Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Лети, Кеша, лети! Рассказ Павла Басинского, часть II

Лети, Кеша, лети! Рассказ Павла Басинского, часть II

Тэги:

Продолжение. Начало рассказа читайте здесь 

 

III.

«Ну, вот мы и подошли к главному. Кеша был первым предметом в доме, который я заметил. Я еще не оценил обстановку, не оценил даже поведение Милы (а это так важно, когда женщина впервые тебя вводит в свой дом!). Я еще не увидел ничего: ни ее кровати, ни ее книг, а их было множество. Но маленького попугайчика я заметил сразу. Он сидел на краю платяного шкафа и буровил меня желтыми глазками. Это были глаза тигра. При этом он нервно шаркал одной лапкой по краю шкафа, как бык на корриде. Я первым заметил его, потому что от него шла какая-то мощная волна необъяснимой ненависти. Как будто он давно меня знал, затаился в этой квартире и ждал лишь моего прихода, чтобы расправиться со мной».

«Странное впечатление от птички!»

«Мы еще не успели поговорить с Милой, когда эта тварь слетела со шкафа и уселась ко мне на плечо...»

«Это ведь хороший знак, – возразила Света. – У меня тоже был попугайчик, и он так ласкался к гостям».

«Да, да, – мрачно согласился я, – вот и Мила удивилась, улыбнулась и сказала: «Ах! Как это странно! Кеша вообще-то у меня злой. Мне его подарили, чтобы он скрашивал мое одиночество по вечерам. Но он не хочет общаться со мной. Он кусается, когда я его кормлю, молча сидит на шкафу целый день или любуется на себя в зеркало на моем ночном столике. И он ни разу не сел мне ни на руку, ни на плечо. А вот тебя, видишь, он сразу полюбил! Может, ему не хватало мужского общения? Попробуй, погладь его, что будет?»

«Я уже понимал, что ничего хорошего не будет, но все-таки осторожно погладил птичку и пощекотал ей под горлышком. Кеша закурлыкал якобы от удовольствия и вдруг перелетел на мои очки. Он расхаживал по ним с важным видом, курлыча и иногда свешивая голову и посматривая мне в глаза с лукавым видом. Мила пошла на кухню готовить чай. Кеша тотчас улетел обратно на шкаф. А я долго и с омерзением оттирал носовым платком всё, извини, говно, которое он оставил мне на рубашке и стеклах моих очков».

На шкафу Кеша уже не курлыкал...

«То ли еще будет, приятель», – говорили его злые желтые глаза: «Ты куда приплелся, пьяный ублюдок? Если ты думаешь, что это дом твоей глупой девки, ты горько ошибаешься. Это мой дом, ты понял! И тебя здесь не будет никогда... Никогда!»

«Я сразу понял, что с этим куском из мяса, костей и перьев нужно разговаривать по-мужски. Я подошел к шкафу и, чего Кеша никак не ожидал (просто еще не привык), схватил его рукой. Он стал кусаться, царапаться и разодрал мне кисть до крови, но было поздно. «Значит, так, приятель, – тихо сказал я, чтобы не слышала Мила. – Я вижу тебя насквозь. Тебя с молодости лишили попугаихи, и ты вымещаешь свою обиду на людях. Понять я тебя могу, но простить... извини! Если ты будешь себя хорошо вести, я принесу тебе женщину. Только боюсь, в тебе уже слишком много накопилось злобы, чтобы кого-то любить. Но самец-то в тебе еще живет. А если ты позволишь себе еще что-то такое, я скормлю тебя двум кошкам, которых видел во дворе возле помойки. Миле скажу, что ты улетел в окно».

«Кеша продолжал царапаться и клеваться, и делал это так больно, что несколько раз у меня было желание его отпустить. Но я цепко держал его, продолжая мужской разговор».

«Я уморю тебя голодом, сука, – продолжал я, – если ты еще раз мне куда-нибудь посмеешь нагадить. Я тебя задушу двумя пальцами, а Миле скажу, что ты сдох от поджелудочной железы – есть такое слабое место у вашего брата. Я посажу тебя на дверь и прищемлю тебя, как таракана – попугайчики часто погибают от того, что гуляют по верху дверей. Я тебя утоплю, сволочь, а Миле скажу, что ты случайно залетел в ванную в мое отсутствие. Но хозяином здесь ты не будешь. Никогда!»

«О чем вы разговариваете? – крикнула из кухни Мила. – Вообрази, со мной он никогда не разговаривает. Зато он может вцепиться мне клювом между пальцев и так висеть. Это так больно! Я пытаюсь его стряхнуть, а он только машет крыльями и продолжает кусать меня между пальцев».

«Ты слышишь, жалкое порождение тухлого яйца, – прошептал я. – Если ты еще раз посмеешь ее обидеть, я поверну твою башку ровно на 360 градусов, чтобы она встала на то же место, но уже без тебя на этом свете. По ночам ты будешь спать в своей клетке, а утром говорить нам «Доброе утро! Кеш-ша хорош-ший!» Еще я научу тебя разговаривать на английском, для прикола, для гостей. И срать ты будешь в своей клетке».

Моя кисть заливалась кровью. Внезапно вошла Мила, но я за секунду до этого успел выпустить попугая.

«Что случилось?! – с ужасом спросила Мила, глядя на мою руку через круглые очки. – Это тебя... Кеша?»

Я не стал ничего объяснять, она и так всё поняла. «Пойдем пить чай, – сказал я. – Птичка погорячилась».

Вдруг Мила зарыдала. Я мог простить этой твари свою изуродованную кисть, но слез Милы я не смог простить.

«Ты понимаешь, что это война?» – взглядом сказал я ему. – Он сидел на шкафу повернувшись к нам хвостом».

«Все-таки я не понимаю, – удивленно сказала Света, поглаживая по лысине храпящего Гиви. – Первая встреча с какой-то птичкой, и вдруг сразу такая страшная ненависть».

«Потому что мы были с ним похожи, – задумчиво произнес я. – Мы это поняли с первого взгляда. Если бы этот попугай умел говорить, он замучил бы Милу своими словами. Но у него, кроме клюва и когтей, ничего не было. И еще... говна».

«Вы хотя бы обработали кисть?»

«У Милы йода не нашлось. Но в холодильнике обнаружилась бутылка водки. Я протер ею раны, Мила перебинтовала руку, и я хлопнул еще сто грамм... Как бы от нервов».

«Ох... ох!..»

«Нет, больше я пить не стал. Видишь ли, Миле был противопоказан алкоголь, даже капля его. Это из-за почек. Иногда, читая книгу, она могла задумчиво закурить сигарету. Но когда я первый раз это увидел, осторожно отобрал окурок, протер ей губы чистым носовым платком, поцеловал и сказал, что курить мы не будем, а будем лечиться. Я уже искал ей хорошую платную клинику в Москве. «Ни за что!» – сказала она. «Ты подлечишься в клинике, – сказал я, – потом мы поедем в лучший в мире санаторий. Мы будем жить долго, счастливо и умрем в один день».

«Где вы спали в эту ночь?» – вдруг спросила Света.

«Какая любознательная девочка! – поразился я. – Ты задаешь точные вопросы. Конечно, я спросил: нет ли раскладушки? «Есть, – сказала она и стала стелить на свою постель свежее белье. – Раздевайся. Или ты хочешь принять душ? Я дам новое полотенце».

«Разве что вместе с тобой», – неловко пошутил я.

«Размечтался. Иди – помойся первым. Я потом».

«Полчаса я стоял под контрастным душем и полностью протрезвел. Когда из душа пришла Мила в своей ночнушке, я, веришь, не веришь, задохнулся от спазма в горле, отвернулся к стене и заплакал, как дитя. Меня разорвало изнутри. В эту ночь у нас случилось всё. Но однажды в самый интимный момент я вдруг почувствовал что-то неладное. Я оглянулся назад и при свете ночника увидел попугая. Он сидел на грядушке кровати и буровил нас тигриным взглядом. Слава богу, у Милы глаза были все время закрыты. Я махнул рукой и смел Кешу с кровати. Он перелетел на одеяло и стал подпрыгивать в такт нашим движениям. Я смахнул его еще раз. Он снова уселся на грядушке. Эта подлая жестокая гадина изучала каждое наше движение».

«Что случилось?» – полуобморочно спросила Мила, открывая глаза. Я ласково прикрыл их ладонью. «Ничего... ничего...»

Утром, когда я умывался и чистил зубы, Кеша изволили завтракать в своей клетке. Мила подсыпала ему проса, положила кусочек яблока и сменила воду. «Позволь мне чистить клетку», – сказал я. Хотя никакого отчетливого решения еще не было в моей голове.

«Хорошо, – согласилась она. – Честно говоря, это самое неприятное занятие в этом доме. Я буду тебе очень благодарна».

«А как Кеша будет благодарен, – подхватил я. – Клетка, вычищенная заботливой мужской рукой (я потряс в воздухе забинтованной кистью) – такое удовольствие для волнистых попугайчиков!»

«Но, но! – Мила погрозила мне пальчиком. – Только не вздумай ему мстить за руку. Просто у Кеши – сложный характер».

«Кто тебе его подарил?»

«Моя лучшая подруга...»

«Она тебя очень любит».

«Разными хитростями и приманками мне удавалось заманивать Кешу на ночь в клетку, запирая ее. Я убедил Милу, что спать птичка должна в своем домике, а летать ночью по квартире ей просто небезопасно, она же не видит в темноте (я был уверен, что этот гад всё видит в темноте, как кошка!). Первые несколько ночей Кеша неистово бился в клетке, требуя «свободу попугаям», но потом как-то смирился. Наша жизнь вошла в нормальное русло. Единственное, что меня удручало – это был категорический отказ Милы ложится в клинику. Но из жизни с ней я понял, что ее отец был тогда прав. Душевных ресурсов в Миле было гораздо больше физических. К тому же (тут я горжусь!) ее жизнь со мной, кажется, добавляла ей этих ресурсов. Мы стали с ней как бы одно тело и одна душа. Это бывает так редко! это, как говорил Гиви в своем анекдоте «практически невозможно», но когда это случается, ты чувствуешь невероятный прилив сил. Из одного ты становишься два. У меня вдруг всё стало получаться. В издательствах взяли все мои книги, и они имели приличный успех. Я вошел в десятку самых популярных писателей, появились деньги. Мы с Милой побывали на Соловках, на Бали, на Цейлоне, потом отправились в трехмесячный тур по Европе. В это время Кеша жил у лучшей Милиной подруги. Возвращая его нам, она удивленно говорила: «Как он изменился! Общительным не стал, но такой тихий...»

И я гордился своими педагогическими достижениями, забыв главную поговорку наркоманов.

«Героин умеет ждать!»

 

IV.

Оказалось, что все эти тихие ночи Кеша подбирал своей кривой клюв к замочку снаружи клетки. И – подобрал. Как-то часа в два ночи я вышел на кухню покурить (при Миле я себе этого не позволял) и вдруг увидел, что клетка открыта и пуста. «Вылетел, сволочь, – подумал я, – хрен тебе, а не красивая попугаиха». Но пока я дымил, меня привлек странный звук холодильника. Он был еще советского производства и дребезжал так нещадно! Но в этот раз он не дребезжал, а колотился, как припадочный, задней решеткой о стенку. Вдруг в кухню вбежала Мила. Она что-то почувствовала и проснулась. «Где Кеша? – тревожно спросила она. – В комнате его нет». Страшная догадка пронзила меня. Рывком я чуть было не опрокинул холодильник. Из-за решетки на пол выпало тельце Кеши. Не знаю сколько времени его колошматило об стену этой решеткой и всей массой холодильника. Я поднял его с пола и бережно положил на стол. Мила тихо заплакала и помчалась в прихожую звонить в ночную ветеринарку. «Какой странный суицид, – думал я, глядя на бездыханное тельце птички. – Зачем было залетать за холодильник, ведь он никогда раньше этого не делал? Неужели он всерьез решил этой смертью отомстить мне? Я показал ему, кто в доме хозяин, а он совершил свое птичье харакири. Теперь между мной и Милой всегда будет лежать призрак этого мертвого попугая. Ведь это я лишил свободы, а Мила фанатичная поклонница свободы. Если мы вообще когда-нибудь ляжем с ней вместе».

«Ветеринар приехал неожиданно быстро, быстрее, чем приезжают к инфарктникам и аппендицитникам. Я вышел его встречать, но когда мы пришли на кухню, Кеши на столе не было. Он был на поверженном холодильнике, важно разгуливая по нему. «Это ваш больной? – мрачно спросил ветеринар. – По виду он совершенно здоровый». Мы объяснили ему, как было дело. Странно, но Кеша легко дал ветеринару себя осмотреть, ни разу не шелохнувшись и не попытавшись клюнуть в руку. «Это невероятно, – пробормотал ветеринар, – попугайчик абсолютно цел. Не сломана ни одна косточка».

«Я щедро расплатился, и он уехал. А вот Мила продолжала плакать. «Ты во всем виноват, – сказала она то, что я и предполагал, – зачем ты запирал его на ночь? Чтобы тебе удобнее было трахаться со мной? Ты боишься не только женщин, но даже птиц».

«И тут меня взорвало. Злобный дух попугая вдруг поселился во мне. Я наговорил Миле кучу гадостей. Я сказал ей, что это сексопатология – спокойно смотреть на то, как попугай наблюдает секс своих хозяев. Я сказал, что ушел от здоровой жены к больной женщине, потому что ее безумно люблю, но всякому безумию есть свой предел. Я сказал, что она одевается не стильно, а вызывающе, чтобы компенсировать свою худобу и невзрачность. Наконец, что ее любовь к бешеному попугаю это ненормально и попахивает зоофилией».

«Я видел, – кричал я, – как ты целуешь его в крылышко, когда он спит. – Не знаю, может, тебе доставляет удовольствие, когда тебя кусают. Я тебя не кусаю. Может, стоит тебя кусать?»

Мила вытерла насухо глаза, вздохнула и пошла собирать мои вещи. Я ринулся за ней в комнату. «Прости, родная, – шептал я, обнимая ее ноги, – прости, я просто идиот! Ну, можешь ты мне поверить, что я люблю тебя настолько, что готов ревновать к табуретке, на которой ты сидишь? Я не смогу без тебя жить. А с Кешей... Вот что я вспомнил. Когда-то на Птичьем рынке я купил для старшего сына, который был еще совсем ребенком, попугайчика. Это был зеленый красавец с таким же гордым видом, как у Кеши. Продавец убеждал меня купить птичку помоложе, к тому же они и дешевле стоили. «Это производитель, понимаете», – намекнул он мне. Но те, молоденькие, были какие-то серенькие, а этот – орел, а не попугай! Ну, и купил на свою голову. Его тоже звали Кеша. И он тоже был злой и ни с кем не желал общаться. Но однажды мы уезжали в отпуск и отдали Кешу на время подруге, у которой была попугаиха. Когда мы вернулись, эти две птички успели создать семью и были совершенно счастливы...»

«Что ты хочешь этим сказать? – спросила Мила, перестав, наконец, запихивать мои трусы и носки в спортивную сумку. – Кеше, что, нужна своя женщина? Ты это всё серьезно говоришь?»

«Господи, да конечно я говорю это только для того, чтобы остаться с тобой, – честно признался я. – Но история эта – правда! Кеше нужна женщина, сто пудов! Он сразу же измениться!»

«Так покупай!» – капризно воскликнула Мила.

«Тем же днем я бродил по «птичке», которую перенесли на МКАД. Кешина «женщина» бросилась мне в глаза сразу. Она была странным образом похожа на Милу. Тот же рассеянный взгляд, та же стильность в оперенье и полное впечатление нездешности.

«Как зовут? – спросил я продавщицу. – «Вообще-то, вы сами должны дать имя, – сказала она, – мы зовем ее... Милой».

«Торг был неуместен. Через десять минут я мчался в такси с огромной клеткой и заключенной в ней Милой. «Командир, – сказал я таксисту, – я плачу два тарифа, если ты будешь ехать медленно, никого не обгоняя, не подрезая, чтоб не трясти мою красавицу».

«Нужно ли говорить, что Миле попугаиха понравилась сразу. «Как мы ее назовем?» «А у нее есть имя. Ее зовут... Мила».

«Мила засмеялась, но предложение приняла. Кеша сперва отнесся к новой Миле с интересом. Он сразу залетел к ней в клетку, попробовал ее корм, показал ей, как он лихо расправляется с яблоком и, сев к ней на жердочку, закурлыкал. Смешно, но перед тем, как залететь к Миле в клетку, он нахлобучил себе перья на голове и посмотрелся в свое зеркальце. Он вел себя как пошлейший ловелас».

«Слава богу, – умилилась Мила, – надеюсь теперь всё будет хорошо. Они создадут семью. Кеша не будет таким злым».

«Так и случилось?..» – тоже умилилась Светлана.

«Что-то меня сразу стало смущать в поведении Кеши. Я уже знал его, как знал самого себя. Такие, как мы, не проявляют сентиментальность с первого шага. С другой стороны, подумал я, ведь и я влюбился в Милу в поезде с первого взгляда. Чем черт не шутит!»

«Пока Бог спит...» – добавила Света. «Вот именно, – сказал я, – Кеша сбивал нас с толку. Он сразу понял смысл подарка. Он понял, что я дал слабину, не выдержав обещания не покупать ему подругу в случае его плохого поведения. Он решил действовать дальше...»

«Кеша преследовал новую Милу?» – спросила Света.

«Он ее просто убил. Этой же ночью. Наверное, предложил совершить ночной моцион и заклевал ее на полу до смерти. Когда я вышел ночью покурить, Мила лежала под столом в лужице крови».

«Ах, как это всё ужасно! – Светлана вдруг заплакала. – Зачем вы мне всё это рассказали? Я теперь по ночам спать не смогу!»

«Ну, ты же хотела знать всю историю! Я рассмотрел трупик птицы и понял, что Кеша пробил ей горловую аорту точным и рассчитанным ударом. Словно он был прирожденным убийцей. Сам он сидел в своей клетке и слегка дрожал, то ли от трусости, то ли от удовольствия. Я подошел к нему и, обхватив клетку обеими руками, приблизил к нему свое лицо. Я был без очков. Но я был уверен, что клюнуть меня в глаз он не решится. Он исчерпал заряд ночной ненависти».

«Что ты сделал, лишенец? – спросил я его. – Ты же подписал себе смертный приговор. Ты думаешь, что я и теперь оставлю тебя в живых? Я лучше потеряю Милу, но ты, гнида, сдохнешь!»

За окном шел снег и было морозно. Первым делом я выбросил в форточку мертвую Милу. Следом за ней я швырнул Кешу и закрыл форточку. Некоторое время Кеша бился о стекло, пытаясь залететь обратно, но вскоре его унесло снежным вихрем. Я видел, как его крутило в воздухе, пока он не пропал в темноте... Тогда я снова открыл форточку и закурил. Я рассчитывал, что пока Мила проснется, попугаиху съедят кошки, а Кеша сдохнет от холода и, скорее всего, тоже будет съеден. После этого я тщательно вытер лужицу крови под столом, засунув тряпку на время под холодильник. У меня было какое-то странное чувство, что это я убийца, заметающий за собой следы...»

«Не рассказывайте больше ничего!» – взмолилась Света.

«А история, собственно, закончилась, – равнодушно сказал я. – Утром Мила не нашла ни Милы, ни Кеши. Она увидела открытую форточку и всё поняла по своему. «Это из-за твоего курения, – сказала она, – почему ты не закрыл форточку? Ты ведь знал, что Кеша научился отк­рывать дверцу клетки. Или ты сделал это... специально?»

«Конечно, – ответил я Миле с убийственным спокойствием. – Ты же ярая поборница свободы. Молодые сделали свой выбор».

«Это не выбор! – закричала она. – Это – убийство двух беззащитных птиц. Я давно заметила, что ты хочешь отомстить Кеше. Но я не думала, что ты сделаешь это так чудовищно и омерзительно!»

«Таков мой организм, – сказал я и пошел собирать вещи, на этот раз уже сам. – Если ты думала, что я потерплю постоянный выбор между попугаем и мной, ты ошибалась. И перестань, мой тебе совет, менять ночнушки каждый день. Хотя я понимаю, тебе ведь уже под тридцать? Пора начинать подчеркивать свою сексуальность. Но уже не для меня. Я не люблю тебя. Ты ушла из меня. Я, наконец, свободен!»

«Молчи! – крикнула она. – Лучше скажи: ты засунул Кешу между холодильником? Хотел, чтобы было как несчастный случай?»

«Конечно, – повторил я. – Я засунул его между холодильником. И еще подсыпáл перцу в клетку, когда ее чистил. Надеялся, что эта тварь однажды задохнется. И это я выбросил Милу и Кешу в окно».

«Но тогда зачем ты купил Милу? – удивилась она. – Это как-то совсем не логично». 

«Почему не логично? Я хотел, чтобы твой домашний любимец подох на вершине счастья. Вот радость мелькнула в его жизни. И вдруг бац! и – за окно!»

«Какая же ты... – прошептала Мила. – Пошел вон!»

«Я уже собрал сумку, когда мы услышали в комнатном окне тихий, но настойчивый стук. За окном на подоконнике сидел Кеша. Не белый, а седой от снега, покрывавшего перышки, он жалко просил вернуть его обратно».

«Кеша! – завопила Мила, открывая окно. Он влетел в комнату, описал круг возле моей головы, долбанул меня в темечко и уселся на шкаф чистится».

«Может быть, и Мила вернется?» – заволновалась Мила.

«Она не вернется... Я случайно повредил ей крылышко...»

Мила быстро оделась и бросилась во двор. «Если ты что-то сделаешь с Кешей, – я подам на тебя в суд!» – крикнула она, выбегая.

Уже закинув сумку на плечо, я подошел к Кеше. Он смотрел на меня без страха и равнодушно...

«Ты победил», – сказал я.

«А ты думал, что будет иначе? – спросили его желтые глаза. – Я тебя предупредил: убирайся, пьяный ублюдок! Ты не рассчитал свои силы, приятель! Ты решил: вот маленькая птичка, ну что она может? Но я сильнее тебя. И я это ты».

«Прощай, любимец богов, – сказал я, – в другой жизни я буду лично жарить тебя на вертеле...»

«Вернулась Мила с трупиком Милы. Значит, кошки проспали свой ранний завтрак. Жалко».

«Замерзла», – прошептала она, глядя мимо меня и брезгуя прикоснуться ко мне взглядом».

 «На улице я все-таки не выдержал и нашел номер Милы. Она не ответила. Я зашвырнул телефон за забор ближайшей стройки и пошел куда глаза глядят. А глядели они на горящие цифры «24». Я взял дешевый коньяк. Когда я покупал новый телефон с симкой, я понял, что я не помню номера Милы».

«Скажите, – задумчиво произнесла Света. – То, что вы тогда наговорили Миле... это правда?»

Я промолчал. Я не знал...

Вдруг Гиви поднял голову с колен Светы. Глаза его пьяно и хитренько улыбались. «А я всё слышал – сказал он. – Ты ушел от той девушки. И никакого попугая не было».

«Ты прав, генацвале, – согласился я. – Какой еще пугай-мугай! Кстати, уже объявили посадку...»

«Пристегните ремни безопасности! – всполошилась Светлана. – Верните спинки кресел в вертикальное положение! И чтобы больше – никакого коньяка! Хватит уже!»

Когда я выходил из самолета, бортпроводница вдруг спросила меня: «Извините! А как вас зовут?»

«Иннокентием, разумеется».


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое