Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Маршрутка в Кишинев. Главы из новой книги

Маршрутка в Кишинев. Главы из новой книги

Тэги:

Свете Борте

– Зачем ты едешь этим страшным автобусом?!

– Ну, во-первых, больше туда ничего не идет. Разве только с котомкой и пешком.

– А во-вторых…

А во-вторых, мои персонажи – герои, авантюристы и рыцари, правдоискатели и мошенники, пираты и викинги, мушкетеры и гондольеры, красавицы и чудовища, обожаемые мной участники  большого представления под названием «Дорога» или – бери выше – «Жизнь», это уж как читателю понравится, – они уже сидят, смотрят на часы и нетерпеливо ждут, когда я тоже усядусь на свое место, и очередной мой автобус покатит по дорогам навстречу приключениям. 

Ну что ж, не в первый раз и, хочется думать, не в последний, медленно выруливая, в повествование въезжает карета… Ой, нет. Шарабан? Дилижанс?  Тоже нет. Вплывает парусник? Гондола? Ладья? Ковер-самолет? Нет.

Обычный затрапезный старый скрипящий мини-автобус.

                                         1.

Багажник этого сомнительного транспортного средства плотно замуровали торбами. До потолка буквально. (Я была так потрясена, что вот эта арба собирается в таком виде переезжать границу между двумя государствами, что никак не могла вспомнить слово «баул», такая гигантская клетчатая бесформенная сумка, символ современного коробейника-челнока. Кто-то в начале девяностых хорошо разбогател на изобретении этого вот легендарного багажного средства) То есть, мой чемодан и чемоданы других пассажиров уже некуда было поставить, кроме как в проход. Так и переступали входящие и выходящие через мой элегантный серебристый кофр, постепенно затаптывая его ногами. Кто-то даже пытался на него присесть и сплюснуть.

– А как жемы со всем этим поедем? – я только растеряно указала в сторону замурованного багажного отделения.

– Так когда машина тяжелей, оно ж мягче будет ехать! – убежденно парировал водитель мои беспомощные взмахи руками.

Оказалось, что рядом с основной своей налогооблагаемой деятельностью этот самый водитель международного мини-автобуса «Спринт» широко делал и другой бизнес, налогонеоблагаемый. И как всегда с любопытством я приготовилась смотреть, как же он, такой предприимчивый, переедет границу со всем этим барахлом. К слову, граница с Молдовой у нас рядом. А ну, а ну, думала я. Как, интересно, он будет с ними объясняться? Ну, с таможенниками? А и ничего! Легко проехав одну таможню, другую, уверено помахав ладошкой всем, видимо, давно знакомым  мастерам  досмотра и пограничникам, водитель тронул автобус и въехал в страну Молдову. Одно утешало, если бы его багаж представлял угрозу, то ни с одной стороны, ни с другой не стали бы с ним церемониться. Видимо, подторговывает он чем-то вроде обуви или одеял, например. И на него давно махнули рукой, тем более, по всей вероятности он с ними со всеми делится, одаривает, черт его знает, что еще.

                                        2.

Как-то я ехала в Москву в вагоне почти пустом. Правая рука у меня была в гипсе. Перед границей проводник вошел в мое купе (я была там одна) и втащил огромную бесформенную забитую чем-то сумку. Да-да, именно баул.

– Скажете, что это ваша! – велел он приказным тоном бывалого прапорщика, запихнув клетчатого монстра в рундук.

– Нет. Не скажу.

– Почему? – удивился проводник. Он вел себя так, как будто вагон был его собственностью, и я находилась то ли у него в гостях, то ли у него в плену.

– Во-первых, я не знаю, что там…

– А какое ваше дело? – набычился проводник. Вот же балбес совсем.

– А во-вторых, я вам не подхожу. Я не умею врать и могу сказать лишнего. На допросе. Рассказать, как вы…

– Тэк! Ладно. Запомним. – пообещал проводник, вытащил из рундука сумку и поволок её в соседнее купе.

Никогда, ни на какой границе меня не проверяли так тщательно, так внимательно и так придирчиво, как в тот раз. Одной рукой мне приходилось вытаскивать свой саквояж (вторая была в гипсе, я говорила?), открывать его, отвечать на вопросы, открывать сумочку, показывать, что там внутри, открывать косметичку, распаковывать коробки с подарками, пакеты с колготками…

В спину очередной уходящей, наконец, таможеннице я пробурчала:

– А что ж зубную пасту не выдавили?

Таможенница, молодец, обладала острым слухом и по-киношному остановилась – говорящая такая спина как в шпионском фильме – и не оборачиваясь:

– Что вы сказали?!

С тех пор я стараюсь не иметь дела, не встречаться глазами с теми, кто меня перевозит, отвечает за мой комфорт и безопасность. Потому что ни черта они не отвечают ни за что, а наоборот – плюют на все и всех. (Не все. Не все. Те, кого я имею в виду.)     

                                            3

На этот раз водитель делал бизнес  не один. С ним ехали его теща и его мама. Две крупные женщины. Уверенные. Басовитые. Хмурые. Строгие. Как надзирательницы исправительной колонии. Очень крупные. Я говорила, что крупные? Ах, да. Так вот – очень-очень крупные. Настолько крупные, что обе заняли по два места впереди, сразу за водителем. И там каждой из них было тесно.  Женщины командовали пассажирами, указывали, кому куда сесть или встать, кому что делать и как себя вести: вы, мужчина, руку уберите, там беременная встанет. Ей тесно. Беременная, иди вон туда. Да сдвиньте вы этот чемодан! Или нет, беременная, садись на чемодан. Солдатик, чего ты встал? Тебе выходить уже. Как это, еще не уже? Вон же комендатура, иди давай.  Не надо тебе в комендатуру? Точно? А чего встал тогда? Ну ладно, садись беременная на место солдатика. Раз он такой вежливый.

Короче, я сразу почувствовала себя достаточно комфортно: путешествие наше началось, меня ждали приключения, и я стала приглядываться и прислушиваться. Мы все как будто оказались заложниками этой бойкой семейки. И теперь от них зависело, какой дорогой и куда нам ехать, как нам быть, как нам жить, когда есть, когда дышать и так далее.

Автобус наш останавливался в совершенно неожиданных местах.

Например, вдруг остановился в чистом поле. Рядом с дорогой на деревянной, грубо сбитой лавке (откуда она там взялась?) сидел человек. Спокойно неподвижно сидел, положа руки на колени, безмятежный как Будда. Ждал. Водитель вышел, сел рядом с человеком и тоже положил руки на колени. Они стали молчать и смотреть перед собой. Посидели. Помолчали. Минут десять. Водитель вдруг резко встал. Положил на лавку что-то, по-видимому, деньги. И пошел на свое место у руля. Человек так и остался сидеть и смотреть перед собой. Грустный такой. Большой. Обиженный.

На каждой остановке эти трое – две мамаши и сын-зять с пыхтеньем тягали туда-сюда какие-то  свертки: выносили желтый пакет, вносили оранжевый. Выносили голубой, вносили черный. Водитель открывал и закрывал багажник, куда-то бежал деловито, уносил, прибегал, приносил. А в середине пути, где стояли пластиковые грязные столы у дороги, автобус основательно встал и семья села обедать. Женщины тяжело переваливаясь, вылезли из автобуса, захватив один из баулов, который по их приказу пассажиры передавали через головы:

 – Та не тот! Тот положь назад. Аккуратно! Отот, другой, сбоку. Та не там сбоку, с другого боку. От жеж бестолковый!

Весь наш пассажирский состав, кто с брезгливостью, кто с завистью наблюдал из окошек этих троих с их огурцами, колбасой, газированной ярко оранжевой водой прямо из горлышка по очереди. И когда солдатик потерял терпение и попытался выскочить наружу с криком:

– Мы не рабы. Рабы! Не! Мы!

– Вы-вы… – спокойно парировала то ли теща, то ли мама водительская и приказала:

– А ну влазь обратно, солдатик, сейчас уедем без тебя, будешь знать.

Солдатик оробел, послушался и забрался в салон.

Две девушки в странных костюмчиках, вроде бы и спортивных, но бархатных и в стразиках отчаянно замахали нам на перекрестке и влезли в переполненный наш «Спринт». Одна полненькая, вторая худенькая. То ли Теща, то ли Мама опять старательно перетасовали пассажиров и девушки оказались в разных концах автобуса. Но не огорчились и принялись перекликаться оглушительно как в поле или в горах.

Мамаши смотрели сурово то на одну, то на другую. Девушки не обращали внимания.

– А ну включи! – приказала то ли Теща, то ли Мать.

И водитель чтобы заглушить беседу девушек, включил. Не знаю, что было хуже – то ли крики этих двоих в стразиках, то ли «младший лейтенант, парень молодой…» скулёжбезголосой императрицы, любительницы потанцевать и пофлиртовать с юными лейтенантами.

– Аээоэ! – прокричала полная девушка другой, которая худенькая.

 – Что? А? – не расслышала худенькая.

Пассажиры, которые стояли и сидели между переговорщицами то ли от скуки, то ли от жалости устроили живой телефон и передавали друг другу, что сказала девушка.

– Она сказала, что забыла телефон в общежитии, – передавали по цепочке от полной девушки.

– Ничего, будет звонить с моего. У меня есть все номера с её телефона, – худенькая.

– У нее есть все номера, передайте, пусть не волнуется.

– Как это все номера?! – это  полная девушка, когда ей пришел ответ с другого конца автобуса.

– Как это все номера?

– Как это все номера?

– Почему все номера?

– Все номера?

Это пассажиры передают.

– А так! – хвастливо отвечает вторая, худенькая.

– А так!

– Ну… так.

– Так получилось.

– Ну почему-то так – это пассажиры передают толстушке.

– И Семена телефон есть?! – толстушка.

– И Семена?

– А Семена?

– Семен есть в телефоне?

– Есть Семен? – пассажиры.

– Ага. И Семен есть, – хвастливо худенькая.

– Есть Семен.

– Да, есть.

– Увы, есть Семен.

– Представляешь, а Семен-то – есть.

– Есть телефон Семена. (Вот стерва, да?)

– Семен-то дал ей свой телефон! – пассажиры.

Полная что-то буркнула и замолчала. Худенькая что-то проорала, но пассажиры солидарно с полненькой тоже замолчали. Вот же подлая, Семена телефон где-то достала. А еще подруга! И Семен тоже хорош.

– Что она сказала? – спросила худая.

– Она на тебя обиделась. Так друзья не поступают.

– Обиделась она. Так не делают!

– Обиделась. Предательница.

– Ты зачем Семену звонишь? Она поэтому обиделась. Он же ей нравится, наверное, а ты ему звонишь, вот зачем?!

– А ваше какое дело? – хмыкнула худенькая, на остановке вышла первой и стала поджидать подружку.  Пока толстушка пробиралась по салону, пассажиры ободряюще ей что-то говорили, а солдатик сунул в руку ей бумажку с номером своего телефона.

– Меня Игорь звать. Позвони мне, ладно? Только со своего телефона. Позвонишь?

Все пассажиры:

– Позвони!

– Позвони ему?

– Позвони ему обязательно! Только подружке своей телефон нашего солдатика не давай.

– Позвонишь?

– Ты позвони. Он хороший. Он беременной место уступил и дал ей воду и половину пирожка с сыром, – это сказала то ли Мамаша, то ли Теща.

Толстушка вышла из автобуса победительницей, сияющая и довольная. Солдатик махал ей в окошко, она помахала в ответ бумажкой с номером телефона, развернув пальцы, поднесла их к уху, мол, позвоню-позвоню. А затем, подмигнув, сунула бумажку с номером не в сумку, а в лифчик под нескромно, чуть ниже, чем надо, расстегнутую «молнию» спортивного бархатного костюма в стразиках, который своей пошлостью так и не смог испортить девичью яркую свежую молодую красоту.

Пассажиры ликовали, смеялись и аплодировали. Солдатик краснел и счастливо улыбался.

                                             4.

Как-то, болея гриппом, в вынужденном безделии я «сёрфила» интернет и нашла «пост», каких много в сети и которые как правило читают и «перепощивают» школьницы старших классов. Не знаю, что именно привлекло меня… А, вспомнила – картинка. На фотографии была прозрачная пластиковая банка с яркой крышкой, наполненная разноцветными шариками. Шарики – marbles– стеклянные разноцветные шарики, моя давняя любовь, такие волшебные шарики, секрет которых еще не раскрыл ни один ребенок. В такие, между прочим, только алебастровые играл Том. Ну какой-какой… Сойер, конечно. Шарики, что были дороже всяких сокровищ. И один шарик, такой драгоценный, он подарил Бекки Тетчер. Девочке в платье на крахмальных нижних юбках и в белом фартучке, и в шляпке, дочери судьи, Бекки, прекрасной единственной на свете Бекки. И эта девочка обиделась на Тома, что он с кем-то там до неё  уже успел поцеловаться, разрыдалась и этот шарик бросила в камин. А почему обиделась. Между прочим, за дело. Это ведь важно для девочки, чтобы ты была для кого-то единственная на свете, разве нет? Ну да, я отвлеклась.

Короче, в этом интернетовском «посте» были банальные прописные истины, но задело меня предложение автора – наполнить банку каким-то количеством шариков, поставить на полку или подоконник и каждый день выбрасывать из банки один шарик. Куда-нибудь в такое место, где ты не сможешь его подобрать и вернуть на место, в банку, например, в пропасть. И тому, кто решится на такое, будет отчетливо видно прямо на его собственном подоконнике, как уходит его жизнь, как пустеет его банка с выделенным ему небесами временем, с подаренными ему жизнью чудесами, с восходами и закатами, с его любовью, с его встречами и прощаниями, с его путешествиями и обедами с друзьями, с его пустыми разговорами и неприятностями. То есть, эта странная, притягивающая гипнотизирующая банка отчетливо давала тебе понять:

– Том! (Ну, или не Том, а другой какой-нибудь человек) Не трать время даром! Сегодня вечером тебе предстоит выбросить в пропасть еще один день твоей жизни. Вон тот, желто-зеленый… Цвета глаз влюбленной в тебя девочки…

Как страшно. Это ведь очень страшно, – сказал на это мой муж, – Не делай этого. Никогда этого не делай. Я не хочу это видеть на своем подоконнике.

 А он редко чего-то боится. Я, конечно, не стала заводить себе такую банку, роковую, знаковую… Зачем, если у меня и так хорошее воображение. Она поселилась у меня в голове и начала тикать, отсчитывая мои дни, указывая на бесполезно проведенные в унынии часы, дергая меня за плечо – что ты сидишь, помни про шарик. Желто-зеленый. Цвета твоих глаз.

И вот когда мы все, пассажиры, сидели в жарком автобусе «Черновцы-Кишинёв» и терпеливо ждали, когда водитель завершит еще один свой ловкий гешефт, я услышала шорох:  сквозь пальцы как песок утекала моя жизнь, вот-вот я должна была выбросить желто-зеленый шарик. Он с глухим стуком или совсем неслышно должен был где-то исчезнуть, утонуть, затеряться. Такой красивый полупрозрачный в извилинах, в ямочках, теплый наощупь как живая, хоть и крохотная планета. И  его мог поднять какой-то изворотливый водитель микроавтобуса или его теща. И засунуть себе в карман, а потом бросить с глухим стуком в свою банку на своем подоконнике.  Они могли бы использовать его для чего-то, для своего бизнеса, например… И я сидела, чувствовала кожей, сердцем, как убивают весенний день моей жизни и ничего не делала. Ждала и видела, как эта предприимчивая семейка нанизывала наши – всех моих попутчиков и мои – шарики и делала из наших многоцветных теплых планет дорогие яркие бусы. Чтобы выскочить из автобуса где-нибудь и продать их.

 И когда водитель соскользнул как тюлень со своего места, уселся в ожидавший его автомобиль и умчался куда-то вдаль, а мы тупо остались подсчитывать оставшиеся шарики в своих банках,  моя чаша терпения, стоявшая в моем воображении рядом с моей банкой времени, дала трещину, и я решила обратиться к одной из водительских мамаш. Но она в это время переодевалась как у себя дома. Сняла клетчатую мужскую рубашку – плевать ей было, смотрят на нее или нет, она была у себя дома – и натягивала искусственную почти пластиковую кофту зеленую. Ярко-зеленую кофту, всю в полосках блестящей как елочная мишура бахромы. Водительская мамаша застряла в кофте, возилась там, её голова попала сначала в пройму рукава, не пролезла, потом никак не появлялась в вырезе. И  в результате она стала похожа на большую зеленую гусеницу – шевелились, поднимались и опускались, волнами ходили эти блестящие волоски на мамашиных складках по всей её спине… Бедная, бедная, – думала я, – она никогда, ни-ког-да уже не сможет стать бабочкой. И шарики её жизни летят и летят в пропасть, глухо стуча и разбиваясь о скалы… Все завороженно следили за навязанным нам всем стриптизом и не заметили, как подъехала машина и наш водитель бодренько скокнул на свое место и завел мотор. Вот уж кто не терял времени даром, но шарики в банке его жизни были одинаковые, бесцветные, гладенькие, без всяких ямочек и впадинок.

– Да что же это такое?! Почему мы все таскаемся по делам этой предприимчивой семейки? – возмутилась я вслух.

– «Соломенную шляпку» смотрели? –  вкусно округляя гласные, с мягким молдавским акцентом спросил пожилой куртуазный благообразный дедушка – Чем дальше, тем больше мне кажется, что нас возят в поисках того самого головного убора. Как думаете?

Семейка с озабоченным видом проводила совещание, не обращая внимания на ропот пассажиров. Видно, все у них шло не так. В Кишиневе на автовокзале, когда пассажиры высыпали, наконец, облегченно из автобуса насовсем, эти трое расстроенные, с мрачными мордами остались сидеть в салоне, звонили куда-то со своих телефонов, им не отвечали – видимо, покупатель их одеял или чего-то там, что было в горе баулов в багажнике, затмивших нам весь белый свет и радость путешествия по весенним дорогам, не пришел.

(Продолжение следует)


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое