, Беловецкий, младше ее на пару лет и тридцатилетний Витя Трошин составляли с некоторой натяжкой любовный треугольник. Активным участником «Союза борцов» был только Трошин. Он писал пламенные статьи, разрабатывал устав организации, пытался наладить контакты с подпольными группами в регионах. Рита покровительствовала молодым романтикам, использовала свои связи с иностранцами, через нее приходили с запада эмигрантские журналы и книги запрещенных авторов. Она владела двумя языками, поэтому переводила кое-что из иностранной прессы для листка «Союза борцов». Далекий от литературы Беловецкий выполнял отдельные поручения, например, перевезти тираж газеты, достать пишущую машинку, встретить на вокзале товарищей из других городов… С Беловецким Рита вела задушевные разговоры о жизни и литературе, гуляла по вечерней Москве, позволяла дарить цветы и провожать домой. Над Витей же подшучивала, дразнила его,   то целовала в лоб, то напоминала ему о своем семейном положении и детях. Витя  вспыхивал страстью, читал стихи, потом обижался и требовал назад свои письма.

В январе семидесятого года настроение Риты резко изменилось – обычно сдержанная и ироничная, он стала нервничать, много курить и раздражаться по пустякам. Трошин знал, что в те дни решался вопрос с назначением светила медицины и безупречного во всех отношениях мужа Риты, Константина Левина, на какой-то важный пост. Но это событие не могло ее так сильно взволновать…

В один из январских дней Виктор и Петр Сергеевич получили от одного из товарищей размноженный на ксероксе тираж  газеты «Союз борцов». Целых 500 экземпляров! Это была большая удача. На несколько дней решили оставить газету дома у Беловецкого, о чем никто кроме самого Беловецкого, Вити  и Риты не знал.

Вечером того же дня Рита неожиданно позвонила Трошину и попросила проводить ее на дачу – одной ехать в столь поздний час страшно. Витя возликовал, купил вино и вафельный торт и они поехали на дачу – ту самую, на Николиной горе.

Тут Виктор Александрович рукопись отложил, чтобы избавить слушателя от интимных подробностей, наверное.  Но  Семену и так было ясно, что встреча  на даче была отнюдь не платонической. Омрачали ее беспричинные Ритины слезы. Вите хотелось думать, что это слезы раскаяния, но под утро Рита попросила абсолютно счастливого Трошина срочно уехать из Москвы. Не хотела объяснять причину, много и невнятно говорила о своих чувствах, в конце намекнула об опасности, которая Виктору угрожает. Обещала даже приехать к нему на край света, если только он послушается и уедет завтра же. То есть уже сегодня. Наконец протянула ему конверт с деньгами, билет до Архангельска и телефон своего институтского приятеля, который поможет устроиться. Трошин был поражен – любовное свидание заранее запланировано,  его отъезд из Москвы основательно подготовлен!..

Рита плакала на груди Виктора, пока он не поклялся уехать из Москвы. Подходя к станции, немного собравшись с мыслями, он решил, что бросить все вот так, без ясной причины не сможет. С вокзала позвонил маме, чтобы не беспокоилась о загулявшем сыне. От мамы он и узнал, что ранним утром Петра Беловецкого арестовали. Неизвестный по телефону рассказал маме и просил передать Виктору, что на квартире Беловецкого произвели обыск и обнаружили тираж газеты антисоветского содержания.

–Вот так я оказался в Архангельске. Ни с Ритой, ни с Беловецким я больше не виделся. Старался об этой истории забыть. Пока мне не напомнили. Но это было позже, я уже вернулся в Москву к тому времени.

 

Семен был недоволен. В первую очередь собой – не надо было лезть в эту историю. Во-вторых, Ритой – ее тайны должны были умереть вместе с ней, раз не хватило мужества исправлять ошибки при жизни. Да и Трошин хорош – рассказал первому встречному глубоко личную историю… «Послал бы меня подальше… борец за права человека…» 

И вроде все уже было ясно, и голова болела, и на душе  стало совсем гадко, а все-таки Семен задал еще один вопрос:

– Почему же Петр Сергеевич только сейчас догадался, кто на него настучал? Ведь если не на Маргариту Исааковну, тогда на вас должен был подумать…

– Он и подумал. А как вы себе представляете? Я что, в лагерь должен был ему написать, что женщина, которую он боготворил, донесла на него в Комитет, а ночь, когда его забрали, провела с другим?..     

– Ну, а потом, когда он вышел?    

– Потом поздно было…   

– Да как же поздно? Еще месяц назад не поздно было, да и сейчас не поздно поговорить! Теперь он знает, что не вы его предали! – Семен одной рукой держался за висок, другой нервно стучал по подлокотнику.        

– Ты не поверишь, я и собирался. Но тут эта катавасия с Павликом случилась…

– Это еще кто?       

– Эх ты, юный следопыт. Павлик – сын Беловецкого. Очень способный мальчик был. Когда Петра арестовали, Пашка поступил в консерваторию, у него оперный голос обнаружился. Столько сил, денег, нервов угрохали на эту консерваторию. А после ареста отца, через полгода где-то, наверху спохватились и парня из комсомола и  консерватории  погнали. Забрали в армию, в стройбат – по здоровью годен только к нестроевой оказался. Я все это узнал задним числом, уже после покушения.  

–Черт, это уж слишком, – Семен поднялся из кресла, – Павел Беловецкий хотел вас убить?    

Семен налил себе полную чашку коньяка и невзирая на головную боль выпил. Поискал глазами лимон, махнул рукой, опустился со стоном обратно.

– Ну, я и козел! То-то Беловецкий так побелел, когда узнал о наследстве. Он понял, что сын его не тому мстил, напрасно совершил преступление. От этого рехнуться можно.  

– Чего уж теперь. Дело сделано. Да и преступника из Павла не вышло. Он из армии какой-то нервный вернулся – дергался весь,  голос свой оперный, говорили, потерял. Тут еще мать умерла и, видно, перед смертью рассказала сыну, про обстоятельства ареста. Ну у парня крыша и поехала, взял нож кухонный и поджидал меня у двери в квартиру. Я утром выхожу с собакой, а он на меня бросается – бледный, глаза горят, что-то шепчет неразборчиво и нож перед собой держит … как фонарик. У меня собака была мирная, но грозного вида – боксер. Я закричал, мол, стой, подонок, собаку спущу. Он затрясся весь, руками замахал и побежал вниз по лестнице. Бежал с ножом в руке по улице, увидел постового – говорит: арестуйте меня, я покушался на человека. Меня потом вызвали, чтобы я написал заявление. Я уж и листок взял, когда следователь мне назвал фамилию парня. Я писать отказался, хлопотал, чтобы дело не возбуждали. Короче, Павла признали душевнобольным – диагноз я точно не помню, наверное, шизофрения, ее тогда всем  ставили. Я ездил в больницу, давал деньги, чтобы его в приличную палату положили. Раз в месяц примерно я в эту больницу наведывался, пока отец из лагеря не вышел. После этого Павла из больницы куда-то перевели. Не знаю, что с ним теперь. После этого кошмара я так и не решился с Беловецким встретиться.

 

– Виктор Александрович,  вы как-то объяснили, ну сами себе,  зачем Рита это сделала?  

– Я двадцать лет уговаривал себя, что это совпадение, что за Петром следили и в это утро взяли... Но в  начале 90-х, когда всех разоблачали, меня один журналист познакомил со следователем, который вел дело Союза борцов. Тот прекрасно помнил Риту, вспоминал с восхищением, как она гордо держалась, когда ее вызывали и предлагали сотрудничество. Она отказалась. А потом ее все-таки прижали… У Константина, ее мужа,  решался вопрос о создании лаборатории, специально под его тему. Я вам говорил… Он всю жизнь к этому шел. Вот перед ней и поставили вопрос, или лаборатория или тираж подпольной газеты. Но следователь утверждал, что это первый и последний раз, когда она какой-то информацией с ними поделилась.  

Виктор Александрович сидел в сумерках, перебирал листки своей рукописи. Семен подумал, что этот заяц не добежит до финиша первым, черепахи попрятавшиеся на дороге, обхитрят его, возьмут первый приз.

Семен поднялся, направился к двери.

– Слушай, а как ты узнал, что у меня в столе рукопись?  – тихо спросил Трошин.   

Семен потоптался, почесал в затылке:

–Да вот шарахнулся об стол и …как осенило. Да, не берите в голову, случайность…   

– Знаю я эти случайности. Может ты и не родственник вовсе…    

Но Семен уже вышел из кабинета. В голове было пусто, не осталось даже боли.

 

В ноябре на школьные каникулы Семену удалось уехать с Дашкой в подмосковный дом отдыха. Погода стояла зимняя с ночными морозами, ярким небом и подмерзшей листвой под ногами. Гуляли, плавали в бассейне, играли в бильярд, жгли в лесу костер. Дашка как будто забыла на время, что у нее трудный возраст, и без умолку болтала, рассказывая про подружек, учителей и дураков-мальчишек, интересовалась внеземными цивилизациями, просила почитать на ночь – вела себя как ребенок. Семен ворчал, что она забросила английский,  что не ест кашу по утрам, что поздно ложится спать, – короче всячески старался скрыть, как ему хорошо.

В выходные приехала Света. Они показали ей местные достопримечательности – церковь на пригорке, плотину на маленькой речке, старую беседку на крутом берегу. Дашку улеглась спать, вымотанная прогулкой. А они со Светой сидели в баре, пили вино, грызли орехи и под громкую гадкую музыку Семен рассказал ей всю историю с Ритиным наследством. Светка не задала ни одного вопроса, молчала, курила, слушала. В конце неожиданно сильно сжала его руку:

– Пообещай мне, Сеня, что Дашка никогда не прочитает никаких дневников и писем, она ничего не будет знать о том, как мы ссорились, о наших изменах и предательствах, о том, что мы тоже могли совершать подлости. Дети не должны узнавать такое о своих родителях. Это противоестественно! Ты обещаешь?

 

После возвращения из дома отдыха Семен позвонил Ксюше – сообщить, что едет к Беловецкому.

– Поезжай обязательно, а то старик совсем расклеился, –неожиданно ответила Ксюша.

Оказалось, что сестра уже дважды ездила в Акулово, привозила продукты, лекарства. И Семену ничего не сказала.

– Узнал что-нибудь важное? – спросила Ксюша.     

– Да нет, разве только, что у Беловецкого есть сын.  

– Считай, что нет. Он мне сам рассказал, что сын в психиатрической лечебнице в Германии уже десять лет находится. И перспектив никаких.    

– И он тебе рассказал, как сын заболел?

– Ну вроде как после армии, тонкий был мальчик, не выдержал.

– А на какие же деньги его  содержат в Германии?

– Его жена покойная из поволжских немцев. После перестройки, как стену сломали, немецкие родственники ее стали искать, выяснили, что она умерла, а сын мыкается по нашим психушкам. Ну они его и забрали. Фонд там какой-то учредили, сын репрессированного, пострадавший от советской власти и т.д.  Денег на Павла – так сына зовут –хватит на всю оставшуюся жизнь. Вот такая грустная история.

–  И дача Беловецкому выходит не нужна, так?

– Что ты, он о даче и слышать не желает. Мне кажется, он хотел бы съездить к сыну. Увидишь его, спроси. Скинемся и отправим его в Германию, а?

Семен в очередной раз восхитился своей добродетельной сестрой и поехал к Беловецкому. Тот не очень-то удивился, опять поил отличным кофе (посылки из-за границы – вот источник хорошего чая, кофе и сигарет, понял Семен). Но видно было, что старик сильно сдал. Когда Семен заговорил про поездку к сыну, Беловецкий заплакал.

– Пашка после советской больницы стал совсем дурной, заговаривался, меня через раз узнавал, пел все время, таким тоненьким голосом, как в детстве. А ведь у него баритон был до армии.    

Помолчал, выпил воды.

– Знаешь, мне очень понравилась Ксения, Ритина внучка. Похожа немного на Риту в молодости, но помягче как-то. Я бы Риту простил, и за свой лагерь, и за то, что использовала меня. Таким женщинам все можно. Но вот смерть жены, то, что с сыном случилось… Да и неважно все это теперь. Хватит об этом. Выпить хочешь. Сам не могу, сердце болит.   

От водки Семен отказался. Достал конверт с деньгами.

– На эти деньги, Петр Сергеевич, поезжайте к сыну. Не думайте, – Семен остановил старика, начавшего было возражать, – это не Ритины деньги. Нас совсем не обременит. Возьмите.   

Семен соврал – деньги были как раз Ритины, те, что достались-таки ему по наследству – четыре тысячи долларов. Небольшая цена за то, чтобы дети, внуки, правнуки – наследники академика Левина и его  очаровательной жены жили спокойно и счастливо, передавая из поколения в поколение традиции своей замечательной семьи.

 

Ближе к Новому году, как раз на католическое Рождество, Ксюша, ее муж Саша и Семен провожали Беловецкого в Германию. Тот сосал валидол, но держался бодро, шутил и кокетничал с Ксюшей…

– Ну, что ребята, поедете в Контору докладывать о выполнении задания? – старик героически пытался шутить.

У таможенной черты прослезился, обнял всех по очереди, махнул рукой и ушел.

Муж Саша умчался по делам. Ксюша подвезла Семена до метро, надо было прощаться. Семен медлил. Вроде бы все было кончено – оформлен отказ Беловецкого от дачи (Борька неделю обмывал символическое возвращение родового гнезда с друзьями и соседями), старик отправлен к сыну, даже судьбой Трошина Семен поинтересовался для полноты картины – тот благополучно пролетел на выборах, чего и следовало ожидать. Но казалось, что какое-то важное дело еще не сделано.

- Поехали! – Ксюша завела машину.  

 

Донской монастырь и кладбище были засыпаны снегом. Красиво, торжественно, тихо. Такое место предполагало сдержанную скорбь, а не шумное уродливое горе. «Слишком красиво для смерти» – об этом Семен думал каждый раз, попадая сюда по печальным поводам.

Положили цветы к стене с Ритиным прахом.

– Странно, но я продолжаю ее любить. Может быть даже сильнее, – сказала Ксюша.  

– Ну и правильно. А что нам остается… – Семен взял сестру под руку и повел к выходу.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое