Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Лала. Рассказ Натальи Ким

Лала. Рассказ Натальи Ким

Тэги:

 

            ...Человек придержал за рукав замурзанного цыганёнка лет 8-9, Андрюшку. Его цыганского имени — а у них всегда есть и цыганское, и русское — Человек не знал, но слышал, как бабушка Лала раз подзывала его, о чём-то допытывалась, сердилась, мальчишка заискивающе лопотал, мечтая поскорей отделаться, стреляя глазами в сторону оравы такой же малышни, энергично жующей жвачку, терпеливо дожидающейся брата. Все они там братья да кузены, как в любом таборе. Хотя Лала как-то говорила о том, что если в семье подряд одни дочки рождаются, то цыгане могут и украсть русского мальчика, или даже официально усыновить, сделать цыганом, воспитать на свой манер, мальчики — ценность, они остаются в доме, это девочки уходят в другую семью с концами. Человек вспомнил об этом, потому что Андрюшка был белобровым, почти бесцветные редкие реснички торчали как иголочки, обрамляя светлые наглые глаза. Мальчик не признал бабкиного частого собеседника, попытался вывернуться из рукава, одновременно своим птичьим весом стараясь отдавить Человеку ногу, но штучки эти не прошли:

 

— Стой, дурак, не скачи, я тебе ничего не сделаю, я про бабушку спросить, где Лала, что её давно не видно?

 

            Мальчик еще раз с досадой пнул Человека по лодыжке, но так, для проформы, он уже понимал, что пожилой мужчина ему не опасен.

 

— Нету! Пусти руку, ну, пусти!! Пусти, аааа, орать буду!!

 

            Человек со вздохом расцепил пальцы, мальчик в три прыжка оказался у подземного перехода и, прежде чем исчезнуть, крикнул:

 

— С дозой на кармане взяли! Сидит опять Лала!

           

            ...

Человек впервые увидел Лалу, стоя в очереди за едой на Павелецком вокзале, она тёрлась рядом, но в очередь не вставала, исподлобья зыркая на шумную толпу бездомных, шугаясь строгих волонтёров, регулирующих поток, и не очень было понятно, чего она хочет, чего выжидает. Человек подумал, мол, странно, что она одна — такие колоритные, прямо-таки китчевые, обычно ходят группами, таская на закорках малышей и сверкая золотыми ртами. Эта же, в грязно-розовом пуховике, многослойных юбках и фартуке поверх них (фартук — «фелиш» — очень важная деталь одежды цыган, объясняла Лала, в нем есть обязательно внутренний карман, куда складывать деньги и всякие мелочи), резиновых сапогах и двух платках — яркий люрексовый кусочек торчал сбоку из-под темного свалявшегося пухового — словно бы никак не могла принять решение, маялась, то делая пару шагов, отрываясь от трамвайной остановки, то возвращаясь на место. Наконец он догадался — бабка не отваживается встать в другую очередь, к «Скорой», где принимали бомжей врачи из фонда доктора Лизы Глинки, обрабатывая раны и выдавая лекарства. Ему захотелось сказать ей что-то ободрительное, призывно махнуть рукой, но тут его толкнули, чтобы не зевал — очередь за китайской лапшой, политой горячим бульоном из кубиков, двигалась быстро. Получив свою порцию, Человек поискал глазами старуху, но той как не было.

            Вспоминая эту первую встречу, Человек не мог восстановить последовательность дальнейших событий, как теперь всё чаще с ним бывало. Он не сумел вспомнить конкретный эпизод, когда они с Лалой все-таки разговорились, что сказал он и как она ответила. Всплывали куски бесед, произошедших в разное время и при разных обстоятельствах, но никак не складывались в цельную картинку, словно кто провел гуашной кистью по воде — сперва насыщенные потоки красок-мыслей сменялись разбавленными, затем мутными и после вовсе прозрачными. Человек не был огорчён известиями о старой знакомой, он давно перестал испытывать ясные беспримесные чувства, всё, что когда-то звалось эмоциями, было теперь в его сознании покрыто толстым слоем какой-то амальгамы... Однако, следуя заведенной привычке, он заставил себя вспомнить всё, что знал о Лале, забивая таким образом небольшую сваю, укрепляющую разваливающееся нутро собственной памяти. Выудив эпизоды, цепляясь за детали, застрявшие в произвольном порядке в голове, Человек старался нанизать их на какой-то мысленный стержень, подбадривая себя, уговаривая. Ему вдруг показалось, что если он сейчас напряжется, то почему-то это поможет Лале, обречённой снова ближайшие несколько лет чалиться на зоне по 228-й статье за наркосбыт...

            Табор по словам Лалы был из бедняцких, едва ли в этот раз они подорвутся заплатить сотню тысяч за УДО, думал Человек. У Лалы уже имелся срок в 4,5 года за хранение, два из них отсидела, тогда один из её зятьёв был в силе, Гертулай — вытащил старуху: «Грамм героина таджикского 380 рэ стоил, по тыще сдавали Гертулай, Пеша, там, Руслан ещё с ними — другой мой зять, так и набрали, и вышла. Дома нужна была, четыре внучки... или постой, три... нет, четыре — должны были замуж, как без меня?» Первого сына Лала родила в 14, последнего в 38, к сорока годам у неё насчитывалось уже пятеро внуков, а на момент их знакомства с Человеком цыганке Лале  сровнялось 60 — всего на пару-тройку лет старше  она оказалась.

            Лала (она говорила, что имя означает «тюльпан») родилась и выросла в таборе, осевшем после Хрущевского запрета на кочевье в 56-м под Екатеринбургом. Статья о 5-летнем сроке за бродяжничество прибивала любой табор к земле, загоняя в цыганские колхозы. В семье имелось предание, что отец Лалы Драган происходит из гетто в Пловдиве, а бабка по матери якобы приходилась родней самой Маргене Кампине — личному оракулу диктатора Чаушеску. Рассказывая эту часть своей истории, Лала особенно густо сыпала незнакомыми Человеку словами, отдельно он почему-то запомнил название города румынских цыганских миллионеров — Бузеску, у цыган есть не одна поговорка-пожелание, связывающая будущее молодых супругов с этим почти мифическим местом. Лала и её сёстры были абсолютно неграмотными, как с удивлением узнал Человек, у цыган вообще не существует ни письменности, ни алфавита, они писали-читали на языках того народа, среди которого оказывались. Лала смеялась, несколько раз повторив, что свое имя по-русски она выучилась писать, только когда получала копии обвинительных приговоров и «когда уже и зубов-то во рту не осталось».

            «Свадьба у меня была хорошая, богатая — свекровь за всё платила. Платье на мне, туфли, заколки были крупные, заграничные — уж где украли тогда, кто знал. У нас всегда свекровь за всё платит, она же себе помощницу в дом берёт, — объясняла Лала, вороша пластиковой вилкой слипшуюся лапшу. — У нас как — никакой тебе там полюбви, сговариваются родители еще иногда пока даже не ходят дети ихние. Вообще главное, чтобы невеста была чистая. В первую ночь всегда женщины рода с нами, молодыми, а как же. И простынь потом показывают. Если вдруг что не так — родителей невесты могут извалять, избить, потом в повозку — ну, щас нет уже повозок у нас — к старой машине привязать, запрячь вроде как. И везти. Несмываемый позор, если невеста тронутая уже раз была, и деньги за свадьбу вернуть должны. Я только раз такое помню, в другом таборе, не у нас. Но у меня чего волноваться — мы с сёстрами глупостям не обучались. Да и вообще это редко, у нас строгий табор был. Мне было 13, а Петросу 12, когда свадьбу играли. Когда я третьего сына родила, мне едва 20 исполнилось, ему 19 — так он мне золото на зубы подарил, первый в своей семье — такой молодец был. Он племянник был баро-рома нашего, Коваля, тот хорошо Петроса устроил, хлебно, афганский опий-сырец торговать. Что? А, это то, что вы «барон» называете, хотя просто это «важный цыган», баро-ром. Хорошо мы жили! Хотя тебе наверно смешно слушать это, жили мы — да и сейчас живем — без воды да света. Воду у русских покупаем за 3 рубля ведро, веришь. В газовую трубу врежется кто из зятьев — так приедут, ты хоть обкричись там, отрежут. Коммуналку мы ж не платим. А что, они нам выделили пустыри без всего, ромы, сами как-нибудь живите! Так топили всю жизнь дровами, и печи были и есть... Так про что я? Что ты спросил? Какой ЗАГС, смеешься ты что ли. У нас и паспортов-то есть не у всех. Зачем ЗАГС? Женились — так муж и жена, что ещё. Сейчас конечно это важней стало — на пособия все живем на детские... как матери-одиночки, и материнский капитал еще. А то помню — один раз дочка брата собралась за русского. Училась в школе — у нас до свадьбы еще ходят в школу, влюбилась в учителя. Он сказал — буду ждать тебя, а ей 14 уже, замуж давно пора. Мать воет, сестры воют, отец дверь вынес со злости. Но она кричит — пойду за гаджо, и ничего вы не можете! Это в смысле у нас свои — «ромы», а остальные «гаджо»... И сбежала жить к его матери в деревню далеко, и так вот росла там при ней, уж не знаю, как, но ей 17 стало, они по вашему обычаю всё сделали... отрезанный корень, что...»

            Лала аккуратно крошит хлеб в оставшуюся после лапши тёплую жижу, разминает вилкой, потом с наслаждением втягивает гущу. На её лице — глубокие темные носогубные складки, подбородок в жёстких белых волосах, на двух пальцах левой руки не хватает верхних фаланг, ногти прочих щедро покрыты лаком с блестками. Человек вспоминает, как экономны и аккуратны её движения, как двумя пальцами снимает старуха кудрявую доширакскую макаронину, зацепившуюся за пуговицу линялой куртки, и с удовольствием всасывает её. Человек говорит, что пойдет принесёт ей чаю — можно подходить второй раз, Лала энергично кивает, когда же он возвращается, держа двумя руками горячий тоненький пластик с дымным пакетиком, она причмокивает:

«Доедешь до нас — я тебя нашим чаем, цыганским угощу. Мы фрукты много кладем — яблоки, курагу, лимоны, персики... это у вас всё тут можно стало, у нас там в Сибири ягоды клали, я бруснику страсть люблю, только не видала наверное с полжизни... Ты на рома похож, наши тебе рады будут! Что значит — белорус? В Белоруссии что ли цыган не бывало?..»

            На этом боле-менее связные воспоминания Человека о разговорах с Лалой обрывались. Что-то рассказывала про похороны, как богатые цыгане зарывают лимузины, технику, диваны и посуду в могилу, которую потом заливают цементом. Что на памятниках покойники изображены сидящими в полный рост за столом. Что только они гадать имеют право, потому что им Бог разрешил. Что юбка и туфли — поганые вещи, если в поганые дни юбкой задеть кого-то, тот месяц не должен разговаривать. Что по цыганским правилам — а есть такой даже свод законов — нельзя никогда красть у своих. Что цыганское проклятие правда существует, называется «карибэ»... «Что-то не то в этом... другое слово, это же «кинза», «кориандр» — «карибэ»... но кажется, она так именно и говорила...», — мысли Человека, медленные, отёкшие — с трудом обретали форму и протискивались куда-то дальше, вовне.

            Зная, что цыгане из табора Лалы вовсе не такой уж бедняцкий клан, как она говорила, ибо имеют прямое отношение к нищенской мафии — он, конечно, такими терминами не оперировал, просто понимал эту схему, когда несчастные одинокие старики или калеки становились объектами цыганского промысла, будучи взятыми в рабство и выставленными под жёстким присмотром той же Лалы попрошайничать — Человек всё равно испытывал смутную симпатию к цыганке, после её ухода неизменно оставалось у него в душе что-то славное, ласковое, словно верность Лалы своей семье, могучему всеземному двухмиллионному табору, каким-то образом распространялась и на него, давая ему право числить себя не одиноким камушком, но частью чего-то, какой-то мощной стены, дающей безопасность. Другие бездомные плевали в сторону шуршащей юбками Лалы, шипели ей вслед какие-то грязные ненавистнические гадости, въевшиеся веками в коллективное бессознательное славянских народов...

            Мимо снова прошмыгнул Андрюшка в компании мальчика помладше. В руке он держал макдональдсовский стакан с трубочкой и с очевидным удовольствием хлюпал, дотягивая остатки сладкой жидкости, плещущейся между ледяными кубиками. «Те авен... бахтале, зурале... сас...сас-те-вес-те!» — вспомнил он единственную известную ему по-цыгански фразу, которой его терпеливо обучала старуха Лала, мать шестерых детей, бабка и прабабка бессчетного количества цыган 21 века — так она прощалась всегда, желая Человеку, как она говорила, счастья и здоровья.

            Человек встал, подтянул веревку рюкзака, помедлил и двинулся в сторону Новокузнецкой улицы, в любимый крошечный скверик — три лавочки да четыре каштана, а вокруг густые колючие кусты. Если повезёт, там сейчас на картонке у стены дома культуры можно будет спокойно передохнуть.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое