Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Кирпичное танго, или «Архнадзор» на тропе войны

Кирпичное танго, или «Архнадзор» на тропе войны

Тэги:

Сколько при Лужкове снесено в Москве уникальных зданий? Зачем это сделано? Кто пытается этому мешать? Откуда взялись эти безвестные герои? Обо всем этом писатель Рустам Рахматуллин рассказал писателю Екатерине Садур.

 

Когда Москву разрушали больше – в наши дни или в тридцатые годы?

– Тогда в Москве ломали храмы. В наше время до этого не дошло, хотя может дойти: вот, собираются ломать Соборную мечеть. Тридцатые годы были апофеозом вандализма. Но это не оправдание сегодняшних событий. Современные вандалы – наследники Сталина.

Как изменилась аура Москвы за последние годы?

– Здесь два вопроса – о сносе и о новом строительстве. Если говорить о сносе, то мы потеряли не менее 700 ценных зданий. В книгу «Хроника уничтожения старой Москвы: 1990–2006», одним из составителей которой я выступил, входят 650 адресов. С тех пор прошло еще четыре года. Не все здания были памятниками, некоторые были лишены этого статуса умышленно, некоторые умышленно не получили его. Это невосполнимые потери. В мартирологе есть дома XVII века, XVIII века. Допетровское узорочье, барокко, классицизм, модерн, мемориалы великих людей – словом, вандалов не останавливает ничто.

Какие потери за последние годы самые вопиющие?

– В номинации «XVII век» мы потеряли трехэтажные палаты в Мещанской слободе (проспект Мира, 3, во дворе). Между прочим, там жили «бесы» Достоевского, то есть квартировала нечаевская группа «Народная расправа». Там они приговорили к смерти Ивана Ивановича Иванова – Шатова у Достоевского. Далее, палаты на Софийской набережной, 6, так называемые палаты Пикарта. По легенде, оттуда художник Питер Пикарт рисовал знаменитую панораму Москвы. Палаты Талызиных, они же палаты Университетской типографии, на Страстном бульваре, 10. Палаты Нащокиных в Большом Гнездниковском переулке, 3. Знаменитый Шталмейстерский дом в Малом Знаменском переулке, 7. Вообще, палаты XVII века сносят только в Москве.

В номинации «дерево» – старейшие деревянные дома, XVIII век: князей Трубецких на улице Усачева, 1, Всеволожских на улице Тимура Фрунзе, 11… Список можно продолжать долго.

Каковы причины сноса и как объясняют снос чиновники?

– Главная причина – корысть, а предлоги и объяснения бывают разные. Чиновники могут лишить памятник охранного статуса, чтобы сказать, что это не памятник. Могут свести «предмет охраны» памятника к одной стене и снести все остальное. Могут вынуть из рукава отрицательную техническую экспертизу и назвать снос единственно возможным реставрационным решением. А могут ничего не объяснять. Только что Юрий Лужков распорядился снести доходный дом на Бутырской улице, 73. Это заявленный, то есть ожидающий историко-культурной экспертизы, памятник, и распоряжение попросту незаконно. Под угрозой дом графа Льва Кирилловича Разумовского на Большой Никитской, 9, дом Бенкендорфа на Страстном бульваре, 6. Первый – пушкинский адрес, второй – крыловский, и оба входят в знаменитые «Альбомы» выдающегося русского зодчего Матвея Федоровича Казакова.

Что строится на месте уничтоженных домов?

– Иногда плохие копии. Иногда совершенно новая архитектура. Бывает, годами не строится ничего. Если говорить об актуальных угрозах, то проект строительства на месте дома Разумовского никто не видел, ясно лишь, что там большие деньги и перспектива полной гибели. Проект на месте дома Бенкендорфа, кажется, лопнул, но дом снят с охраны. Там предполагался полный снос и строительство мотеля с новым выходом из метро «Чеховская», с экранированным фасадом, на который проецировались бы виды старой Москвы. Полный цинизм.

Идиллический вопрос: если вдруг к власти в городе придет человек, любящий Москву, можно ли будет снести дорогие и зачастую бессмысленные новостройки и воссоздать те здания, места которых они занимают? То есть прокрутить фильм назад?

– В 99 процентах случаев – нет, оставшийся процент – это «самострой», но и его, скорее всего, амнистируют. Остается некоторое количество пустырей на месте снесенных домов, но там, как правило, запроектированы новоделы, то есть именно воссоздания.

Практически всю свою жизнь я прожила в центре: сначала в районе Патриарших прудов, потом в Доме полярников на «Арбатской». Отчетливо помню, как в начале – середине девяностых годов Москва начала трагически меняться, как ее принялись убивать на глазах у жителей. Помню, в самом начале Никитского бульвара стоял прекрасный старинный дом, возможно, без особых архитектурных излишеств, но он был неотъемлемой частью Бульварного кольца. В один прекрасный день его не стало, причем снесли его мгновенно, почти незаметно для жителей: вчера он был, сегодня его уже нет. Потом мне сказали, что в нем находились музыкальные классы с уникальной акустикой. Сейчас на этом месте пустырь. На пустыре были то продуктовый рынок, то автостоянка, теперь котлован.

– Вы говорите о знаменитом Соловьином доме, названном так потому, что в нем жил и писал романсы Александр Варламов. Два нижних этажа относились к XVIII веку. В XIXвеке там были репетиционные комнаты Большого и Малого театров, игрались спектакли с участием Щепкина и Мочалова. Там же был музыкальный салон Львовой-Синецкой, дом посещали Грибоедов и Пушкин. У Варламова останавливался Ференц Лист. Это снос 1997 года, из серии «юбилейных», то есть пришедшихся на 850-летие Москвы. Поначалу собирались что-то строить, но менялись собственники, пускались в бега. Недавно новый заказчик попытался протащить проект восьмиэтажного дома. Начали копать, опять остановились. Словом, обычная, то есть предельно циничная, история, которых в год юбилея Москвы было почему-то особенно много. Тогда мы разом потеряли несколько бесценных зданий.

А помните знаменитый Палашевский рынок в районе Пушкинской площади? Его тоже больше нет и уже не будет: на его месте возводится нечто из стекла и бетона. Старинный московский рынок, неоднократно воспетый в литературе. Там был старинный рыбный павильон – одноэтажное здание с тяжелыми двустворчатыми деревянными дверями, внутри голубые с белым изразцы, сводчатые потолки и огромные стеклянные аквариумы с сонными живыми рыбами и омарами. Рынок был неотъемлемой частью жизни Патриарших…

– Теоретически «предметом охраны» может стать сама функция, особенно если она пережила 1917 год. Например, столетняя аптека. Недавно мы потеряли аптеку Феррейна – не здание, а именно функцию. Потеряли почти все Филипповские булочные и пекарни, а главная из них, на Тверской, 10, сейчас под угрозой физического уничтожения. Следует сохранять больницы в больницах, парикмахерские в парикмахерских. Ну и так далее. Это тоже памятники.

Допетровское узорочье, барокко, классицизм, модерн, мемориалы великих людей – словом, вандалов не останавливает ничто

Наверное, очень сложный вопрос: что нужно сделать, чтобы защитить и спасти Москву?

– Ответ очень простой: нужно соблюдать закон. Если закон нарушает сама городская власть, тащить ее к прокурору или в суд.

А если она, городская власть, к прокурору не идет?

– Она не может не идти к прокурору. Прокурор может не идти к ней, но тогда это не прокурор.

Вам доводилось беседовать с Лужковым?

– Однажды на градостроительном совете у мэра обсуждались Провиантские склады, и мы вступили в краткую полемику. Я стоял в глубине весьма большого зала. Обсуждался совершенно отвратительный проект перекрытия двора Провиантских складов для музея Москвы. Кто-то из выступавших сравнил этот проект с Царицыном – в отрицательном смысле. «А что, – сказал Лужков, – разве Царицыно – это плохо?» «Плохо!» – выкрикнул я. На что он ответил: «Народу нравится, мы для вас одного архитектуру переделывать не будем». Ответ «Вот и не переделывайте» я нашел у себя в голове уже дома.

Но с более мелкими чиновниками вам ведь наверняка приходилось говорить. И когда вы задавали им вопросы о незаконном сносе домов, что они отвечали?

– Поскольку начальство все время меняется, то первый, самый распространенный ответ чиновников – сказать, что все это было решено «до них». Второй распространенный ответ – что это «не памятник». Это если сносу предшествовала манипуляция с охранным статусом, памятник был снят с охраны или оставался в промежуточном статусе выявленного или заявленного. Выявленные – это прошедшие экспертизу, но не утвержденные мэром. Заявленные – ожидающие экспертизу. Закон охраняет все категории. Когда чиновники хотят показать, что в Москве много памятников, они включают в статистику и выявленные, и заявленные, и тогда у нас оказывается 8,5 тысячи памятников. В ином случае их у нас шесть с половиной. Судите, сколько памятников в «серой зоне». Словом, чиновники говорят то, что им удобно. А чаще всего молчат.

Часто ли горят памятники? И почему они горят?

– Нечасто, но горят. Недавно это чуть не стало поветрием, поскольку правительство Москвы объективно поощряло поджоги. Специальная комиссия под председательством Ресина рекомендовала Лужкову снимать с охраны погоревшие памятники. В декабре горели палаты Гурьевых (Потаповский переулок, 6), в сентябре – дом Быкова (2-я Брестская, 19), в 2008 году – типография Лисицкого (1-й Самотечный, 17). Все три памятника одним протоколом было рекомендовано лишить статуса. Шквал критики остановил эту тенденцию. Надолго ли?

Вы четко определили свою позицию по отношению к проекту реконструкции Пушкинского музея, автором которого является английский архитектор Норман Фостер. В своих интервью и выступлениях вы говорите о том, что, если этот проект будет реализован, он нанесет непоправимый вред не самому зданию Пушкинского музея, а близстоящим памятникам.

– Начнем с того, что само слово «реконструкция» не предусмотрено законодательством. Памятники можно реставрировать, консервировать, приспосабливать, но не реконструировать. И это не игра в слова. Проект выходит за рамки закона, так как предполагает изменение, искажение первоначального вида усадеб, окружающих Пушкинский музей, физический снос некоторых строений и заполнение парадных усадебных пространств новыми зданиями. Так, музей получил усадьбу поэта Вяземского (Малый Знаменский переулок, 5), где Карамзин писал «Историю государства Российского». По проекту в усадьбе должно быть выкопано двухэтажное подземелье, снесены сад и ограда. В курдонере (на парадном дворе) появляются световые «фонари» подземных помещений – такие стеклянные клумбы, сферические или плоские. В усадьбе Глебовых (Колымажный переулок, 4) предполагается снос двух флигелей и строительство депозитария. Над усадьбой Волконских с палатами XVII века (Волхонка, 8) нависла угроза перекрытия парадного двора, то есть включение памятника в музейный интерьер, исключение из городского пространства. Исчезает довоенная автозаправочная станция – выявленный памятник архитектуры, единственный реализованный элемент Дворца Советов. На парадном дворе усадьбы великого полководца графа Румянцева-Задунайского и на заднем дворе усадьбы князей Голицыных (Волхонка, 16 и 14), напротив храма Христа Спасителя, проектируется пресловутый «пятилистник» – выставочный центр в виде пяти цилиндров. Форма может измениться, но, «будь он параллелепипед, будь он круг, ядрена вошь», все это совершенно незаконно и законным не станет.

архнадзор

А высота новых сооружений будет превышать храм Христа Спасителя, храмы Кремля?

– Нет. Нас уверяют, что ландшафтный анализ выполнен. Кремль этот проект не перекрывает. Но не в том дело. Речь идет о вандальном обращении с усадьбами.

Я знаю, что директор Пушкинского музея Ирина Антонова всецело одобряет и поддерживает проект архитектора Фостера. Она говорит о том, что коллекция Пушкинского музея настолько велика, что большая ее часть не выставляется, а хранится в запасниках, и что расширение музея за счет подземной части позволит выставить ее полностью.

– Подземная часть предназначена в основном для соединения разных усадебных зданий, а коллекции предполагается выставлять именно в зданиях. Оценивать размер музейной коллекции я не берусь, но не понимаю, зачем, увеличив площади музея на порядок за счет новых зданий, пытаться увеличить их еще на порядок за счет подземелий.

Есть районы, удаленные от центра Москвы, состоящие целиком из новой застройки, где не страшны все эти «фантазии Фостера». Почему бы не осуществить их на наших окраинах?

– Цилиндры и пятилистники, безусловно, лишние в историческом центре Москвы. Здесь музей вполне мог бы обойтись реставрацией и приспособлением старых усадеб. И дом Вяземских, и палаты Волконских ждут ее десятилетиями. Причем тут подземелья, перекрытие дворов, снос флигелей? Реставрация не только возможна, но и желательна, а картинная галерея в доме Вяземского–Карамзина предпочтительнее музея Маркса и Энгельса. Просто, делая необходимое, не надо делать лишнего.

Что можно сказать об архитекторе Фостере? В прессе сообщается, что он родился в 1935 году в предместье Лондона, в очень бедной рабочей семье, что в детстве «местные парнишки тушили об него сигаретные окурки», а в пятьдесят с небольшим он получил титул лорда. Кстати, именно лорду Фостеру англичане обязаны реконструкцией Британского музея.

– Имя Фостера в России рискует стать нарицательным именем плохой архитектуры. Массовое сознание запоминает немногие имена. Чаще всего называют Церетели, но он вообще не архитектор. Словом, сомнительная честь. У Фостера было несколько проектов в Москве – все лопаются. К счастью, лопнула высотная башня «Россия» в «Москва-Сити». Проект нового строительства в Зарядье лопнул, проект уродования «Новой Голландии» в Петербурге перешел к Посохину – еще одному заслуженному кандидату в худшие архитекторы. Надеюсь, что проект уродования Волхонки перейдет к лучшему автору.

Что такое «Архнадзор»? Что ему удалось отстоять?

– «Архнадзор» – это общественное движение защитников старой Москвы. Наш девиз взят из Овидия: «Счастлив, кто имеет мужество защищать то, что любит». Движению несколько больше года, за это время сделано не так много. Но больше, чем можно было предвидеть.

Это общие успехи «Архнадзора», прессы, наших союзников во власти, просто жителей Москвы. Удалось внести несколько сотен поправок в проект Генплана – вытащить многочисленные памятники из зон реорганизации, внести несколько системных положений в теоретическую часть. Наш иск о бездействии Москомнаследия – официального органа охраны памятников – привел к тому, что палаты Гурьевых начали приводить в порядок, а инвестор, планировавший снести памятник, как будто потерял расположение начальства. Прошлым летом вышло постановление Лужкова о сносе полусотни зданий в центре города, не имеющих охранного статуса. Вскоре удалось выдернуть из этого списка половину. Наши дозорные остановили разрушение интерьеров Дома с кариатидами в Печатниковом переулке, 7, отправили гастарбайтеров в милицию, заколотили дом. Остановлен проект сноса Синодального дома в Среднем Кисловском переулке, 4, где жили Кастальский, Чесноков и другие церковные композиторы Серебряного века. Консерватория – а это ее проект! – хотела оставить от памятника одну стену. В новом варианте проекта нет ни подземных этажей, ни сноса наружных стен, ни надстройки. Но дому по-прежнему угрожает перепланировка квартир, то есть уничтожение мемориальной части. При том что там еще и люди живут, которых ни о чем не спросили. Мы замедлили слом усадьбы княгини Шаховской для «Геликон-Оперы» (Большая Никитская, 19). Победить здесь пока не удается, но мы инициировали прокурорские проверки. Ощутимый успех – изменение проекта застройки Кадашей. Совместно с прихожанами, священством, прессой удалось отменить проект пяти-шестиэтажного комплекса, который обступал храм с трех сторон. После пикета «Архнадзора» осталась в охранных списках гостиница Шевалье (Камергерский переулок, 4), описанная Толстым в «Казаках» и «Декабристах», мемориальный адрес самого Толстого, Чаадаева, Некрасова, Готье.

И все это вам удалось за год?

– Удалось еще больше.

С какими препятствиями сталкивается «Архнадзор»?

– Некоторое время чиновники пытались помешать нашему клубу, гоняли нас из дома в дом, давили на хозяев. Вербовали каких-то блогеров, чтобы действовать против нас в интернете. Огрызались на официальных сайтах. Смешные ребята.

Потеряли почти все Филипповские булочные и пекарни, а главная из них, на Тверской, 10, сейчас под угрозой физического уничтожения

Как было создано движение? При каких обстоятельствах?

Я застал предыдущую волну охранного движения, перестроечную, последний всплеск активности тогдашнего Общества охраны памятников. Когда советский стройкомплекс умер, движение умерло вместе с ним. Создавать новое нужно было раньше, поскольку примерно с 1994 года поднялась новая волна вандализма. Первые попытки были сделаны на рубеже веков, но неудачно. Еще через пару лет стало понятно, что новое движение будет опираться на интернет. В конце 2003-го – начале 2004-го возникли первые градозащитные сообщества – «Москва, которой нет» и MAPS (Московское общество охраны архитектурного наследия, основанное иностранными журналистами, аккредитованными в столице). Прибавьте краеведческие интернет-проекты, одним из которых был «Архнадзор» Александра Можаева (http://www.archnadzor.ru). Осенью 2008 года решили попробовать консолидировать эти сообщества, образовать коалицию. Инициатором выступил Можаев, и название его сайта стало названием движения. Поначалу, когда мы проводили подготовительные встречи, пришло знакомое ощущение, что все напрасно. Но почему-то мы продолжали собираться раз в неделю, без всякого принуждения. Словом, была «поймана волна» – и держит нас до сих пор.

К моменту учредительной конференции в совет «Архнадзора» входило человек двадцать. А на конференцию пришло до ста человек. Это было 7 февраля прошлого года. Конференция считалась подготовительной, а оказалась учредительной. Когда год спустя мы отмечали день рождения «Архнадзора» митингом в защиту культурного наследия Москвы, у памятника Грибоедову собралось уже не менее 750 человек.

Каким образом «Архнадзору» удалось заявить себя в качестве серьезного противника московских чиновников?

– Во-первых, это они противники, а не мы. Во-вторых, чиновники бывают не только московские – мы противостоим множеству безобразных федеральных проектов вроде того же Пушкинского музея. Что касается удачи… Ответ банальный: защитники старины сложили свои усилия. Юристы, журналисты, архитекторы, историки, краеведы, экскурсоводы, инженеры-строители, художественные кураторы… К нам повернулась пресса – телевидение, газеты и журналы, информационные агентства, радио, интернет-издания. Для этого не нужно отмашки сверху. Большинство журналистов – патриоты своего города, помогающие от чистого сердца, им нужно только не мешать. Фактически СМИ за исключением информационных ресурсов мэрии или ресурсов, экономически связанных с мэрией, стали частью охранного движения.

Каким образом к вам примыкают люди?

– Например, они находят на нашем сайте анкету сторонника, заполняют ее, обозначают свои приоритеты, возможности, круг интересов, район проживания или работы, образование. Члены совета, которым поручено эти анкеты обрабатывать, предлагают такому человеку какую-либо секцию – правовую, оперативную, информационную, секцию творческих проектов, секцию выявления памятников и так далее. Создается группа по переписке. Это самая удобная форма общения, исключающая лишние встречи и ускоряющая оперативные решения.

Девизом движения является цитата из Овидия.

– Да. Он опубликован там же, на сайте «Архнадзора», в разделе «Манифест». Строчка из Овидия – это эпитафия на могиле Алексея Ильича Комича, бывшего директора Института искусствознания и лидера охранного движения предшествующих лет. Это был крупнейший эксперт, человек, вокруг которого строилось общественное движение с девяностых годов вплоть до его смерти в феврале 2007 года.

А это – из нашего манифеста: «“Архнадзор” – некоммерческое движение. Его участники не получают никакого вознаграждения за свою работу в нем, кроме увеличения количества выявленных и спасенных от уничтожения исторических памятников Москвы. “Архнадзор”не является политической организацией. Деятельность движения не может быть использована для политической пропаганды, проведения политических акций и мероприятий, а также каких бы то ни было проявлений экстремизма».

архнадзор

Сносились ли памятники архитектуры в восьмидесятые годы так же массово, как сейчас?

– Все советские годы вандализм процветал. В брежневские годы сносили кварталами и застраивали центр спальными панельками. В этом смысле ничего не изменилось, кроме языка архитектуры. Впрочем, тогда заказчиком выступало только государство, а сейчас это и государство, и бизнес.

Как к вам относится московская власть?

– Чаще всего она просто бездействует в ответ на наши действия. Действует бездействием. Вата, отсутствие, несуществование. Или так: это сила, которой нет, когда она нужна, и которая есть, когда не надо. Например, на сумму, удержанную с реставрации трех подлинных усадеб, строится муляж Коломенского дворца. Наша задача – принуждать власть к ответу и действиям. Ну а мелкие выпады против нас делаются регулярно в подручной прессе.

Но дома все равно сносят. Можно ли «принудить к миру» московское правительство?

Сейчас, когда мы с вами беседуем, люди в Кадашах блокируют стройку, не позволяют «зачищать» территорию, сносить здания. Блокируют физически, ставя под угрозу собственную жизнь. В четверг 17 июня несколько человек остановили экскаватор, встав перед ковшом. Тут уже не только «Архнадзор», тут и политические партии, и общественные движения, и люди в личном качестве – все, невзирая на флаги, вторую неделю стоят в Кадашах. Это внутриквартальная территория, рядом с храмом Воскресения Христова, бывшая заводская. Закрытый завод был отдан инвестору, который предложил строить там шестиэтажный дом, обступающий храм с трех сторон. Несколько лет борьбы привели к тому, что этот проект был приостановлен, Лужкову показали новый проект, по которому на этой территории свободно стоят несколько особняков. По мнению заказчика и авторов, это соответствует требованиям закона, гласящим, что в охранной зоне памятников возможна только регенерация. То есть воссоздание утраченного или хотя бы какого-то модуля, «морфотипа» старой застройки. Это была полупобеда, а потом возобновилась «зачистка» территории. Но юридически нового проекта не существует, поскольку не отменено постановление мэра, юридически действует старый проект и, следовательно, снос идет под него. Таким образом, люди пришли в Кадаши, чтобы отстоять закон, правила поведения в городе. Люди, требовавшие изменить проект, могли поверить на слово, что проект изменен, и заняться своими делами. Но нет, люди нашли в себе мужество и силы выступить снова и призвать городскую власть исполнять закон от А до Я. Кроме того, что это за регенерация исторической среды, если среда и так сохранилась? Ее же сносят на наших глазах – и называют это регенерацией. Сносят конкретный завод XIXвека и выдумывают абстрактные особняки. Бред, издевательство над рассудком. В охранной зоне не могут сноситься исторические здания. Регенерировать можно то, что снесено до нас.

Сейчас в Государственной думе слушаются поправки в Закон о наследии. Каковы они?

– Федеральный Закон о наследии существует с 2002 года. В этом году незаметно прошло первое чтение очередного пакета поправок. И очень опасных поправок. Даже просто заменяя один термин другим, мы рискуем внести хаос или вообще обрушить охрану, поскольку под сложившиеся термины заточена многолетняя работа государства и общества. Например, понятие «территория памятника» нельзя, как предлагалось, взять и заменить понятием «земельный участок памятника». Хотя бы потому, что тысячи проектов территорий, ожидающие утверждения главами регионов, будут отозваны как минимум для переназывания, как максимум – брошены в корзину. Это законотворчество равнодушное и отстраненное от практики. Так что рабочая группа, в которую вошел и представитель «Архнадзора», пытается скорее спасти, чем улучшить закон, сохранить его в рабочем состоянии.

Получается, что судьба наследия решается на бумаге?

– Ну да, из государственного облака вдруг выпадает некая бумага. Например, в прошлом году – постановление правительства России о государственно-культурной экспертизе. После чего экспертиза парализуется, и на днях мы отметим год этого паралича. В частности, выявление памятников остановилось по всей стране.

Ощутимый успех – изменение проекта застройки Кадашей. Совместно с прихожанами, священством, прессой удалось отменить проект пяти-шестиэтажного комплекса, который обступал храм с трех сторон

Как давно вы начали писать? И что это были за произведения?

– Все мы начинали писать в школе, это называлось «сочинение». То есть, по-видимому, эссе. В таком случае из старой школы должны были вылупиться сплошные эссеисты. Если кроме шуток, то эссеистику я начал писать на переходе из журнала «Юность» в «Новую Юность», в 25 лет. Не знаю, есть ли связь между этими обстоятельствами, но раскол журнала был, конечно, ударом по башке. Из написанного раньше того я сохраняю дневник обороны палат Щербакова (Бакунинская улица, 1986 год), но ценность этого текста в основном мемориальная.

После ваших книг создается ощущение, что вы читаете Москву, что вы постоянно в диалоге с нашим городом, что у вас какое-то глубинное понимание того, как сочинен этот город. Когда завязался этот диалог?

– Не знаю, как ответить. Много лет думал, как же писать о городе, чтобы это было ново. Писать путеводители, переписывать известное своими словами, не хотелось. Совершать открытия, не будучи архивистом, реставратором или археологом, не представлялось возможным. И вдруг открылась возможность метафизических наитий. А как именно происходит наитие, не знаю. Наверное, так же, как это бывает у классических ученых. Долгое думанье, наведение локатора на объект думанья – и ожидание решения. При этом нужно, как сказал Владимир Микушевич, отличать то, что приходит в голову, от того, что выходит из головы.

В вашем эссе «Сретенка героев» говорится о том, что «история домовладений изучает встречи в пространстве событий и людей, не обязательно встречавшихся во времени», что, поселившись в одном доме в разное время, люди могут жить зеркально друг к другу, и вы показываете это на примере Пожарского и Ростопчина. Можно было бы подумать, что дома Москвы сами выбирают жильцов и диктуют им модель жизни.

– Не совсем так. Дом не субъект, не творец. Здесь не должно быть языческого уклонения. Дом в этом случае – декорация Божественной режиссуры.

Да, вы пишете о том, что существует Божественный замысел о городе – и существует его человеческое воплощение. Если прямо разрушаются святыни, важнейшие дома и целые улицы, что тогда? Что происходит с городом?

– Он болеет, разлучается с собой, становится неравен себе и недостоин себя. Что касается прямого разрушения, вандализма, то думаю, что это грех. Тема нуждается в богословской разработке. Если творение рукотворной красоты – это продолжение творения мира, и человек здесь только соавтор, то вандализм направлен против акта творения.

Почему вы называете Москву богоданным городом, а Петербург – человекоданным?

– Спору столиц посвящена половина книги, поэтому ответ будет фрагментарным. В первую очередь имеется в виду богоданность формы города. В книге «Две Москвы» высказано предположение, что у Москвы есть предзаданная форма, а у Петербурга – нет. Поэтому бог Петербурга – царь Петр, как пишет Анциферов в своей книге «Душа Петербурга». Царю попущено быть богом в городе, если форма города не предзадана. Если над Петербургом, в отличие от Москвы, нет другого Петербурга. Это не богооставленность – такого слова в книге нет, это богоданная свобода творить форму. Москва должна себя провидеть, а Петербург может себя выдумывать.

 

Фото: Павел Эйлер

Опубликовано в журнале "Медведь" №143, 2010


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое