Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Крольчатник. Глава из романа Ольги Фикс

Крольчатник. Глава из романа Ольги Фикс

Тэги:

 

Предисловие автора:

В восьмидесятые я уехала из Москвы учиться в ветеринарном техникуме. По закону  сельскохозяйственные   училища располагались  подальше от больших городов.  И вот там я впервые столкнулась с неизвестной мне до того категорией людей,  так называемыми «предлимитчиками» 

Предлимитчики приезжали «на авось»,  в надежде договориться с местным начальством. Они соглашались на любую,  самую черную и неблагодарную работу. Их селили в каких-то часто  неприспособленных для жизни помещениях, которые они сами потом «доводили до ума». Я видела фанерные стены, продуваемые насквозь, с полу до потолка оклеенные клеенкой вместо обоев, самодельные буржуйки из металлических бочек, окна, забитые фанерой. Это тебе не московская коммуналка с теплым туалетом на десять комнат. Это когда на два-три барака один туалет на улице. И люди так жили годами, зимой и летом, причем  их в любой момент могли выставить из этого «рая» на улицу.

Люди эти  работали  сутками, без выходных. Им было некуда податься – без прописки их никуда не брали, разве что  из милости. Положение их никого не интересовало – негде жить – помирай. Нечем кормить детей – сдай в детдом. Это не выдумка, я слышала эти слова своими ушами.

Если отношения с начальством складывались успешно,  спустя сколько-то лет оформлялась вожделенная  временная прописка. Человек становился законною лимитой, у него уже были какие-то, пусть птичьи права. Конечно, при увольнении их все равно без жалости сгоняли с насиженного места, ну так ты старайся, работай.

Дети из этих семей умели все и были готовы ко всему. Чаще всего они и работали рядом со взрослыми до, после и вместо школы. Техникум был для них вожделенной ступенькой вверх, общежитие – верхом комфорта. Для них нормальным было уехать в четырнадцать-пятнадцать лет из дому учиться, и знать, что тебя никто и нигде обратно не ждет. Закончивших распределяли  на работу, там полагалось общежитие, в общем дальше ты уже белый человек, другая жизнь.

Нравы в провинции были строгие. Хотя мы жили на свою стипендию и вполне по-взрослому вкалывали на ферме, мы все же считались несовершеннолетними, и нас пытались блюсти. Когда я  в свои семнадцать забеременела, и об этом прознало начальство, меня вызвали на ковер. От исключения меня спас выкидыш, но в принципе, что бы со мной стало? Уехала бы с ребенком обратно в свою Москву.

Поженившихся начальство не трогало. Поженившиеся  автоматически получали статус взрослых и право выгрызать себе  место в бараке.

Рассказ Женьки, разумеется, собирательный. Например,  про путешествие в наш местный  роддом в разное время года я наслушалась немало, не у всех же были мужья с мотоциклами, а машины  и вовсе были редкостью. Скорая? Ты сперва до телефона  доберись.     

     

Роман «Крольчатник» из которого взята эта глава был написан в начале девяностых годов, когда все еще было свежо в памяти. Герои, молодые люди, почти подростки, поселяются в пустой даче, и пытаются, отгородившись от внешнего мира, организовать свой маленький мирок, полный любви и взаимной поддержки. Где никто никого не судит, а все принимают друг друга такими, как есть. Где можно рожать и растить детей, не боясь, что их отнимут или станут гнуть и ломать «под среду». Где всем есть друг до друга дело.

В начале перестройки было много таких начинаний и социальных экспериментов, в виде клубов, коммун, частных школ и садиков. Какие-то из них возникали, казалось бы, прямо на пустом месте – хотя на самом деле почва для них готовилась уже давно. Какие-то существовали до этого годами, просто вышли наконец из подполья. Жесткие государственные рамки ослабли, оказалось вдруг, что необязательно «так», можно и «иначе», хотя о том, как «именно» иначе многие имели весьма смутное представление. Большинство этих начинаний потерпело крах, хотя некоторые выросли и расцвели, чтобы со временем самим сделаться частью системы из которой когда-то с негодованием вышли.

Роман «Крольчатник» был издан в 1997 году в издательстве «Эксмо» под названием»Вкус запретного плода». Егоможно почитать на Ридеро, Литресе, Букмейте и Амазоне.

 

 

 

 

 

……………

Однако пока было еще только после завтрака. Марина помогла Женьке собрать и перемыть посуду – привычный, полуавтоматический жест вежливости. Посуды было много – разной, глубокой и мелкой, цветной и белой, фаянсовой, фарфоровой и стеклянной, гладкой и со сложным лепным узором. Впечатление было, что каждая тарелочка‑чашечка представляет собой последний, уникальный экземпляр, чудом уцелевший от купленного в незапамятные времена сервиза. Все это посудное разношерстие как бы силилось рассказать Марине – да, собственно, не только ей, а всякому, кто захотел бы слушать – всю как есть длинную и запутанную историю этого дома и жившей некогда в нем семьи. Ведь, конечно же, все эти сервизы когда‑то и кем‑то покупались – для того, например, чтобы подарить их на свадьбу или день рожденья, и чтобы потом, глядя на эти сервизы, люди могли повспоминать: того, кто им их подарил, и в честь чего это было.

Но вот беда – сейчас, здесь, на кухне, не было никого, кто бы мог что‑нибудь рассказать об этом Марине. И ей оставалось только гадать, как оно все тут было раньше, когда ее, Марины, тут не было и в помине, а зато все эти сервизы были целы.

Углубившись в эти размышления, Марина незаметно выронила стеклянную плошку, и та вдребезги раскололась о край раковины. Осколочки так и брызнули во все стороны.

– Ай! – очнулась, наконец, Марина, услышав звон разбитого стекла.

– Ничего‑ничего! – успокоила ее Женя, наклоняясь и подбирая заискрившиеся на солнышке кусочки стекла. – К счастью!

– Надеюсь, – еле слышно прошептала Марина, обращаясь к самой себе.

Но Женя услышала и улыбнулась. Улыбка у нее была на удивление светлая и открытая. От этой улыбки у Марины сразу потеплело на сердце и захотелось улыбнуться самой. И она улыбнулась – вот только у Марины улыбка вышла какая‑то кривая и неуверенная.

– Вы в Москве раньше жили? – все также наобум выстроила Марина следующую вежливую фразу.

– Нет. Вообще‑то я из Подмосковья, из Серпухова. Знаешь, есть такой городишко, от Москвы на юг два часа электричкой.

– Кто‑нибудь у вас там остался?

– Мама. Но я о ней уже сто лет ничего не знаю. Я как уехала после восьмого в ветеринарный техникум поступать, так с тех пор не видались, не слыхались, даже не переписывались. Она, понимаешь, у меня замуж вышла, а мужик тот еще, пьет, опять же, без просыху. Да и вообще, на кой я им сдалась? Да ты сама, наверное, понимаешь?

Сказать, что Марина понимала, было бы явным преувеличением. Все услышанное относилось к какой‑то чужой, абсолютно неведомой – и век бы не ведать! – жизни. Но у Жени выходило, что все это как‑то обыкновенно, само собой разумеется, и у всех, мол, примерно так же. И Марина поневоле задумалась, а в самом ли деле у нее все иначе. Вслух же она спросила, на сей раз с неподдельным любопытством:

– Женя, а вы в самом деле ветеринар?

– Нет, – просто ответила Женя. – Я же не закончила. Так с тремя курсами и осталась.

– Почему?

– Как почему? Залетела, ну, значит, и выставили за аморалку. Как раз на третьем курсе все и было. Полгода всего оставалось. Так жалко было, до слез прямо!

– А что, разве так бывает? – Марине как‑то не верилось. Со своей московской колокольни ей не виделось решительно никакой связи между беременностью и несомненным правом личности на образование.

– А как же! Чуть живот появился – и сразу выперли. Мне, тем более, еще восемнадцати не было.

– А этот… От которого ты… – Марина никак не могла найти подходящее слово.

– А он в армию ушел, – Женя потянулась за новой тарелкой. – Еще осенью.

Марина автоматически попыталась перенести эту ситуацию в свою школу – об этом, вообще говоря, стоило бы подумать, как все это будет, когда… Но все равно то, о чем рассказывала Женя, звучало совершенно немыслимо.

– И где же ты тогда стала жить? – тоже наконец перейдя на "ты", спросила Марина. А в самом деле, где жить человеку, которому домой нельзя, поскольку дома у него практически нет, и в то же время там, где он до сих пор жил, тоже нельзя остаться?

– Сначала так и жила потихонечку в общежитии, девчонки меня там прятали от начальства. Учиться уже не ходила, конечно, а так жить – жила. От комендантши – у нее свои ключи были, все чистоту проверять ходила, стерва – так я от нее в шкаф залезала. Залезу, понимаешь, в шкаф, запрусь изнутри и сижу. Один раз чуть было не задохнулась в шкафу в этом. Комендантша ушла уже, а я все дергаю дверь, дергаю, а она никак – заело что‑то. А мне уже воздуха не хватает, мне и так‑то уже трудно дышалось, срок большой, живот подпирает, ну, я дергала, дергала, сама не заметила, как свалилась, отключилась, ну прямо начисто, самой даже теперь не верится. – Женька замолчала, точно заново окунаясь во всю эту жуть.

– Ну? – поторопила ее Марина, не в силах дождаться развязки. – А кончилось‑то все чем?

– Да ничем, – Женькин голос звучал отрешенно и равнодушно, как будто развязка‑то ее как раз и не интересовала. – Потом все с занятий вернулись, пошли переодеваться, открыли, значит, а я, значит, оттуда и выпала

Марина поежилась.

– И как, было с тобой что‑нибудь после этого?

– Ни фига, – Женька рассмеялась. – Водой из чайника облили, и сразу, значит, все – встала и пошла. Так я до самых родов в общаге и просидела – и своим ходом ушла, между прочим, хотя от нас там километров пять было. Ну, девчонки, правда, проводили немного, конечно, не до конца – время‑то уже позднее было, у нас общагу в одиннадцать закрывали. Ну, они, значит, домой, а я, значит, дальше пошла. Холодно, ветер, я прям заледенела вся. Такой цирк, ежели вспомнить. И схватки! Иду, прямо не могу, согнувшись. Ну да ничего, дошла как‑то. – Женя легко, стремительно повернулась, отставляя куда‑то вдаль, на задний, более безопасный план какую‑то особо тонкую и красивую и оттого видно особенно любимую чашку.

– А дальше, ты слушай, что дальше было! Дойти‑то я дошла, а там ведь у них заперто, ну, ночь же. И звонок не работает – провода оборвало, ветер в ту ночь жуткий такой был!

– Б‑же мой! – в ужасе выдохнула Марина.

– Да вот! – Женя засмеялась, явно довольная произведенным впечатлением. – На мое счастье, двери входные там стеклянные были. Как садану по стеклу сапогом со всей дури – а сапоги, между прочим, кирзовые, у нас у всех, кто в конноспортивной секции занимался, такие были – стекло вдребезги, шум, грохот, народ набежал, давай ругаться, стекло‑то, небось, денег стоит, а у меня, без очков ясно, что нет ни копейки, – Женя снова замолчала, на сей раз улыбаясь мечтательной такой полуулыбкой. Видно, чем‑то все эти жуткие воспоминания были ей дороги и приятны.

– Вот, – произнесла она наконец. – Потом почти сразу Димыч родился, меньше, чем через час. И помучиться‑то толком не успела. Порвалась вот только вся. Четыре‑то килограмма, конечно, – последнее было сказано с классической материнской гордостью. Впрочем, сказав эти слова, Женька снова помрачнела.

– Дальше‑то, конечно, хуже было, – произнесла она и опять надолго замолчала.

– Почему хуже? – не выдержала, наконец, Марина.

– Ну а как же? Жить‑то ведь по‑прежнему негде. Ну, родить я родила, пожалуйста, вот он, Димыч, получите и распишитесь, и валите теперь отсюда на все четыре стороны. А куда? В общежитии‑то я и одна еле‑еле продержалась, а уж с малым‑то, сама понимаешь.

– И что, ничего‑ничего нельзя было сделать? Ну, пойти там куда‑нибудь… Все‑таки ведь ребенок!

– Ходить‑то я ходила. И в милиции была, и в РОНО, и в Горздравотделе, везде один ответ: прописки же у вас нет – ну и катитесь отсюда на три веселых буквы. Почему именно мы должны с вами мучиться? У тебя‑то, конечно, прописка есть? – неожиданно перебила она саму себя.

– Ну… Конечно, есть, – ответила Марина, испытывая нечто вроде смутного стыда по этому поводу.

– Вот то‑то ты и не знаешь что это такое. Ты ее береги, – серьезно сказала Женя. – Прописка, знаешь, это такое дело… С пропиской‑то ты человек, а без прописки ты как собака без привязи, любой, кто хочет, изловит и отправит на живодерню.

Женька опять было замолчала, однако справилась с собой, сглотнула и продолжила свой рассказ.

– Да, так вот, значит, и ходили мы с Димычем, ходили, и везде говорят: сдавай‑ка ты его, милая, в детдом, а мы тебе так и быть подыщем работенку какую‑нибудь с общежитием. Ха! Как же, разбежалась! Умные какие нашлись! Своих пускай сдают. Я так там тетке одной и сказала, ух, она разоралась: "Да я тебе! Да я сейчас! Да я милицию позову!" Подумаешь, напугала! – Женькины кулаки рефлекторно сжались, и Марина невольно отодвинулась. Однако слишком многое в этой истории оставалось еще для нее неясным.

– А где же ты жила все это время? Пока всюду ходила

– Ну, где жила? Да по‑разному. В основном, у девчонки одной жила, которая техникум наш на год раньше закончила, распределение получила и дали ей от ее совхоза барак. Хибара, скажу тебе, страшная, холодина – почти как на улице. Ну, значит, Димыч у меня и заболел, от холода этого верно. Тогда его в больницу детскую взяли, ну, а пока он в больнице, и я там при нем вертелась, значит. До весны кое‑как дотянули, а там… Есть‑то чего‑то надо? Вот я, значит, и пошла на вокзал.

– На вокзал? Это зачем же на вокзал?

Женя искоса взглянула на Марину и вдруг залилась краской.

– Работать, – процедила она сквозь зубы, взяла в руки очередную тарелку, и, споласкивая ее, затянула нарочито веселый мотив.

До Марины по‑прежнему не доходило.

– И что же ты там делала?

– Известно, что, мужиков снимала! А что мне там еще‑то было больше делать?! На Юга, что ли, оттудова уезжать?! Где пальмы и кипарисы?! – Женя почти что кричала. – Без прописки тебя ведь и в уборщицы никуда не возьмут! Потом ребенок же! – Женя судорожно вздохнула, поставила с размаху на стол стакан и рассказывала дальше уже почти что спокойно. – А на вокзале есть комната матери и ребенка. Вот я, значит, Димку туда заброшу, и иду сама в зал ожидания. Потом, правда, половина денег все на ту же комнату уходила. Все‑таки они ведь тоже рискуют. Им же ведь только от пассажиров детей положено принимать, с предъявлением паспорта и билета. – Выдержав паузу, но, похоже, собираясь снова заговорить, Женя сначала выключила ставшую ненужной воду – посуду они как‑то незаметно всю уже поперемыли, – извлекла из‑под длинного стола табуретку и, усаживаясь на нее поудобнее, спросила:

– Ничего, я закурю? Ты как?

– Кури, пожалуйста. – К возможности оказаться в роли пассивного курильщика Марина относилась равнодушно.

– Сама‑то не куришь? – поинтересовалась Женька, глубоко и с жадностью затягиваясь.

– Нет.

– Ну и правильно, и не надо. А я вот, понимаешь ли, с восьми лет как начала смолить, так и все. Уже два раза бросала, да как‑то все ненадолго. День‑два проходит, чувствуешь – ну все, никаких больше сил нету. Ну, думаешь, и черт с ним.

Женя засмеялась, и Марина как‑то невольно к ней присоединилась: чтобы пережить все услышанное, ей просто необходимо было срочно что‑нибудь сделать – или выплакаться, или, вот, отсмеяться.

– А этот… Твой… – Опять не зная, как сказать, начала Марина. – Он же пришел, наверное, давно из армии?

– Ну а если и пришел? – Женька снова погрустнела, со злостью тыкая в пепельницу все никак не желающий погаснуть бычок. – Я ведь ему тогда сразу написала, что забеременела – он не ответил. Ну и на фиг пошел. А потом, думаешь, я ему теперь нужна, с вокзала‑то? – Женька криво усмехнулась, и так не похожа была эта усмешка на обычную ее милую, ясную улыбку, что Марине на секунду стало совсем жутко.

– А сюда‑то ты как попала? – быстро выпалила она давно мучивший ее вопрос, торопясь поскорей заболтать впечатление.

Женькино лицо посветлело. Она не торопясь закурила новую сигарету и заговорила мечтательным, совсем не похожим на прежний тоном:

– Да так и попала. Денис у нас знаешь какой? На него когда чего найдет… Снял он меня, на вокзале прямо, представляешь? – Женька рассмеялась и так дальше и говорила, сквозь смех, с трудом проталкивая сквозь него слова, то и дело захлебываясь и фыркая. – Подошел, понимаешь: так, мол, и так, девушка, я, мол, хочу в этой жизни все испытать, вот, понимаешь, пришел к вам на вокзал испытывать…

– Ну и… – Марина тоже уже давилась от смеха.

– Ну и испытал. Пошли мы с ним в парадняк знакомый. Потом дает он мне деньги, все путем, все друг другом довольны, и тут вдруг он говорит… – на этом месте Женька прервалась, чтобы отсмеяться, наконец, как следует. Покончив с этим делом и с трудом приводя в порядок дыхание, она вытерла навернувшиеся на глаза слезы и продолжила:

– Давай, говорит, я тебя хоть провожу, что ли? А то что уж мы, как две собачонки – сбежались и разбежались? Давай, говорю, проводи, благо вокзал тут рядом. Дошли мы с ним до вокзала, он мне ручку поцеловал, – как в кино, ей‑Б‑гу! Потом – я на вокзал, и думать про него забыла. Думала, ушел он давно. Гляжу – народу нет никого, дай, думаю, Димыча перед сном в скверике прогуляю. Только мы до скверика дошли, – и тут сразу Денис идет. И, значит, к Димычу. Твой, спрашивает, карапуз? Ну, Димыча моего ты уже видела, он и мне иной раз слово скажет – как рублем подарит, а к Денису вдруг так потянулся! Ну и я, конечно, тоже. Голова плывет, сердце тает, не иначе, думаю, прекрасного принца встретила. – На этот раз в Женькином смехе прозвенело что‑то вроде мечтательного сожаления.

– Ну вот, – закончила она, отсмеявшись. – Слово за слово, выпытал он всю нашу историю, глазами засверкал, ногами затопал, все, говорит, в мире сволочи, подхватил нас с Димычем под белы ручки, и сразу сюда. Мы и ахнуть, как говорится, не успели.

– А здесь как… Нормально встретили? – Задавая этот вопрос, Марина слегка запнулась.

– А то! Я ведь тебе уже говорила, кажется, народ здесь не злобный. А Алена – да я лучше нее и не знаю никого. – В Женькином голосе прозвучала убежденность. – Вот знаешь, что я тебе скажу? Все бабы в глубине души – змеищи. Ты с ней дружишь‑дружишь, а она чуть что – и цапнуть норовит. И вот они все до одной такие – ты только нее обижайся, Марина, я не о тебе сейчас говорю, тебя я не знаю, – а Алена – нет. Нет в ней ни капельки ничего такого. За это я ее и люблю больше всех. Ну, после Димыча, конечно. Она мне как будто мама вторая, нет, правда.

– А все остальные, они что, тогда уже тоже тут были?

– Ну, почти все уже были. Ольги не было еще, она потом приехала, через полгода, примерно. Зато Илюшка почаще тогда здесь бывал – он еще только жениться собирался, все себе невесту подыскивал, никак ни на ком остановиться не мог. Да, хорошо тогда было!

Женька прерывисто вздохнула и, уже уходя от воспоминаний, заговорила как‑то неестественно быстро, возвращаясь к основной цели разговора: поддержать Марину.

– Да и сейчас тут неплохо! Так что ты, Марин, главное, не волнуйся, тем более, тебе сейчас вредно, ни из‑за чего не переживай, а то на тебя ж смотреть нельзя без слез, ей‑Б‑гу: дрожишь вся, дергаешься, мысли, что ли, в тебе какие‑то бродят, не пойму никак. Да гони ты их, гони дурацкие мысли куда подальше, все у тебя будет хорошо, вот увидишь! Слышишь, что ли?

– Слышу, – тихо отозвалась Марина. В голове у нее все окончательно перемешалось – благодарность, гадливость, сочувствие, собственная беспомощность, когда ни себе, ни этой, прежней, оставшейся в прошлом, Женьке помочь ничем не можешь, а как хочется и ей помочь, и себе заодно, как хочется – не передать!

– Женя, – неожиданно для самой себя спросила Марина, – а скажи, рожать очень больно?

– Да ну, – фыркнула Женя, – и совсем даже ничего такого. Придумывают больше. Для важности. В жизни много чего и похуже бывает. Да не думай ты сейчас об этом, говорю же тебе: у тебя теперь все будет хорошо.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое