Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Мамкин и нейтронная бомба

Мамкин и нейтронная бомба

Тэги:

Если завтра война, девочка Аглая знала, что ей делать. Ей надо было сидеть на своем месте в классе на третьем этаже и ждать, когда прибегут старшеклассники. Потому что так обычно и бывало, когда объявляли войну. Войну объявляли внезапно раз в полугодие. Но старшеклассники (да и, чего уж греха таить, ученики младшей и средней школы) всегда были к ней готовы. А уж если совсем по-честному, то все ждали войны с нетерпением. Потому что тогда уж какие уроки. Заслышав тревогу, первыми на войну кидались старшеклассники, даже сестра Аглаи (хотя о ней позже), даже те, которые прогуливали за школой или в мужском туалете. Они с гиканьем хватали носилки и прочие совершенно необходимые для ведения войны вещи. Эти вещи хранились в каптерке у физрука Льва Палыча, который хоть и был всегда небрит и в состоянии мерцающего сознания, но как-то собирал себя ради такого случая в кучу и становился худо-бедно пригоден. А потом старшеклассники с носилками и Львом Палычем наперевес стремглав неслись в младшую школу Они без разбора хватали младшеклассников, кидали их, как дрова, на носилки по три – по пять, и сваливали в подвале, где у Льва Палыча уже хранились сваленные штабелями лыжи. А сами убегали смотреть кино. Младшеклассники, (которым их старшие товарищи по разуму оставляли противогазы, чтобы они не скучали), бегали и играли в слонов, несмотря на окрики Льва Палыча, призывавшего к соблюдению тишины хотя бы ради серьезности и даже трагичности момента. Но потом физрук ломался, затихал и забывался тревожным сном, не мешая девочке Аглае и ее товарищам по несчастью проводить последние минуты перед неминуемой смертью в огне ядерного пожарища так, как им хотелось. То есть как обычно. То есть бессмысленно веселясь, фиглярствуя и идиотничая. Самое ужасное начиналось потом. Потому что оказывалось, что тревога учебная, войну отменяли, и надо было идти в класс и опять привыкать к мирной жизни. Которая была не в пример тоскливее. Так что до поры до времени война девочку Аглаю не пугала. В отличие от ее старшей сестры. Старшая сестра девочки Аглаи так боялась войны, что опрометью кидалась к радио, если начинали передавать позывные «широка страна моя родная». Сестра была уверена: с «широкой страной» затеялись во внеурочное время, чтобы объявить, что на страну вероломно напала американская военщина. «Широку страну» всегда включали, когда хотели объявить что-то ужасно важное. Но что конкретно объявляли, девочка Аглая не знала: ее старшая сестра вырывала радио из розетки. А потом стояла, кусала губы и просила девочку Аглаю посмотреть в окно. Она, бедная, даже до окна дойти не могла по причине ватных ног. Девочка Аглая видела в окно, как соседка с третьего обреченно развешивала белье и несколько дядек понуро ели огурцы прямо из банки. Но боялась сказать об этом сестре, потому что не знала, до какой степени такое поведение населения свидетельствует о начале военных действий. Потому что она не знала примет войны: ведь обычно всю войну она проводила в школьном подвале, а там не было окон. Как-то ночью старшая сестра сказала: «Я тебе расскажу. Но это страшно». Обычно, когда выключали свет, старшая сестра рассказывала ей про черную-черную комнату, душащие занавески и гроб на колесиках. Да еще и держала Аглае руки, чтобы та не зажимала уши. Так что все равно было бесполезно отказываться. Кроме того, считала Аглая, за все предыдущие кошмарные ночи у нее выработался какой-никакой иммунитет. Сестра рассказала, какое кино водили смотреть старшеклассников, после того, как они надежно прятали будущее нации среди лыж. Это было кино про овец.. Ничего не подозревающие овцы мирно паслись на лугу, а тут – гриб!!! Он был ядерный и вырастал в результате безответственных и преступных действий вражеских генералов, и смотреть на него нельзя было даже сквозь темные очки, потому что он был такой яркий, что глаза просто коагулировали, как у рыбы, которую достаешь из ухи. Аглая шепотом спросила сестру, откуда у овец очки, а та обозвала ее дурой, отвернулась, но потом сама же не выдержала. «Без разницы, – зловеще прошипела сестра, –  есть у кого-нибудь  очки или нет. Потому что потом – ядерный смерч, а это самая дрянь». И сестра рассказала девочке Аглае, что она видела своими собственными глазами, как овец в кино этим смертоносным ветром просто снесло нафиг! А их было целое стадо! И старшая сестра заплакала, кусая подушку. Это потрясло девочку Аглаю. Она не могла даже предположить, что ее сестру, которая с упоением рассказывала про  красное пятно на полу, выкашивающее целые семьи новоселов, может так перепахать кино про овец. Она не знала, что ей делать, поэтому спросила: «Они что, прямо по небу летели всем стадом?» А старшая сестра на это как взвизгнет: «Ты дура, что ли, вообще?» Девочка Аглая собралась смертельно обидеться, но сестра как запричитает! «Ничего, – причитала она, – ты не поняла!!! Никто меня не понимает!!!» Девочка Аглая сказала: «Пойдем в туалет». Потому что она боялась, что проснутся родители, а им, пока не началась война, надо было хорошенько выспаться. Потому что они с утра должны были идти в «секретный ящик» и придумывать что-то такое, чтобы достойно ответить на ядерное уничтожение овец. В туалете старшая сестра выпила сырой воды прямо из-под крана, и это успокоило ее до такой степени, чтобы элементарно объяснить девочке Аглае весь масштаб грядущей катастрофы. Как смогла уяснить Аглая из стенаний сестры, та напрочь отказывалась сгореть в пламени бессмысленной и беспощадной войны, так и не пожив по-настоящему взрослой жизнью. То есть не охмурив Игоря Патрикеева со всеми вытекающими. Под этим сестра (которой только через три месяца должно было исполниться шестнадцать!) подразумевала, как в этом ни неловко признаваться, детей! Но вот тут возникала дилемма! Даже, допустим, если сестре удалось бы в самые кратчайшие сроки отжать Патрикеева у Арефьевой, а потом быстренько проделать все то, что она планировала, до начала ядерной бойни, то дело грозило принять совсем уж душераздирающий оборот! Сестра даже думать не могла без содрогания и спазмов в горле, как ее крошек (а их планировалось настрогать не меньше трех) сметает нафиг, как овец!!! И что делать?!! Как прикажете жить на краю этой пропасти?! Жить или вообще не жить??! Вот что парило сестру. И решения у этой проблемы не предвиделось ровно до тех пор, пока в дверь туалета не стал ломиться дедушка с папиной стороны…

Утром девочка Аглая пошла в школу с тяжелым сердцем и гораздо раньше сестры. Потому что та засела в туалете, засунувшись под струю холодной воды, по причине совершенной опухлости морды, с которой она никак не могла предстать перед Патрикеевым. Девочка Аглая не пошла на свой третий этаж, а пошла в другое крыло, к подполковнику Дурееву, который пока был знаком только с сестрой, потому что вел у нее НВП. Аглая попросила этого прошедшего горнило военной службы старца в случае начала боевых действий оставить ее сестру обустраивать ее личную жизнь, а в ряды защитников отечества, если уж без этого никак, от их семьи взять Аглаю. Потому что она, Аглая, так мала, что даже при всем желании не успеет размножиться до того, как империалисты развяжут Третью мировую войну. Подполковник сказал: «нет!» Аглая упорствовала. Она высказалась в том смысле, что отдает себе отчет, что не подходит по возрасту, а уж по росту – тем более. Потому что она стоит последней на физкультуре даже в своем втором классе. Но согласна на все! Например, она была согласна стать трубачом, поскольку, как она слышала в небезызвестной песне, один трубач может повлиять на ход войны. Подполковник поспешно отказался от услуг Аглаи. Он сказал, что в грядущей войне ни один солдат не сможет повлиять на ход военных действий, даже трубач. Это будет война технологий, которые наши враги неусыпно совершенствуют. Подполковник добавил, что за примерами далеко ходить не надо. И действительно, он дошел до своего пальто в углу класса и вытащил из кармана  свежую газету. Зловеще косясь на девочку Аглаю своим стеклянным глазом (у него был стеклянный глаз), он прочитал ей о том, до чего додумались бесчеловечные враги. Мало им было атомной бомбы, так они буквально только что изобрели нейтронную! «Кинешь такую бомбу, – пояснил подполковник Дуреев, – и все живое распадется на нейтроны!» Аглая не знала, что на это сказать, поэтому сказала: «А труба?» «Труба останется». Это немного успокоило Аглаю, и на этой жизнеутверждающей ноте она решила закончить разговор с подполковником, тем более, что уже прозвенел звонок. Но что-то ее тревожило. Овцы! Она спросила, до какой степени ухудшится судьба овец, которые уже взметнулись и несутся под порывами беспощадного ядерного урагана. Подполковник погладил Аглаю по голове и сказал, что овцам хуже уже не будет. Они просто – фьюить! – и исчезнут. Им не будет больно.

Когда она пришла в свой класс, то ее опоздания даже не заметили, потому что неистовствовали. Оказывается, новость о нейтронной бомбе дошла уже и до младшей школы, и это вызвало недовольство и возмущение одноклассников девочки Аглаи. А учительница просто рвала и метала. Аглая, хоть и боялась свою учительницу больше всякой бомбы, попыталась утешить. Она сказала учительнице, что это будет не больно. Просто люди исчезнут, и от них ничего не останется, кроме воспоминаний. Как это уже неоднократно случалось с небезызвестными учительнице поэтами, писателями и композиторами, о которых она сама неоднократно рассказывала. От этого учительница вообще озверела. Как смогла понять девочка Аглая из ее громового рева, больше всего учительнице было обидно, что врагу достанутся освободившиеся бескрайние просторы родины, ее поля и тучные пастбища, а также достижения народного хозяйства, которыми не успели попользоваться соотечественники, поскольку все эти достижения заблаговременно сосредоточили на выставке, чтобы народ их зря не разбазарил. И теперь, выходило, что все усилия и ожидания народа были напрасны!!! На это Аглая не знала, что сказать.

И тут в класс вошел физрук Лев Палыч! Это был сюрприз, потому что физкультура должна была быть третьим уроком. Физрук передал учительнице кипу свежих газет и ушел отсиживаться до поры-до времени в свой подвал, а учительница раздала всем ножницы и приказала вырезать из газеты открытку. Там был специальный пунктир, надо было по нему резать. И все вырезали и подписали свое имя. А потом прочитали, под чем подписались. И целиком согласились. Это было гневное письмо президенту Картеру. Девочка Аглая не смогла бы так внятно и с таким достоинством донести до ненавистного американца свою позицию, как в итоге донесла. Девочка Аглая (и все в едином порыве ее одноклассники) порицали преступную внешнюю политику президента, клеймили зарвавшиеся Соединенные штаты, и требовали немедленно прекратить гонку вооружений вообще и безответственное запугивание человечества нейтронной бомбой в частности. Учительница сказала, что, пока школьники будут на физкультуре, она наклеит открытки на картонки и бросит в почтовый ящик. Перед физкультурой Аглая хотела сказать сестре, чтобы та не волновалась. Потому что президенту Америки надавали по рукам. Но сестра слушала невнимательно, потому что ее в тот момент волновал прыщ, который прямо на глазах раздувался у нее на лбу...

Самое ужасное случилось после физкультуры, когда все уже расслабились. «Началось!» – даже подумала девочка Аглая. Об этом свидетельствовал вид ее учительницы. На учительницу было очень страшно смотреть (хотя, если признаться, на нее и без этого было смотреть страшно). Она (учительница, а не Аглая) как коршун кинулась почему-то на Петю Мамкина. Она стала трясти Петю за плечи, а голова у Пети болталась из стороны в сторону так, что он на всякий случай сдернул очки, чтобы они не свалились. Из отрывочных вскриков учительницы девочка Аглая и остальные ученики узнали такое, от чего похолодели их сердца. Оказывается, Петя Мамкин не стал подписывать открытку с отповедью президенту Картеру! Оказывается, этот Мамкин докатился до такого ничтожества, что самовольно взял и на листке, вырванном из тетради, написал личное письмо президенту! Так и написал: «Президенту Картеру от Пети Мамкина»! И там он извивался и заискивал! И нижайше просил президента не терять голову, и не губить советских школьников! Петя Мамкин в своем письме выражал возмутительно беспочвенную надежду, что президент – тоже человек, и у него, судя по его, пусть и нечетким, фотографиям в советских газетах, наверняка есть дети, и, скорее всего, даже внуки. Петя Мамкин называл это чудовище «господином», призывал взглянуть в глаза этим своим внукам, понять, что они ничем не отличаются от него, Пети Мамкина, и не делать другим то, чего не хотел бы, чтобы сделали тебе… Вот что прочитала учительница, и все опупели.  Аглая тоже стояла с опупелым видом, хотя с ужасом обнаружила в глубине своей души, что думает так же, как Мамкин. Но вслух этого не сказала. И правильно! Потому что учительница разнесла Мамкина по всем пунктам! Мало того, заходилась учительница, что этот ученик позволил себе вступить в личную переписку с капиталистом! Так он еще просил и унижался! Да никогда советские школьники не склонятся перед врагом! Потому что у советских – собственная гордость! Которая напрочь отсутствует у октябренка Мамкина! И это еще вопрос, сможет ли он в дальнейшем так называться! Она, учительница, обсудит этот вопрос с его родителями!!! Перспектива лишиться фамилии совершенно доконала Петю. На него было жалко смотреть. На него-то и в остальное время было жалко смотреть, и поэтому на него особенно никто не смотрел. Он сидел на последней парте, и очки у него были такие толстые, что глаза казались как в аквариуме. И ходил он косолапо. И отвечал учительнице шепотом и прикрывал рукой лицо, как от солнца. А теперь он вообще потерял лицо. И голос. Он беззвучно плакал, разевая рот, так что ниточки слюней натягивались между нижними и верхними зубами. Аглае стало так неудобно, что она захотела уйти. Но не посмела. Вместо этого ушел Мамкин. Потому что учительница ему так и сказала: «Уйди с глаз моих долой, видеть тебя больше не хочу». И пока он шел, некоторые ученики плевались в него шариками из промокашек, а сосед Аглаи Анатолий дал ему пенделя. От этого пенделя у Мамкина слетели очки, но он не посмел.

О продолжении урока не могло быть и речи. Учительница утирала пот, как после спарринга и неодобрительно качала головой, глядя в угол, а остальные, пользуясь случаем, скакали по проходам и кидались тряпкой. Девочка Аглая не могла думать о Мамкине – ей не позволяла октябрятская гордость и чувство коллективизма. Но она почему-то никак не могла перестать думать о его очках. Эти очки валялись около доски, и на них запросто могли наступить одноклассники Аглаи, которые распустились от того, что на них не прикрикивает учительница.

Аглая вдруг встала, и это было для нее самой  неожиданностью. Сначала тихо, а потом громко, чтобы перекричать орущих мальчишек, попросила у учительницы разрешения отнести Пете Мамкину очки. Сказала и сама пожалела. Особенно когда учительница стала молча смотреть на Аглаю. Она так по-особенному молчала, что все тоже притихли. А потом сказала «Конечно». Голос у учительницы был такой добрый, что девочка Аглая подумала: «может, пронесет». Но, пока она шла к очкам, поняла, что что-то не так. Взяв эти очки, она уже очень сильно пожалела. Но вспомнила, что «октябрята – беспокойные сердца, октябрята все доводят до конца». Поэтому она направилась к двери.

Почему-то так, как это делают в театре: развернувшись лицом и туловищем к классу. Чтобы все видели, как она подмигивает и усмехается, как бы говоря: «ну мы-то знаем, что мы заодно, не то, что Мамкин». Однако остальные, видно, не сформировали своего мнения  окончательно. Потому что, когда девочка Аглая выходила за дверь, и учительница вдруг ни с того, ни с сего сказала: «И можешь не возвращаться, потому что предателей нам не нужно», все вдруг одобрительно загудели.

Аглая закрыла дверь и постояла немного, как оплеванная. А потом, как оплеванная, пошла искать ненавистного Мамкина, который мало того, что опаскудился перед всем советским народом, так еще и сломал жизнь лично Аглае!

Мамкин сидел под вешалками в раздевалке. У него уже прорезался голос, и он тихонько завывал. А глаза у него без очков были такими маленькими, что Аглая презрительно протянула ему очки, чтобы он их увеличил. «Посиди со мной, а то мне страшно» – вдруг сказал Мамкин. Аглая села.

Но не потому что ей очень уж хотелось сидеть с ним рядом, а потому, что ей просто некуда было идти. И тут Петю Мамкина прорвало. Он сказал, что не хотел предавать родину, а просто испугался. Письмо из газеты было очень грозным, и он решил, что оно только разозлит Картера, который ему, Мамкину, кстати говоря, тоже далеко несимпатичен. Вдобавок он, Мамкин, посмотрел на последнюю страницу, и прочитал, что тираж газеты – 20 миллионов.

И он представил, как президенту звонят в дверь двадцать миллионов раз и вручают письмо с обидными словами от каждого, кто не поленился дойти до почтового ящика. Петя своими глазами видел, до какого исступления дошла его собственная бабушка, когда мальчишки со двора звонили к ним в дверь, а потом прятались. Они позвонили от силы раз восемь, а бабушка уже схватила веник, выскочила во двор и не успокоилась, пока не отловила их и не отходила! А у Картера, причитал Мамкин, не веник! У него – нейтронная бомба!!! Аглая сочла это не лишенным здравого смысла. Но все равно она хотела отмежеваться от опального Мамкина, и ждала, когда закончится урок и за ним придет его бабушка. Петя от упоминания бабушки просто затрясся. Потому что бабушка имела скверную манеру общаться с учительницей, и, значит, через каких-нибудь полчаса Мамкин будет разоблачен! Он протер очки, потому что они затуманились от слез. А потом твердо сказал, что отныне о бабушке не может быть и речи. Он не может опозорить всю семью,  лучше уж он будет нести этот крест единолично. Девочка Аглая спросила, где конкретно Петя Мамкин собирается нести свой крест, но у того не было никаких соображений.  И тогда Аглая сказала: «Ну что мне с тобой делать, Мамкин? Давай, почапали, пока твоя бабушка не пришла». И они почапали.    К счастью, бабуля Аглаи смотрела по телевизору бокс, так что не стала вдаваться, а только приказала сьесть каждому минимум по две тефтели.  А дальше Аглая  представить не могла, что делать с этим Мамкиным, где его спрятать и как разместить.

Она сначала решила, что надо, чтобы к нему все привыкли. И повела в комнату бабули. Но та лежала на тахте, неотрывно смотрела в театральный бинокль, наведенный на телеэкран, и так воинственно кричала: «Ну, давай, врежь ему», что Петя скис.

 

Наверное, предположила девочка Аглая, он вспомнил про свою бабушку. А не исключено, что и про войну. И увела его на кухню, где он продолжал маяться. Пока не пришла старшая сестра. На всякий случай Аглая сказала ей, что Петя Мамкин категорически против войны. А старшая сестра все равно вызвала Аглаю в коридор и прошипела, чтобы Аглая гнала этого Мамкина к чертовой матери, пока не пришли взрослые и не начался скандал. Потому что старшая сестра была уверена (и не без оснований), что мальчик пришел в гости, не спросясь родителей, и эти родители, когда найдут мальчика с собаками, ввалят по первое число и Аглае, и всей ее родне. Старшая сестра убежала стоять у дома Патрикеева, оставив девочку Аглаю наедине с ее отчаянием. Потому что девочка поняла все по-своему. Она решила: всем все известно! Это же дураку понятно: родину в школе не каждый день предают! Небось, уже всех родителей обзвонили!

Добрая старшая сестра хотела уберечь девочку от порочащих ее связей, но поздно! Наверняка Аглаю в компании с парией видели соседи! И теперь позор перекинется с семьи Мамкиных на их семью! На всех родственников со стороны папы и мамы, многие из которых и так вызывали у бдительной общественности подозрение, потому что жили без прописки! А этого Аглая допустить не могла! Она сказала Мамкину: «Собирайся и чапай, а то придут родители, и мы оба огребем!» И он покорно побрел надевать куртку. А когда он уже собрался, то сказал: «Я же просто хотел по-хорошему! Всегда можно по-хорошему! Ведь жалко тех, кого любят, а не тех, кого терпеть не можешь» И тогда девочка Аглая сказала: «Подожди, я с тобой». «Это лишнее» – сказал Мамкин.  И добавил: «Я не знаю, куда я». Но девочка Аглая доступно объяснила ему, что как раз наоборот. Потому что она, в отличие от Мамкина, знала, куда. Она сказала в том духе, что, если Мамкин рассчитывает на любовь президента Картера, то без нее не обойтись. И пусть Мамкин только не обижается, но он сильно заблуждается на свой счет. А девочка Аглая при всех своих недостатках все же гораздо привлекательнее Мамкина. Кроме того, у нее есть словарь. Она действительно пошла и взяла карманный англо-русский словарь школьника из портфеля своей сестры. Еще она хотела взять атлас, но не нашла в бардаке на столе, поэтому схватила контурные карты. Она завернула в бумажку четыре тефтели и вытащила из-под вешалки в прихожей плащ-палатку дедушки с папиной стороны. В этой палатке он ходил на рыбалку с ночевкой. Мамкин спросил: «все закончится хорошо?»  А девочка Аглая ответила: «Как получится».

Мамкин совершенно не знал города. Он не знал, как попасть на набережную, чтобы попасть в Америку. Они, пока дошли, очень устали.  Так что им пришлось перебраться через забор бальнеологической клиники, и сесть там в больничном скверике в зарослях. Они расстелили плащ-палатку, и устроили привал. Петя Мамкин заныл, что ему холодно. Девочка Аглая вытащила из кармана тефтели. Пока Мамкин мусолил тефтелю (девочка, понимая, что путь предстоит неблизкий, решила не транжирить припасы на себя), Аглая вытащила контурные карты сестры, но они были очень непонятные. Поэтому решили так: до Америки все равно надо ехать через море.

Значит, надо пробраться на корабль и плыть в любом направлении. Потому что вниз по течению – море, а вверх по течению – Москва. А Москва – это порт пяти морей. То есть куча возможностей. А тут вдруг стемнело, и Мамкин сказал, что ему страшно. То есть сидеть в укрытии на плащ-палатке ему еще не так страшно, потому что их хулиганы могут не заметить, а идти – это нарываться. Аглая сочла это разумным. Она предложила наблюдать из укрытия сквозь ограду бальнеологической клиники за причалами. Там стояла куча кораблей, и возле них сновали путешественники, некоторые из которых могли быть недружелюбно настроены к маленьким детям, а другие вполне могли недолюбливать безбилетников. Поэтому Аглая предложила немного подождать, пока туристы разлягутся по каютам, а потом сразу ломануться, миновав открытое пространство (которое, как правильно заметил Мамкин, кишело по ночам хулиганами) и забиться в трюм. Петя Мамкин выразил опасение, что ждать, возможно, придется долго, и они рискуют насмерть замерзнуть. Тогда девочка Аглая сказала, что они с Мамкиным должны греть друг друга своим теплом, легла и стала греть. Он так дрожал, что Аглаю укачало и она уснула. Ей снились растворенные в воздухе овцы, а Мамкин не снился. Поэтому она дико испугалась, когда увидела рядом с собой его недвижимое тело, а не свою старшую сестру. Сожаление об отсутствующей сестре, а также беспокойство за ее мирное будущее с Патрикеевым прямо подбросило девочку Аглаю. Она вгляделась в беспросветный мрак за больничной изгородью и просто онемела от ужаса: у причалов не было ни одного корабля!

Все корабли ушли без Аглаи и Мамкина, дрыхнувшего, как сурок, как будто не он затеял всю эту эпопею с президентом! И теперь исключительно по его вине они не доберутся до Америки и не предотвратят своим обаянием всепроникающее влияние электронов!!!

Она стала шпынять Мамкина, и тот спросонья заныл. Но это ничего не меняло! Все шансы были упущены, и, если суждено было разгореться мировой войне, то Аглая была обречена встретить свой атомный распад не в тесном кругу семьи, и даже не в уютном подвале, пропахшем лыжами, а с этим вот! С Мамкиным!!!

Да еще в полнейшей темноте, с раздавленными в карманах тефтелями, без всяких надежд встретить новый прекрасный день, а потом – новый год, а потом – весну, и сделать это много раз!!! Без всяких надежд насладиться взрослой жизнью по-настоящему!!! Это было невыносимо! Девочка Аглая не могла сдержать слез. И Мамкин, глядя на нее, тоже не мог сдержать слез. Он прижался к Аглае и просто-таки содрогался в рыданиях. И Аглае в первый раз жизни стало его по-настоящему жалко.

Она в первый раз в жизни поняла, что вот Мамкину, например, тоже не особо охота растворяться рядом с малознакомой, хоть и дико симпатичной одноклассницей, ему тоже не придется встретить новый год и весну. И, что вызвало особую жалость Аглаи, Мамкину, даже будь он в компании какой-нибудь другой, более знакомой ему девочки,  уж точно не светило насладиться взрослой жизнью по-настоящему. Ему однозначно не светило жениться и размножиться.

Потому что Мамкин был бесконечно далек от совершенства. Да чего уж там! Он был откровенно страшным мальчиком! И из-за этого никто так и не узнает, что у него до такой степени добрая душа, что он ради общего блага был готов полюбить даже президента Картера, который (уж теперь можно в этом признаться) действительно чудовище и недостоин такой жертвы! И Пете Мамкину предстоит исчезнуть в горниле бессмысленной войны, так и не отмывшись от позорного клейма капиталистического подлизы и отщепенца! Вот примерно так подумала девочка Аглая. И решила: «Этому не бывать!»

Она сказала: «Мамкин. Раз такое дело, и ничего уже не исправить, то я буду любить тебя. И я тебя, Мамкин, не брошу! Я женюсь на тебе и скрашу оставшиеся нам часы» Мамкин всхлипнул. «Сядь, Мамкин», – сказала ему девочка Аглая. Тот сел. «А теперь давай, поцелуй меня. Потому что я не хочу умереть, не поцеловавшись».

А Мамкин сказал: «Я не хочу, у тебя нет зуба». Девочка Аглая подумала: «Ну не скотина ли?!». Но потом подумала, что новый зуб у нее все равно отрасти не успеет, и подавила в себе неприязнь. «Это ничего, – сказала она. – Целуй в щеку». И он снял очки (видимо, чтобы не видеть зуба, хотя было так темно, что можно было не заморачиваться с очками). И поцеловал. А потом спросил: «Что дальше?» А она ответила: «Ждать». И они сидели и ждали, одни-одинешеньки. В самом эпицентре холодной войны. Готовые ко всему: к пролетающим овцам, к бомбам и ракетам среднего и дальнего действия, к проискам Картера, и прочей взрослой фигне. Они сидели и ждали, пока их не нашел ночной сторож, и не отвел в милицию. А там уже все стояли на ушах. И Мамкина бабушка отпорола прямо на глазах у отделения, а потом кинулась целовать. А девочку Аглаю уже отпороли дома. А потом выгребли из кармана расклякшие тефтели, накормили борщом и уложили спать.

И старшая сестра чуть не задушила ее, так обнимала и прижимала. Она сказала, что не надеялась уже увидеть девочку Аглаю живой. И еще сказала, что это самое страшное – потерять ее навсегда. Это даже страшнее войны!!

Выходить замуж за Петю Мамкина девочке Аглае на следующий день не пришлось. Потому что Петю Мамкина вообще забрали из этой школы. А в другой школе к нему, видно, хорошо отнеслись и разрешили писать президенту Картеру, что он считает нужным. Потому что войны не настало.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое