Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Митинг у Моссовета. Отрывок из нового романа Сергея Шаргунова

Митинг у Моссовета. Отрывок из нового романа Сергея Шаргунова

Тэги:

«1993» – новый роман Сергея Шаргунова. Книга об отношениях мучительно и неразрывно связанных между собой мужа и жены, работников «аварийки», и взрослении их дочери. Большую часть времени этот семейный роман разворачивается на фоне ранних 90-х. Самые разные люди: бандиты, менты, богачи, работяги, жители маленького поселка, исторические персонажи вплетаются в ткань повествования, и их голоса становятся музыкой времени. Одновременно это историческое расследование кровавых событий осени 93-го: разные толпы, разные взгляды, и художественно осмысленная подробная летопись роковых дней и часов.

«1993» выходит в сентябре в АСТ-Астрель в редакции Елены Шубиной.

 

После девяти на Тверской людей стало значительно больше.

«Гайдар, Гайдара, Гайдару», — то и дело мелькало в разговоре. Шли под впечатлением от телевидения. Там со специальной речью выступил вице-премьер Гайдар и призвал идти сюда. Повалившие от метро были попроще, чем те, кого наблюдала Лена, когда только подъехала. Они с ходу помогали укреплять баррикаду или разжигать новые костры, разбирали ленточки, стягивались под балкон, на котором настраивался микрофон для митинга, или вставали поближе к огню, включали радиоприемники, знакомились, начинали разговор. Лена влилась в один такой

круг, слушая и всматриваясь.

— Я из Архангельска, билет сдал, чтобы остаться. — Мордатый паренек с толстым рюкзаком за спиной прикрывал грудь кулаками, словно приняв боксерскую стойку. — Хоть в Москве как нормальный человек побывал. Раньше, помню, в колбасных поездах меня мать возила. А потом вообще крындец: жрачка

по талонам.

— Власть зовет, значит, дело худо, — приземистый мужчина кутался в плащ-палатку. — Дело худо...

— По «Маяку» передавали, — волновалась пожилая полная женщина, — Хасбулатов в гостинице «Россия» своих чеченцев разместил. Добровольцы пришли, их всех выселили.

— И правильно! Гнать их надо! — звонко поддержала другая. — Пускай в Чечню уезжает, там командует.

— Руцкой — ворюга, — хрипло сказал мужик, державший на коротком поводке овчарку. — Все бумаги показали, где его подпись. Все счета его известны. Боится, что посадят.

— Его не сажать, стрелять надо! — возразил мужик с лицом, в мерцании огня похожим на топор.

— У меня брат в Афгане погиб, я до сих пор не оправилась. — Резкий блик высветил ярко накрашенные губы и впалые щеки. — Коммунисты вернутся, опять войну затеют.

— Не одну! Сразу со всем миром! — громко сказал парень с приделанными к поясу сабельными ножнами, которые, оттягивая ему джинсы, кончиком касались асфальта.

— Моих раскулачили по отцу и по матери, — негромкий распевный голос. — Отцу пять лет было. Пришли, дом сломали, всех на снег. Из четверых детей он один выжил. У меня у самой двое. Если бы нас так...

— Власть зовет, значит, дело худо, — повторил мужчина в плащпалатке. — Худо дело...

— Да не каркайте! — накинулись на него.

Собака вздрогнула, зарычала и несколько раз пролаяла в огонь.

— Джим, фу!

— Оружия нет, красный перец взяла молотый! Коммуняки пойдут, в глаза сыпану! — хохотнула тетка, костер высветил ее жизнерадостное лицо.

— Там не одни коммунисты, — похожая на завуча дама колыхнула высокой прической, отбросившей сказочную тень на здание, — там фашисты настоящие. Со свастиками.

— Внимание, внимание, на нас идет Германия! — зашелестело во мраке потешливое, девчачье.

— Свастики настоящие! — продолжала завуч сердито. — А у меня отца на войне убили. Телевизор посмотрела, дурно стало. Господи, да они там со свастиками и с автоматами.

— Бизнес. Небольшой, но свой, — основательно цедил крепыш в кожаной кепке. — Торговля. Всех обзвонил. Обещали быть.

— Ворье! — снова подал голос мужик с собакой. —

Тыща депутатов, мать честная, за зарплаты держатся, за квартиры, за «Волги»... — Овчарка крупно вздрогнула и зарычала, словно заводясь для нового лая. — Джим, фу!

Теперь вздрогнула Лена. Она как будто узнала этот голос. Вернее, не голос — интонацию. Окрик, обращенный к собаке. В тесном кругу никак не получалось заглянуть хриплому в лицо, и ей оставалось только прислушиваться к каждой его фразе, гадая, он или не он.

С балкона какая-то растроганная женщина обратилась в микрофон: «Здравствуй, Москва!» Улица зашумела, овчарка залаяла, люди забранились, завуч попросила:

— Уберите свою собаку! И без нее неспокойно.

Хрипло огрызнувшись, хозяин вытянул овчарку из круга, Лена выскользнула тоже и подошла ближе. Вроде похож, просто раздобрел, но ростом будто убавился. Темнота и миновавшие годы не позволяли признать его точно, и она бы, наверное, так и не признала, если бы он сам не сказал удивленно:

— Лена!

— Костя!

— Лена, ты совсем не изменилась!

Он не был таким подтянутым, как раньше, освободился от черной полоски усов, и только черноплодные навыкате глаза были прежними, это она поняла даже в темени. Они заговорили наперебой, жарко, словно не было между ними ничего плохого, да и встретились не за баррикадой, а посреди обычной жизни.

— Был женат, разбежались, детей нет. Из школы уволился давнымдавно. Работаю в фирме, в службе безопасности. С «Щукинской» переехал, здесь живу, неподалеку. Зато, видишь, собачек люблю по-прежнему... А ты, ты как, Лена?

— Муж, дочка, живу за городом.

— Лена, сколько же мы не виделись?

— Лет пятнадцать, наверно. Или больше? Нет, вру, больше. Последний раз, я помню, в лифте ехали. Я беременной уже была, а дочке моей сейчас пятнадцать.

— Невероятно!

— А я слышу, голос знакомый. Думаю: ты, не ты... — Овчарка придирчиво обнюхивала ее колени.

— Не бойся, Джим не тронет. Я тебя вспоминал... Часто. Правда, Лена. Я ведь виноват...

— Забудь. В совке жили. Ох, над чем мы тогда убивались! Нынешняя молодежь и не поймет, о чем это.

Они встали в небольшую, но быстро растущую очередь за бургерами и спрайтом, которые доставил близкий «Макдоналдс». В руки выдавали по свертку и бумажному стакану.

— Лена, — черные буравчики глаз впились в нее не моргая, — как бы я хотел вернуть то время. Я бы тебя ни за что не отпустил... — его язык вырвался на волю и облизнул там, где когда-то чернела щеточка усов.

— Берегись желаний, — сказала шутливо.

— Почему это?

— А вдруг то время вернется.

— Не вернется. Мы их умоем!

Внезапно где-то рядом зарыдала гармонь и кто-то запел, весело и ясно:

Мой миленок одурел,

Любит Хасбулатова,

Говорю ему: прощай

И давай уматывай!

Эх!

Это был старичок, который пристроился возле девушек, выдававших поесть и попить.

— Сам придумал, — отвечал он окружившим, довольно кланяясь, а потом, выкатив грудь колесом, снова затерзал меха:

Мой миленок за Бориса

Мне поклялся на крови...

Если будешь за Руцкого

Никакой тебе любви!

Эх!

Вдоль очереди проворно семенила маленькая бабулька. В неярком свете окон и фонарей Лена с удивлением увидела, что на плече у нее обвис большой мятый красный флаг, и тут же услышала ее захлебывающийся вопль:

— Убийцы!

— Вот гнида, — сказал Костя, аппетитно жуя.

— Убийцы! Убийцы поганые! Убийцы!

Ее начали пихать, дергать за флаг: «Вали отсюда!», «Всю жизнь стучала!», пес лаял, а она, вся напрягаясь под ветхим плащом, упрямо кричала с мокрым восторгом:

— Убийцы!

— Вывести надо, — сказала Лена.

Старик, положив среди свертков гармонь, рванул знаменосице навстречу, протянув руки, словно приглашая на танец, и вдруг ударил ботинком в живот. Та, не теряясь, огрела его древком по голове. Вокруг них завертелось людское месиво, которое быстро начало перемещаться к баррикаде, и некоторое время до Лены доносился вопль, заглушавший всё остальное. Кто-то сделал радиоприемник громче:

— Осада Останкино продолжается. Боевикам удалось поджечь технический центр АСК-3. Начавшийся пожар угрожает жизни находящихся в здании защитников и журналистов.

Слепя фарами, сквозь толпу проехала вереница черных машин и скрылась в воротах.

— Автобус в Останкино, — раздался юношеский бойкий голос. — Собираем автобус — Останкино защищать.

— Может, в Останкино? — спросила Лена растерянно.

— Ты в своем уме? Хочешь, чтоб убили? — спросил вместо ответа Костя.

— Там люди нужны, — отозвался юноша убежденно.

— Постоим, посмотрим, — сказала Лена.

— Там стреляют, — сказал Костя. — И я с собакой! С собакой я! С собакой в автобус нельзя.

— Хоть с крокодилом, — возразил юноша. — Теперь законы военного времени.

— Нет, я поеду, Раечка, я поеду, — донеслось до Лены робкое и вздрагивающее. — Сидят они там, бедные, горят. А мы их, получается, бросили. Даже в сторонке постоять не можем.

— И я поеду, Елка! — одобрил немолодо поскрипывающий решительный голос. — Эти-то мерзавцы не струсили, все туда.

— Автобус в Останкино! — юношеский голос стал звонче и требовательнее. — Кто в Останкино?

— Я поеду, — Лена, не выдержав, потянулась в темноту.

— Стой! — Костя цепко взял ее за локоть.

Повернувшись вполоборота, она спросила раздельно:

— Что ты хочешь?

— Стой, Лена!

— А что ты вообще на улице забыл?

— Думаешь, мне слабо?

Давний ожог обиды заныл, оживая, и, мягко вырвавшись, она тихо, чтобы голос не выдал, сказала:

— Не знаю...

Когда они выходили за баррикаду, с балкона послышалось:

— Москвичи! — Лена, оглянувшись, увидела вверху, в сильном белом луче прожектора, развевающийся триколор и голову мэра, крепкую, круглую и голую, как арбуз.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое