Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью

Красивая. Любовь Толкалина

Красивая. Любовь Толкалина

Тэги:

Любовь Толкалина – одна из самых красивых актрис нашего кино, может быть, самая красивая. И в этом случае даже то, что она принадлежит к клану Михалковых–Кончаловских, имеет не такое уж большое значение.

 

Известный факт, Люба, что вы снимались для обложки Playboy.

– Семь лет назад. И до сих пор всем это не дает покоя... Зачем, спросите? Да незачем. Студентку первого куса ВГИКа в общем кастинге утверждали на обложку глянцевого журнала, известного во всем мире, с баснословным гонораром (для меня тогда). И приглашение поехать в Белек на неделю, пожить в отеле «все включено» и посниматься у маэстро Михаила Королева! – восторженный визг, прыжки до потолка... Получилась очень достойная фотосессия, хотя я нервничала (меня снимали вместе с моделью). Это была моя первая и единственная профессиональная съемка подобного рода. Это потом, разглядев фото в интернете, дешевенькие издания стали подписывать их фразами вроде «посмотрите, дескать, кого Михалковы в семью-то взяли». Ну что ж, дай Бог здоровья этим людям, счастья, которого, по-видимому, у них нет...

А как, кстати, муж ваш Егор Кончаловский к этому относится?

– Да никак. Спросите у него. Егор, и спасибо ему за это, не вмешивается в мою работу, не указывает, что делать, а что нет. И «на поклон» я сценарии ему не приношу. Мы серьезно обсуждаем только темы моих отъездов, гастролей, экспедиций. Потому что от этого зависит быт нашей семьи.

Вот многие уверены, Люба, что вы провинциалка, приехавшая, как и многие, покорять Москву. Поскольку часто пишут, что вы родились в селе Савватьма Рязанской области.

– Я, собственно, должна была родиться в Москве, но родителей зачем-то понесло на родину к папе. Мама молоко пила и воздухом дышала, кстати, она родилась очень далеко – в Джамбульской области, а потом приехала в Москву и работала здесь на молочном заводе. Делала сгущенное молоко.

Значит, у вас дома было много сгущенного молока.

– Я не помню, чего у нас там было много, но одно время вообще ничего не было. Временами в холодильнике стояла только огромная жестяная банка со сливовым джемом и маргарин. Это намазывали на черный хлеб и ели. Бабушка варила суп, который назывался «забеленный». Это был такой овощной бульон: картошка, морковка, лук и пшено, в который добавляли молоко. Он по вкусу напоминал грибной. А грибной я очень любила.

А папа чем занимался?

– Он был скорняком и остается скорняком. Шил шапки. У нас в квартире всегда были горы трупов. Хорьков, белок, нутрий. Они приводили меня в совершеннейший ужас.

Что, прямо трупы?

– Нет, конечно, их шкурки. Они буквально горами лежали, отчего мама в конечном итоге имеет астму. И теперь я ее раз или два в год обязательно отправляю в Крым и Карловы Вары.

Любовь Толкалина

Вы жили в Измайлове.

– Сначала в общежитии на улице Куусинена. Общежитие было от папиного завода, он работал там на утюге. Об этом времени у меня осталось несколько воспоминаний. Мне года два. Я стою на горке и кричу диким голосом: «Мальчик, мальчик!» Мальчик поворачивается: «На х…й, мальчик!..» Помню еще: мне купили лаковые ботинки, сижу и чищу их одуванчиком. Подходит собака, я ей даю палец, а она его так кусь… Вообще я кошек люблю... Еще помню, как меня мыли в корыте. Это было на кухне – такое огромное помещение, где много всяких столов и холодильников. А посередине – огромная плита и над ней вытяжка. На этой плите все время стояли огромные кастрюли и в них что-то варилось. Еще мама ходила со мной в баню...

И там было много страшных голых теток.

– Там было много разных людей, в том числе и красивых девушек. Вообще-то я была чудовищным ребенком. Меня надо было, конечно, пороть, что периодически и делали мои родители. Я, например, однажды убежала в аэропорту от мамы, мне тогда было года четыре. Мы летели к бабушке в Чимкент. На заработанные кровью деньги родители купили билеты… Мама нашла меня спустя час после того, как самолет улетел. Я была в компании баскетболистов, которые подкидывали меня над собой. Они сказали маме: отличный у вас пацан. Меня стригли коротко под горшок, и я была похожа на мальчика.

И с мальчиками, наверное, дружили.

– Нет, друзей до школы не помню – все сплошные враги… В Измайлово мы переехали, когда мне было пять лет. Я ходила в детский сад. Там на елках играла какие-то роли, в основном снегурочек. У меня была феноменальная память – с лету запоминала все стихотворения. А еще помню, мы спали по две кровати в три ряда: мальчики и девочки в одной комнате. И с моей рядом была кровать Сережи Золотарева. И когда он засыпал, мы с моей единомышленницей Дашей Ерковой залезали к нему под одеяло и рассматривали там все… Ужас, что творилось. Сейчас Золотарев стал прорабом на стройке, дико богатый мужик.

Давайте теперь про школу поговорим. Вы были отличницей?

– Я бы запросто могла быть отличницей. Но я не любила учиться. С усидчивостью плохо до сих пор.

А вот вы рыжая – дразнили, наверное?

– Рыжей не дразнили. Дразнили «толкашка-алкашка». Прыщавой еще обзывали. Во времена фундаментальных гормональных катаклизмов я была жутко прыщавой, надо признать, и очень стеснялась. Еще у меня были такие ноги очень худые, и я носила красные сапоги с очень широким голенищем, которые достались мне от двоюродной сестры, и меня называли «карандаш в стакане». Ну и «Люба – слезай с дуба», «Любка-душегубка» и все в этом роде. Но я не очень обижалась, я делом была занята – в бассейне мокла по шесть часов в день.

Любовь Толкалина

Кстати, о спорте. Рекорды у вас какие-нибудь личные есть? Ну, например, сколько времени вы можете просидеть под водой?

– Мы не ныряли на время, мы ныряли на расстояние. Нужно было набрать воздуха, нырнуть на двадцать пять метров, перевернуться и вернуться обратно. Недонырнешь – схлопочешь резиновым шлепанцем по голове. Были люди, которые ныряли на семьдесят пять и даже на сто метров. У нас, кстати, в секции была приличная «дедовщина». Если ты трепешься, что нормально, когда тебе десять лет, то всю группу тренера вытаскивали из воды и заставляли отжиматься по двадцать пять раз. А после тренировки в раздевалке дрались бывало. Виновных били.

И вы дрались?

– Я – трусиха. Вот у нас в школе мальчик такой был, Денис Сытник. Он сидел справа от меня за партой, и у меня на правой руке, вот тут вот (показывает), был синяк хронический. Сытник химическим карандашом провел границу по парте… Его половина и моя… А я – длиннорукая – часто эту границу нарушала. И он делал так – на… Поэтому со мной посадили Мишу Тихомирова. А он был такой тихий и забитый, у него всегда были такие зеленые сопли, просто бесконечно много соплей. И я ему отдавала свои платки носовые, а когда платки кончались, вырывала листы из тетради, сминала их, чтобы помягче были, и тоже ему давала.

Вы были романтической девушкой?

– Да нет. Из-за спорта мне было не до романтики. Но я любила рисовать, у меня была такая особенность. Если мне хочется рисовать, я могу схватить все, что есть пишущее под рукой, и на чем-то, не важно на чем, хоть на салфетке, что-то быстро нарисовать. Трясучка такая. Лет в двенадцать-тринадцать я рисовала эротические сцены. Мужчина и женщина. Мне была интересна физиология. Я прорисовывала все мышцы, ну и все остальное, в общем... Мама рисунки уничтожила, а жаль.

А мальчики на вас обращали внимание?

– Нет. У нас в классе все девочки были просто красавицы.

Все, видимо, изменилось, когда вы поступили во ВГИК…

– Нет, немного раньше. Ну, такая я всегда была высокая и выглядела созревшей для глупостей. Были у меня поклонники, когда мне было лет пятнадцать, какие-то даже взрослые мужчины стали за мной ухаживать. Но я умудрялась в самый ответственный момент дать деру. Потом я попала на курсы во ВГИК, а там уже были операторы, режиссеры… Операторы – у них же есть ключ к сердцу женщины, – они говорят: «Какое лицо, ты нужна мне для моего этюда по светотени. Только ты!» Идешь в комнату, а там только один прибор…

А где вы сейчас снимаетесь?

– У Кати Шагаловой в «Однажды в провинции» и у Ройзмана в «Золотом ключике». Вот только что озвучила картину «Вечная невеста», которую мы снимали в Кабардино-Балкарии в Приэльбрусье. Это четыре серии по одной из последних вещей Чингиза Айтматова.

Любовь Толкалина

И там эротические сцены.

– А зачем нужна героиня, если нет эротических сцен?

Ну не обязательно же все показывать, зритель может что-то и додумать. Пофантазировать, так сказать.

– Вот именно. Зритель вообще сообразительнее, чем о нем принято думать. Самая страшная эротическая сцена у меня была с Александром Балуевым в картине «СМЕРШ XXI». Кстати, вот анекдот вчера рассказали. Очень смешной. Только пошлый. Идет третий день кавказской свадьбы. Поднимается какой-то друг жениха с рюмкой и, не владея собой, говорит: «А сейчас я хочу,

чтобы невеста мне сделала минет!» Тут же встает вся мужская родня со стороны невесты. «О-о-о-о, простите, вы не поняли, – говорит друг, – именно невеста!»

Страшно было на Кавказе сниматься?

– По-разному.

Боевиков видели?

– Нет, но было страшно оттого, что мы их не видели. Напротив гора. Ты смотришь и не понимаешь масштаба, маленькая она или большая. Елочки на ней маленькие оттого, что маленькие, или оттого, что далеко? И если кто-то там, под елочкой, стоит с гранатометом, ты его не увидишь никогда... В Закавказье мне понравилось больше. Вот сейчас была среди номинантов на «Оскар» азербайджанская картина Фарида Гумбатова «Кавказ» с моим участием, которую снимали в Баку. Она не прошла, слава Богу. Это фильм про то, как русская девушка вышла замуж за кавказца. Он был капитаном нефтяного танкера и пропал во время развала Союза на войне. Был очень хороший сценарий. Но картина получилась на любителя. Зато я там красотка. Будет прокат. Первый канал хочет купить. А я вот сейчас сама пишу сценарий…

Да-да, интересно, и о чем?

– О нашем городе любимом, и больше ничего вам не скажу.

 

Фото: Наталья Харитонова

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №117, 2007


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое