Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Москва. 1990

Москва. 1990

Тэги:

 

Повесть московской писательницы Анны Масс «Ниша» была опубликована в 1998 году. В ее основе – дневники, которые автор вела на протяжении долгих лет. Москва конца 80-х и начала 90-х, тревожное ожидание перемен, тяжкий быт, волна эмиграции, воспоминания детства, как спасительный островок памяти… Отмечая тридцатилетие этих событий, изменивших нашу историю, мы решили опубликовать несколько отрывков из повести «Ниша» – яркого литературного документа эпохи

 

Общество «Память» – скандал в ЦДЛ

18 января было собрание «Апреля» (группа московских литераторов в поддержку перестройки и политики Горбачева – рад.). Я пришла в ЦДЛ, не без гордости предъявив при входе свой членский билет. Писатели-«апрелевцы» стояли группками в нижнем фойе, обменивались новостями, курили…

Вот на сцену поднялся президиум – Яков Костюковский, Галина Дробот, Анатолий Злобин, Игорь Минутко…

…Что-то было не так. Что-то мешало начать собрание. Не было мягко-затихающего шума голосов. Какие-то бойкие и шумные молодые люди в черных костюмах с большими значками на лацканах пиджаков никак не могли угомониться, челноками сновали по рядам, мешая сидящим, перекрикивались через зал, взрывались громким смехом. Один из них прошел мимо нас, и я успела рассмотреть значок с изображением Георгия Победоносца, поражающего копьем дракона.

Моя собеседница заметила:

– Вы не находите, что эти мальчики ведут себя несколько нахально? Кто они такие?

– Может, подвыпившие поэты? – предположила я.

– Нет, не похожи.

Яков Костюковский подошел к краю сцены, начал говорить, но молодые люди, расположившиеся в разных точках зала, шумели, свистели, заглушая его голос. Зашумела и возмущенная публика: «Что за безобразие!», «Кто их сюда пустил?», «Немедленно покиньте зал!».

В ответ – хохот, выкрики: «Сами покиньте зал!», «Убирайтесь!».

Что они кричат, боже мой?! Мы с моей дамой взглянули друг на друга, не веря собственным ушам: «Жилы, убирайтесь!»

Сквозь шум Костюковский бормочет что-то вразумляющее, слово учитель, пытающийся урезонить распоясавшийся класс.

– Заткнись, жидовская морда! – орут ему из зала.

На сцену взбегает критик Татьяна Иванова, пытается что-то сказать, но ей орут:

– Таня! Ты что, за них, что ли? Ты ж наша, русская! Спускайся к нам!

И следом, напористо и без пауз, над залом зазвучал жестяной микрофонный голос. Это из последнего ряда человек лет сорока, щекастый, светловолосый, бросал в мегафон призывы: «Жидомасоны, вон из России! Убирайтесь в Израиль!»

Зал обалдел. Поток черносотенных гнусностей, извергаясь из мегафона, казалось, физически ляпался на наши головы.

Мальчики в черном вдруг развернули и дружно подняли над головами транспаранты, где черными буквами на белых полотнищах было написано все то, что продолжал выплевывать человек с мегафоном.

Все это было похоже на бред сумасшедшего. Фашисты? Здесь, в Доме литераторов, безупречном, строгом, образцово-консервативном, где недавнее поведение Андрюши с Боженкой, усевшихся на пол посреди фойе, выглядело чем-то из ряда вон?... Не может быть!

И однако, это есть – пакостные транспаранты, лающий мегафонный голос, хамские рожи мальчиков в черном, светящиеся торжеством удачи и безнаказанности, растерянные, остолбеневшие писатели, в большинстве своем пожилые, вскочившие, сбившиеся в кучу, как стало овец, в которое ворвалась стая волков.

Хотя не все вели себя как овцы. Из своего пятого ряда я видела, как там и сям в зале возникали водоворотики драк.

Костюковский со сцены призывал не поддаваться на провокации, не вступать в драку, а всем спуститься в нижнее фойе и ждать милицию…

Народ потек из зала. В панической, беспорядочной толкотне вниз по двум лестницам – боковой и главной – растворилась где-то моя дама. Возникла ниоткуда и исчезла в никуда.

Внизу народ продолжал растерянно возмущаться. Кто-то бегал по второму и по третьему разу звонить в милицию, которой все не было. Наконец, минут через тридцать, милиционеры пришли и вывели хулиганов. Они шли сквозь толпу с видом победителей. Их было человек тридцать, и непонятно, как могло столько людей проникнуть в закрытый клуб, где старые, опытные церберши у входа никого не пропускают без предъявления писательского билета.

Вообще все было странно, омерзительно и страшно.

Сорванное собрание так и не возобновилось, народ разошелся.

 

Митинг

4 февраля был митинг в защиту перестройки. Сначала я не хотела идти: боялась разъяренной толпы, ходынки, безумных глаз – у меня это уже было в 10-м классе, на похоронах Сталина, когда нас с Наташкой Захавой едва не задавили насмерть. И больше мне такого испытывать не хотелось. А таке быть могло, потому что вместе с «Апрелем», «Мемориалом» и другими демократическими организациями в митинге намеревалась принять участие и «Память». И еще неизвестно, на чьей стороне будет милиция, если начнется заваруха.

Все-таки я пошла. Для самоутверждения. Маринка не смогла – болела гриппом, а то бы и она пошла.

Среди десятков, если не сотен групп, собравшихся на Крымском валу возле Дома художника, я не отыскала «апрелевцев», но меня окликнула мама девочки из Максимова класса, Нина Николаевна Трофимук, и я присоединилась к ее компании из «Мемориала»…

Это было и неожиданно, и очень приятно – встретить своих среди тысяч и тысяч лиц, разноцветных знамен (было даже черное), плакатов, лозунгов, многочисленных изречений. Лозунги были такие: «Долой Лигачева, долой мафию!», а были и остроумные: «Лучше склероз, чем такая «память»!

От Крымского вала широченной – чуть не во всю ширину Садового – колонной, очень быстрым шагом, иногда и бегом, так что сразу стало жарко и весело, мы двинулись по Садовому кольцу. На тротуарах толпился народ, мамы и папы поднимали детей, чтобы им было лучше видно. Все это напоминало очень давнее, из школьного детства – демонстрацию 1 мая, 7 ноября, когда вот также шли колонной, с флагами, транспарантами, громадными бумажными цветами, и еще нерастраченная восторженная юная вера теснила наши юные души, и так прекрасно было чувствовать себя частицей громадного народного братства.

Но теперь-то это было совсем другое, не «за», а «против» той веры, и это еще нужно было осознать, оно, это другое, еще не устоялось, бродило, пьянило и немножко пугало – этой снова, как в детстве, взмывающей волной откуда-то взявшейся радости, которая уже столько раз обманывала, что хотелось пригасить в  себе ее веселый, возбуждающий огонек, не дать снова себя обмануть.

Dp> Переулки и улицы, отходящие от Садового, были перегорожены грузовиками. Милиция вела себя удивительно корректно. «Чуть вправо, граждане, – вежливо руководил движением голос из громкоговорителя. – Замедлите ход, пожалуйста!»

И лица идущих были хорошие, нормальные, свои лица, без злобы, подозрительности и экзальтации. И очень много молодежи.

…На Манежной колонна облегченно распалась, растеклась по всей площади, и начался митинг. С балкона гостиницы «Москва» выступали Гавриил Попов, Ельцин, Алесь Адамович, Гдлян, Евтушенко, Коротич, Травкин. Еще генерал (не запомнила фамилии), который в 62-м году не подчинился приказу Хрущева – отказался стрелять в восставшем Новочеркасске.

Провозгласили начало февральской революции 1990 года.

А «Память» не выступила.

 

Очередь за талонами

Очередь за талонами на сахар в ЖЭКе. Рядом другая очередь – сдавать фотографии для «визиток». Очереди переплетаются в тесном помещении, путаются, кто за кем и кто за чем. Жара, дышать нечем. Все потные, раздраженные. Разговоры:

– Ельцин… Полозков… Да если бы скинуть всех этих коммунистов, то и порядок был бы…

Дама с пудельком пытается пройти вперед, к двери, за которой талоны. Очередь бдительно смыкается.

– Да я только что была! Я за паспортом отходила!

– Не знаем! – отвечают ей и еще теснее смыкаются.

– Откуда в людях столько злобы! – риторически восклицает дама.

– Оттуда! – исчерпывающе отвечают ей.

– Господи, как у нас умеют унижать людей! Превращать их в стадо! В рабов!

Интеллигентная. И видно, мало еще настоялась – силы не израсходовала. Другие думают тоже самое, но молчат. Чего зря сотрясать воздух?

– Дожили! – вибрирует всем своим нерастраченным возмущением дама. – Какой позор! Эти талоны, эти «визитки»! Да еще терять время, стоять за ними! До чего же противно!

Однако не уходит. Становится в конец очереди: без талонов не выкупишь сахар, а без «визитки», удостоверяющей твою московскую прописку, ничего не продадут в магазинах.

 

Войска в Москве

28 марта мы с Маринкой поперлись на очередной митинг протеста – на этот раз против попытки коммунистов спихнуть Ельцина.

Казалось, весна никогда не пробьется сквозь осточертевший зимний заслон со снежной крупой, то летящей вкось, то налетающей сзади, то бьющей в лицо с такой силой, что острые крупинки больно впивались в щеки и лоб. Хотелось закрыться от них руками. А еще больше хотелось сидеть в это воскресенье дома, в тепле.

Мы бы и не пошли в такую отвратную погоду только ради Ельцина. Но вчера в Москву были введены войска – вот что нас потрясло и вытолкнуло на улицу. Весь Центр, Бульварное кольцо, улица Герцена были оцеплены бронетранспортерами, военными грузовиками, фургонами с красными крестами и цистернами с надписью «Огнеопасно». Машины бездействовали, но один только их вид нагнетал чувство угрюмого возмущения. Хотелось хоть как-то воспротивиться этой обнаглевшей власти, которой мало Тбилиси, Вильнюса и Риги. Теперь она готовится стрелять в москвичей!

По «Эхо Москвы» передали, чтобы участники митинга собирались на Арбатской, на Пушкинской и на Сретенке. Оттуда тремя потоками шли по Москве и соединились на Манежной, где состоится митинг.

…Переулки были малолюдны, но за домами во дворах прятались запорошенные снегом БТРы, как громадные замерзшие тараканы в щелях. Вид этих опасных притаившихся боевых машин вызывал гнев, страх, негодование, но еще и остро волнующее детское чувство соучастия в азартной игре наподобие пряток или казаков-разбойников. Хотелось ощутить себя в клубке событий.

«Есть упоение в бою и страшной бездны на краю»…

Поперек Арбатской площади – сразу за памятником стоящему Гоголю – оцепление  солдат и омоновцев, а за ними, на Калининском – клубилась, колыхалась людская масса.

ОМОНОВцы в бронежилетах и шлемах, с прозрачными пластмассовыми щитами и с черными дубинками выглядели устрашающе, а солдаты – нет, скорее растерянно. Они переминались с ноги на ногу, и их лица не выражали никакой воинственности.

Мы прошли вдоль оцепления, обошли его со стороны «Праги» и влились в толпу возле родильного дома им. Грауэрмана.

 

Распродажа в Пассаже

В Пассаже – распродажа товаров по талонам. Талоны распределяли в Союзе писателей, только членам Союза. Полный магазин писателей. Дают: кофемолку или миксер (одно из двух), ткани – по пять метров «пальтового» материала и по 12 метров ситца. Сумку хозяйственную отечественного производства, но хорошую, и ковер. Глаза разбегаются от такого выбора. Занимаем очередь сразу во все отделы. Активная деятельница движения «Апрель» Алла Гербер, румяная от счастья, обняла только что купленный рулон ковра. Ярый антисемит и «памятник» Михаил Ворфоломеев стоит в очереди за миксером. За ним – «новомировец», шестидесятник, сподвижник Твардовского Игорь Виноградов. Лев Разгон, прошедший сталинские лагеря и ссылки, написавший об этом книгу «Непридуманное», потерял свою очередь за «пальтовым» материалом и деликатно выясняет, за кем он занимал.

– Я помню, что передо мной стояла женщина в розовом пальто.

Ему отвечают:

– В розовом стояла, а вас я не помню!

– Стоял, стоял! – вступается за Разгона «патриот» Личутин. – Зачем говорить, что не стоял, если человек стоял?

– Тогда, с вашего разрешения, я еще раз отойду, проверю, как движется очередь за сумкой.

Прямо как в джунглях во время засухи – тигры и олени мирно пьют из одного источника, и никто не выясняет политических отношений.

 

Разговор на кухне

Через три дня после митинга явился ко мне подвыпивший сосед с пятого этажа, таксист Витька, попросил в долг двадцать рублей и, получив их, нагло расселся на кухне, разглагольствуя о том, что вот он, коренной москвич, внук и правнук русских купцов, живет в грязной коммуналке, а евреи позанимали отдельные квартиры.

– Я знаю, что ты еврейка, евреи все друг за друга стоят, поэтому и живут лучше русских, меня же свои, русские, два раза били чуть не до смерти – никто за меня не вступился, все мимо шли, а вы, евреи… Во, видишь, под глазом синяк – это я вчера сказал шоферне, что я с ними евреев бить не пойду, вот они мне и приложили. Слышь, скоро вас пойдут капитально бить, я тебя по-соседски предупреждаю. Мы с тобой в одном доме двадцать лет живем, я тебе ничего плохого никогда не сделал, и ты мне ничего плохого не сделала, но я тебе честно говорю, я тебя защищать не буду…

Отправили тете Рае в Ереван продуктовую посылку – тушонку, сгущенку, геркулес, чай, кофе, – поделились собственными небогатыми запасами. Я разговаривала с теткой по телефону. Она взяла к себе двух родственников-армян, племянников покойного мужа, беженцев из Баку. Они пытаются найти работу, но с этим сейчас в Ереване проблема – слишком большой наплыв беженцев. Я спросила тетку, смогут ли эти люди вернутся в свои дома, когда кончится заваруха. Она ответила – нет.

Если посылка дойдет, постараемся посылать регулярно.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое