Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Папа

Любимый композитор Сталина. Максим Дунаевский – о своем отце

Любимый композитор Сталина. Максим Дунаевский – о своем отце

Тэги:

Без песен Дунаевского нет советского человека, его мира, его культуры. Да и постсоветского тоже. Исаак Осипович написал музыку к фильмам, которые стали культовыми: «Веселые ребята», «Цирк», «Дети капитана Гранта», «Волга-Волга», «Светлый путь», «Кубанские казаки». О том, каким он был папой, рассказывает его сын, композитор Максим Дунаевский.

 

Буржуазное происхождение

Отец родился в небольшом украинском городке Лохвица. Дед, его отец, был владельцем небольшого ликеро-водочного завода. Остатки фундамента этого завода (где-то под Полтавой) мне показывали в свое время местные руководители во время съемок «Трех мушкетеров». То есть отец мой был, что называется, из буржуазной семьи. В семье любили искусство: бабушка прекрасно рисовала, великолепно пела и играла на фортепиано. Она дожила до 95 и пережила папу на 40 лет. Детей в семье было много: она сама мне рассказывала, что всю молодость «брюхатая проходила». Большинство из них умерли в детстве, выжило шестеро, и все, кроме тети Зинаиды, которая стала учителем физики, посвятили себя музыке. Мои дядья Борис, Михаил и Семен стали дирижерами, дядя Зиновий и мой отец – композиторами.

Уже в четыре с половиной года папа подбирал на слух мелодии вальсов и маршей, которые играл небольшой оркестр, выступавший по воскресеньям в городском саду. В восемь лет стал серьезно заниматься музыкой, для чего ему в учителя пригласили чиновника акцизного ведомства. Он приобщил папу помимо пианино к игре на скрипке. В 1910 году семья переехала в Харьков, и папа поступил в Харьковское музыкальное училище. Одновременно с этим он учился в гимназии, которую закончил с золотой медалью в 1918 году. Училище – на год позже, в 1919-м. Потом он какое-то время учился в местном университете на юридическом факультете, но вскоре понял, что эта профессия не для него. Он выбрал музыку.

 

Запретная любовь

Когда родители познакомились, отцу было уже за сорок. Он был очень знаменит. Завидев отца на улице, люди обступали его толпой. И, конечно, моя мама, в ту пору юная танцовщица, только что пришедшая из хореографического училища в ансамбль имени Александрова, не могла даже представить, что заинтересует этого выдающегося человека. Случилось это очень просто. На одно из выступлений ансамбля, которые всегда сопровождались большой помпой, был приглашен отец. Увидев на сцене маму, Исаак Осипович был совершенно ею очарован. Написал записку, которую передали за кулисы. Спустя много лет мама мне ее показала. «Когда вы на сцене, зал будто озаряется светом яркого солнышка». Конечно, молодая девушка была растеряна, смущена. На следующем выступлении ее ждал шикарный букет цветов, за которым последовало первое свидание.

У папы, весьма известного в Москве ловеласа, было море поклонниц. И это несмотря на то, что росточка он был небольшого, да к тому же лысоват. Но обаяние его было таково – и это признает масса людей, не только женщин, но и мужчин, – что он мог в одну секунду завладеть вниманием любой аудитории. То есть отец обладал каким-то космическим, природным магнетизмом. Против его очарования очень сложно было устоять. Несмотря на то, что мама была совсем молодой девушкой, до отношений с отцом у нее уже был мужчина, с которым они не были официально зарегистрированы. Но, естественно, соперничать с отцом ему было не по силам. У папы же на момент знакомства с мамой давно была семья, рос сын. Однако и это не стало препятствием для отношений: их любовь продолжалась много лет, вплоть до самой смерти отца. И вы знаете, это чувство было очень высокого градуса.

Исаак Дунаевский

Зоя Пашкова в Театре оперетты с партнерами по спектаклю

 

Я и мой брат

Со сводным братом мы начали общаться далеко не сразу. Первая встреча произошла, когда ему было пятнадцать. Он принес мне на день рождения какие-то игрушки, и я отчетливо помню это, хотя мне было тогда года три. Впоследствии мы встречались очень редко. Потом много лет не общались вообще. У папы с мамой не было официально зарегистрированного брака, поэтому после его смерти отношения с первой семьей накалились до предела. Конечно, по-хорошему отцу надо было развестись, но, во-первых, он был видным общественным деятелем. В те годы это было непросто – ты депутат, член всех советов, комитетов, правлений, и вдруг такой скандал… И, во-вторых, это обычная мужская слабость – откладывать все на потом. С мамой они жили в гражданском браке, но по сути это ведь и не брак даже. Это просто любовные отношения, которые всегда удобны мужчине. Я думаю, что мама, конечно, сильно переживала. Ждала. Возможно, доживи он до момента переезда вместе с нами в собственную квартиру в кооперативном доме, ситуация разрешилась бы, но буквально за полгода до этого отец умер.

Дело о разделе имущества дошло до суда, и в результате официально было решено признать меня наследником. Немаловажную роль сыграл тот факт, что весь Союз композиторов во главе с Тихоном Николаевичем Хренниковым выступил на стороне мамы. Все знали, все видели, кто в последние годы был настоящей женой отца, с кем он появлялся на всех официальных и неофициальных мероприятиях. При такой мощной поддержке брату пришлось поделить со мной права наследования. Конечно, эта история на много лет испортила наши отношения. И только когда мы стали взрослыми людьми, мы встретились вновь. Между нами никогда не было нежностей, но мы хорошо общались и даже дружили.

Исаак Дунаевский

Максим с мамой, 1945 г.

 

Отцовская коллекция

Когда я появился на свет, папе было уже 45 лет. Сначала мы с бабушкой, мамой и тетей жили на Большой Бронной, в старом двухэтажном доме желтого цвета. Мой тогдашний мир – это наш прекрасный, типично московский двор, с дружелюбными соседями, уютный, да и квартира, как мне тогда казалось, была довольно просторной. Папа часто к нам приезжал, оставался ночевать, но при этом продолжал жить с первой семьей. Потом, специально для нас, он снял квартиру в Воротниковском переулке и переехал туда уже вместе с нами. Там я пошел в школу, и там мы жили до самой смерти папы.

Когда отец работал, он никогда не запирался где-то в комнате, чтобы ему никто не мешал. Нет. Он мог работать в любом состоянии, при любых условиях, в любой ситуации. Мог просто отойти в угол комнаты, взять кусочек нотной бумаги, что-то записать. При любом количестве народа он мог вдруг неожиданно отключиться и, морща лоб и поддерживая его рукой с сигаретой (этот жест унаследовал и я), начать писать какую-нибудь мелодию.

Отец очень любил классику, но в доме звучала не только она. Ему присылали и привозили пластинки из-за границы: все новинки джаза и все новые мюзиклы. Помню, как он приучил слушать музыку и меня. Причем очень громко. В доме была самая совершенная аудиотехника того времени, ведь покупалось и привозилось из-за границы все только самое лучшее. И, напротив, музыка, написанная отцом, в доме почти не звучала: он сам ее никогда не ставил. Почему? Не знаю. Наверное, потому что это была его работа. Я сам, и в этом он наверняка поддержал бы меня, подозрительно отношусь к людям, которые, стоит войти в дом, тут же тащат свои диски, ставят что-то, начинают показывать. Меня одолевает жуткая тоска – независимо от того, талантливый человек или нет. Нельзя почивать на лаврах и преподносить себя на блюде – это с детства засело у меня в голове.

В детстве я, конечно, понимал, что папа необычный человек и занимается совершенно необычным делом – сочиняет музыку. Поэтому мне было строго-настрого запрещено пользоваться его фамилией и вообще говорить про это. «Скромность и еще раз скромность», – так говорил папа.

Много времени отец мне никогда не уделял. По той простой причине, что у него его просто не было. Он никогда со мной не играл – в общепринятом смысле этого слова. Общался, разговаривал – да. Но не играл. Они с мамой никогда со мной не сюсюкали, всегда говорили на равных. Наверное, так воспитывались дети во многих аристократических семьях. Папа устроил так, что у меня был свой мир, связанный с няней и гувернантками, которые часто менялись. Это они со мной играли, гуляли, занимались языками, водили всюду. Это был мой собственный семейный «детский сад», во главе которого стояла, конечно, бабушка. Ну а у мамы с папой была своя жизнь. Ибо только теперь я понимаю, что 45-50 лет (это тот возраст, в котором я помню отца) – золотое время, когда жизнь бьет ключом. Что уж говорить о маминых 25-30… И растворять себя в детях было бы неправильно. Мне сейчас больше, чем отцу в то время, и поступаю я в точности, как он.

Исаак Дунаевский

Исаак и Зоя, 1940 г.

 

Не только музыка

Отец привил мне не только любовь к музыке, но и к спорту. Конечно, он не был профессиональным спортсменом, но в молодости хорошо играл в теннис и волейбол. Когда я был маленьким, он построил у нас на даче в Снегирях корт, который потом пришел в полную негодность: отца рано стали мучить болезни суставов и сосудов. Он очень много курил. Со временем стал меньше играть и в основном выступал в роли судьи. Кроме того, он был ярым футбольным болельщиком, всегда болел за московское «Динамо», ходил на стадион. После его смерти теннис я забросил: как и любой мальчишка, больше любил футбол и хоккей. Зато сейчас эта игра – моя вторая любовь в жизни после музыки. Что касается чтения, то папа читал очень много, очень быстро и совершенно неожиданные книги. Он мог вдруг увлечься «Оливером Твистом», с головой погрузиться в него, или найти какую-нибудь научно-популярную книгу или фантастический роман, или во что трудно поверить, но это так – заново, еще и еще раз перечитать всю «Войну и мир» – просто потому что ему так захотелось.

 

Его компания

Отец был человеком очень демократичным и щедрым. Любил собрать людей где угодно – дома, в ресторане, на даче. Всегда за всех платил. Любил посиделки, любил врываться шумными компаниями в популярные рестораны. Это были ярчайшие кутежи. Его друзья достались в наследство мне. Это не были какие-то звезды, напротив, простые, хорошие люди. Например, танцевальная пара Валентин Георгиевич Лихачев и Тамара Наполеоновна Тамбютэ. Талантливейшие люди, но не солисты Большого театра. Кстати, Валентин Георгиевич, обладавший каллиграфическим почерком, уйдя на пенсию, стал у отца переписчиком нот. Эта дружба прошла через всю папину жизнь. Среди друзей отца был инженер Адольф Семенович Ашкенази, супруга которого тоже была танцовщицей. И было много таких типичных московских семей, в которых папа души не чаял. Никаких знаменитостей, никакого пафоса или, как сказали бы сейчас, гламура. Всей компанией они могли вдруг в одну секунду сорваться, стоило отцу заговорщицки подмигнуть: мол, есть «одно интересное местечко». Папа надвигал кепку глубоко на лоб для того, чтобы его не узнали, и они с друзьями, причем с не меньшим упоением, чем в дорогих ресторанах, пили пиво на привокзальной площади, закусывая рыбцом. Той же компанией они приезжали на нашу дачу в Снегири. Часто это были вихревые приезды, настоящие загулы. А потом… Когда все еще спали крепким сном, отец вставал рано, часов в шесть, и успевал поработать, что-то сделать.

Что он еще любил… Любил цветы и вообще природу. Дача была одним из излюбленных его мест.

По соседству с нами жили замечательные люди, среди которых были солисты Большого театра Иван Семенович Козловский и Мария Петровна Максакова, блестящий композитор и дирижер Арам Ильич Хачатурян, много академиков, представителей серьезной фундаментальной науки и медицинской профессуры... Я помню, как было шумно, когда все они встречались за одним большим столом. Устраивали костюмированные вечера: могли разодеться в совершенно невероятные одежды, раскраситься, нацепить перья – разумеется, предварительно выпив для куража, – и выйти в таком виде на улицу, распугивая всю деревню. Могли, например, спрятать чей-то автомобиль, который в то время был большой роскошью. Тратили на это, как мальчишки, целый день. Рубили сучья, собирали листья и упоенно прятали под ними машину. Помню, как однажды спрятали машину Козловского. Как-то утром он пришел к нам совершенно измотанный, лица на нем не было, и тихо, с надеждой в голосе, спросил: «Исаак, ты не видел случайно моего автомобиля?..»

Исаак Дунаевский

Сочи, 40-е годы

 

Ты наглец и негодяй

Как только я сел за пианино (примерно в то же время, что и отец, то есть года в четыре), стал импровизировать: учить упражнения и гаммы было слишком скучно. К удовольствию наших гостей, папа демонстрировал меня в качестве импровизатора. Однажды я сыграл отцу «Фантазию на темы Чайковского». Ни одной темы Чайковского там не было, я просто нафантазировал. И отец, который меня всегда звал негодяем, на этот раз добавил: «Ты не только негодяй, но, оказывается, еще и наглец!»

Я любил машины и как-то заявил отцу, что непременно стану шофером. Но в шесть лет я ошарашил домашних таким заявлением: «Если весь мир придет ко мне и встанет на колен и попросит, чтобы я не был композитором, так я им буду!» В музыкальной школе я не учился, идти в музыкалку папа меня не заставлял. В отличие от многих родителей, которые силком усаживают своих бедных плачущих детей за пианино, он считал, что если есть что-то внутри, то оно проявиться само. Говорил, что пусть он лучше пока бегает и играет в футбол с мальчишками, чем станет хлипким интеллигентиком, которого с детства засадили за фортепьяно.

Папа умер 25 июля 1955 года, и только после его смерти я вдруг осознал себя музыкантом. И тогда же заявил матери, что хочу заниматься музыкой профессионально.

Исаак Дунаевский

«Представить отца без сигареты трудно. Он очень много курил. Где бы ни находился, что бы ни делал: это сложившийся образ — папа с портсигаром в руках. Это старинный серебряный портсигар отца с надписью "Любимому другу в день рождения. К."»

 

После отца

Конечно, мне доводилось слышать разные версии его кончины. В том числе бредовую версию о самоубийстве. Во-первых, факты этого не подтверждают, а уж с психологической точки зрения… Все те, кто знал папу, кто с ним дружил и работал, никогда в жизни не могли бы предположить, что настолько жизнелюбивый, веселый и никогда не унывающий человек мог по своей воле расстаться с жизнью. Для него нормой была кипучая деятельность, он спал всего несколько часов в сутки, а остальное время уделял общению, работе. Ничто не могло его вывести из состояния равновесия до такой степени, чтобы он мог покончить жизнь самоубийством. Есть факты, которые просто кричат, что этого не могло произойти.

Приятно, что и сегодня мелодии, сочиненные отцом, звучат по радио, а по телевидению идут фильмы с его музыкой. Он продолжает жить, его песням подпевают все, от мала до велика. Говорят, что я похож на него. Не мне судить, но мама и друзья всегда говорили о нашем сходстве. Я, кажется, унаследовал его способность слышать и создавать мелодию. Все мои критики, недоброжелатели и друзья сходятся в одном: мелодический дар – главное в моем творчестве. Спасибо ему за это.

 

Записала: Екатерина Макаркова

Фото из архива Максима Дунаевского

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №129, 2009


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое