Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Кесари и Галилеянин. Валерия Новодворская

Кесари и Галилеянин. Валерия Новодворская

Тэги:

Укрепившись на престоле, немного осмотревшись и заделав в имперских порядках самые большие дыры, новая династия российских монархов занялась тем, чем немецкие князья, австрийские монархи и прусские короли сроду не занимались: поиском смысла жизни. Видимо, русская почва уже во втором  поколении (после позитивной и рациональной Екатерины Великой, совершенно чуждой рефлексии) заразила их не только самодержавным вирусом (что еще можно было понять при таких-то подданных, которые то кланялись в ножки, то просто в ножки монарху валились). Но ведь их посетила еще и другая наша зараза: мировая тоска, печаль, охота решать мировые вопросы. Это, кстати, ордынская традиция – решать мировые вопросы на чужих территориях. Откуда бы это у немецкой династии? Это не кровь, господа, это почва, а еще все над почвенниками смеялись.

Трудно найти источник компьютерного вируса, потому что слишком велика Сеть. Так и с рефлексией, настигшей в России «правительствующих» немцев. Не всех, конечно. У Николая I и Александра III никакой склонности к мировой печали не обнаружилось. А вот характер и поступки Павла I, которые объясняют чем угодно, кроме благоприобретенного идеализма, продиктованы были именно этими нетипичными для кесарей настроениями. А так странности Павла объясняют обычно по Фрейду: мать убила отца и отняла у сына престол. Здесь Павел выходит сплошным Гамлетом, только призрака не хватает, да и граф Пален за Горация не сойдет. Но русская история – это не только Шекспир, где все отступления от  Великой Хартии Вольностей и трезвой и человечной английской традиции обязательно купируются каким-нибудь высоким лицом «в законе», обеспечивающим и возвещающим торжество добродетели. В «Гамлете» это Фортинбрас, в «Ромео и Джульетте» – князь, в «Макбете» злодея карает целая армия в виде Бирнанского леса, на Ричарда IIIтоже находится управа: будущий король, оплот униженных и оскорбленных, прибежище эмигрантов и диссидентов, наступающий с континента. Та же песня в «Короле Лире». Престол Лиру хочет вернуть муж Корделии, французский король. У Шекспира Зло торжествует временно, как пособие для горького урока и назидания. А потом драматург (и английская история) аккуратно берут это Зло двумя пальцами и сажают в банку до следующей пьесы.

Павел Первый

В российской истории все не так. В нее намешаны и Салтыков-Щедрин, и Кафка, и Ионеско, и Чехов, и Достоевский. Так что Павел I – герой не Эсхила, хотя у него с Орестом много общего: и у него мать убила отца. Правда, у Екатерины был хороший вкус, и она Орловых на трон не посадила, в отличие от Клитемнестры, разделившей царскую власть с Эгисфом.

Павел I – герой не столько истории, сколько литературы. И уж, конечно, это персонаж из Гоголя: какая-то помесь Манилова и Ноздрева, романтика и хама с сильным добавлением «Записок сумасшедшего». Римский император Калигула был очень на Павла похож: его тоже швыряло от великодушия самого чрезмерного до дикого насилия и извращенного злодейства.

Современникам лихо досталось от Павла, и эту его двойственность они и не заметили. А она была. Стабильный державник, император, душитель вольности, держиморда не стал бы встречаться с Костюшко, обреченным на пожизненную крепость, и тем более освобождать его. Но Павел, командор Мальтийского ордена, просто влюбился в храбрых, мятежных и несгибаемых поляков, готовых умереть за вольность. И не только пожалел Костюшко, но и приказал вернуть польским магнатам все земли, занятые российскими землевладельцами-колонизаторами, за что его российские лендлорды дружно и возненавидели.

У своих собственных подданных, кстати, Павел ценил гражданское мужество и нонконформизм гораздо меньше. В порыве великодушия он запретил занимать крестьян на барщине более трех дней в неделю. Что опять-таки лендлордовской любви ему не прибавило. При этом он закрыл границы, независимые типографии, сделал опять россиян «невыездными» и гонялся за Там– и Самиздатом. Российских подданных он отгонял от Европы хворостиной, а сам пытался стать пруссаком, замучив армию и доведя до отставки Суворова муштрой, плацпарадами и последними немецкими модами на мундиры, в которых и воевать-то было толком нельзя. При этом он только и думал, что о «военке» и «оборонке». Только не в смысле охраны и защиты рубежей Отечества или других каких-нибудь полезных начинаний.

Влюбившись не путем в Бонапарта, Первого консула, за обещание восстановить монархию и более того – за то, что он был экстравагантен, оригинален и ни на кого из скучных монархов Европы не похож, Павел из-за отказа англичан убраться с Мальты (России было все равно, но мальтийский командор обиделся) поссорился с «проклятым Питтом» и попал в орбиту наполеоновских блистательных чудачеств (которые перетряхнули всю Европу, сделали Францию империей, а потом натравили на нее всех «пострадавших» от наполеоновских подвигов). Павел развешал всюду портреты Бонапарта и поощрял его в авантюрах.

Это, кстати, привело к обеим мировым войнам. Состоявшая под гласным надзором «мировой полиции» Священного Союза и его преемников (в частности, Николая I), ощипанная территориально и униженная Франция вырастила неудачный клон Наполеона, его карикатурного племянника Наполеона III, влезшего ради реванша во франко-прусскую войну, где этого горе-подражателя непутевому, но великому дяде преспокойно разгромили вместе со всей французской армией. После чего Франция, потеряв надежду на Эльзас, Лотарингию и границу по Рейну, думала только о том, чтобы расквитаться с Германией. Вот тайный двигатель Антанты и Первой мировой, куда мы, конечно, полезли, как лезли всюду таскать чужие каштаны из чужих костров, и потеряли все, в том числе и честь, а последствия 1917 года хлебаем до сих пор и не расхлебаем, может, никогда.

Германию страны Антанты (минус Россия) зажали так, что пробудили нацизм, и весь мир умылся кровью и увидел газовые камеры и крематории, и уж, конечно, Россия поимела свою долю неприятностей: как всегда, больше всех. Вот к чему привели мир и Францию блестящие подвиги Наполеона Бонапарта.

Я не могу здесь разделить восхищение благополучных французов. Уже давно Европа объединилась, уже давно залечены ее раны, и она все богаче, все свободнее, все наряднее. И дай ей Бог счастья. А мы все хлебаем эти последствия. Хлебаем и хлебаем, захлебываемся и снова хлебаем, и чаша не выпита до дна. Поэтому лучше бы Павел Iне искал смысла жизни.

Он правил, как в романе, он будто снимал фильм. Особенно хороша была их с Наполеоном идея насчет индийского похода. Ведь Жириновский был не первым охотником помыть сапоги в Индийском океане. Маниакальная ненависть Наполеона к Англии (он ее, по-моему, ненавидел, как герой и романтик только может ненавидеть  обывателей: трезвых, практичных и осторожных) привела к идее похода на Евфрат и дальше. Выйти через Персию к Индии и создать угрозу для английского там присутствия – на эту приманку романтичный Павел клюнул и стал этот бред внедрять. Казаки успели добраться до Турции, только деньги этому десанту на продовольствие выдать забыли. А тут Павел «умер». И новая эпопея а-ля Александр Македонский не состоялась.

В России же у Павла был сплошной произвол и никакой логики. Только маньяк мог запретить звать коз Машками из-за жены, Марии Федоровны. Как это смотрелось, восстановил К. Симонов: «Санкт-петербургской ночью серой, пугая сторожей ночных, осатанелые курьеры несутся на перекладных. Их возвращают с полдороги, переправляют имена: снять ордена, упечь в остроги. Вернуть. Простить. Дать ордена». В опалу, крепость и ссылку отправляют пачками. Царь искал врагов даже в своей семье, подозревая в заговоре родного сына Александра и вечными угрозами «посадить»  действительно сделав его заговорщиком.

Семеновцы и преображенцы еще не забыли свои навыки, а здесь образованные дворяне, отучившиеся от страха, почувствовали, что прийти могут за каждым. Возник всеобщий заговор; из ситуации не было гражданского «оранжевого» выхода. 

Альтернатива была такая: произвол, беспредел,  деспотизм – не  функциональный, а припадочный. Или убийство. Цареубийство. Мужеубийство Россия освоила, сыноубийство при Петре – тоже. Теперь дошло до отцеубийства. Александр знал. Мария Федоровна, его мать, знала. Гвардия знала. Иностранные посланники знали (догадывались). В конечном итоге знали все.

И, конечно, знал Он. А Галилеянин не любит убийств, даже в пределах необходимой самообороны.  У Пушкина это очень точно передано: «О стыд! О ужас наших дней! Как звери, вторглись янычары. Падут бесславные удары, погиб увенчанный злодей…» Победителей здесь не было. XIX век – это поздновато для того, чтобы жить по Шекспиру, но без шекспировской благополучной развязки. Павел I предвосхитил Достоевского. Его «надрывы» довели династию и страну до большой беды.

Уродство и невменяемость русской истории стали очевидны всем, даже Турции.  Безжалостный Салтыков-Щедрин осмеял всех царей, кроме Александра II. А для Александра Iон нашел особую главу и имя «Грустилов». Хотя этот меланхолик, мечтатель, искатель смыслов, любимый и либерально воспитанный бабушкин внук,  ученик Лагарпа, мечтавший отказаться от престола и удалиться в швейцарский кантон, наломал очень много дров и оказался на редкость бесплоден в деле российских реформ. Он только вернул екатерининские наработки (обещал же, что все будет «как при бабушке»). Но как «при бабушке» не было уже с 1812 года, даже до войны. «Бабушка», то есть Екатерина II, едва ли призвала бы Аракчеева.

Александр Первый

Итак, что прибавил нам Александр I? Петербургский и Харьковский  университеты; это хорошо (правда, если учесть, чем занимались по приказу «свыше» в этих университетах после 1815 года, то благодарить не захочется.

Крестьян запретили продавать без семьи, но за это трудно похвалить не охотнорядца, не сатрапа, а образованного джентльмена, ученика швейцарца Лагарпа.  Ограничили также и число палок, которыми можно было наказывать крестьянина. Элементы контроля, правда, не предусмотрели. То есть телесные наказания были не запрещены, но смягчены. Кошмар. Александр Iрегламентировал унижение личности, то есть нашел его правомерным и заново разрешил.

Заодно Александру I, всемогущему царю, властелину гигантской страны, принадлежит сомнительная честь учреждения такой формы «душеспасительной» и «страноспасительной» деятельности, как «разговоры на кухне». Хотя бы и в уютной гостиной Зимнего дворца. Тот комитет «общественного спасения», который молодой царь навербовал из образованной дворянской молодежи и препоручил главе «диссидентов» князю Адаму Чарторыйскому, прельстив его обещаниями помочь Польше и дать ей Конституцию (и дал, кстати, но под тяжелой российской рукой), занимался чистым прожектерством на уровне грибоедовского «Шумим, браток, шумим!».

Особенно жалко старосту кружка Чарторыйского. Пока еще он понял и сказал, что царь очень любит свободу, но при одном условии: чтобы его воля выполнялась, но добровольно. Без принуждения. Тогда это будет свобода, и царь дарует ее. А если кто не хочет подчиняться, его принудят, и тогда это будет деспотизм. Сами же свободы не захотели! Теперь вы понимаете, почему Наполеон, пообщавшись с Александром, за глаза в сердцах обозвал его «типичным византийцем».

Александр дал Царству Польскому то, что не дал России: Конституцию, автономию, «местное самоуправление». Но Наполеон обещал реальную свободу: независимость, а не красиво оформленное рабство. Александр искренне хотел быть добрым монархом для Польши и даже терпеть сейм, если свободные поляки его восславят со слезами умиления на глазах. «Невыносимо, когда насильно, а добровольно – невыносимей» (А. Вознесенский).

Поляки выбрали вариант подавления. Свободные люди всегда выбирают путь под конвоем, только бы не стать удостоенными «расконвойки» (поощрение для образцовых заключенных). И ведь именно из-за Польши (так хотелось ему думать) Александр Iпоссорился с Наполеоном! Из-за обещаний Наполеона «восстановить» Польшу. Казалось бы, если ты радеешь за Польшу, то пусть ее «восстанавливают». Не тут-то было! И так во всем.

 Собственно, надежда поляков, падение Наполеона, разочарование и крах всех этих надежд вызвали восстание 1830 года, а его ужасное подавление – новое восстание 1863 года, подавление которого остановило реформы Александра II. Эта цепочка ошибок нравственного характера потянется после пагубной для России победы в войне 1812 года.

А до войны у Александра будет еще один грех, еще один провал: Сперанский; участь его реформаторских начинаний, участь самого реформатора... Михаил Сперанский был человеком дела и долга. Гайдар и Чубайс в одном флаконе. Прекрасный менеджер (потом будет губернатором), вдохновенный реформатор. Считал, что России больше всего подойдет французская административная система. Те реформы, которые он замыслил (начиная, конечно, с освобождения крестьян), – это как раз будущие реформы Александра Освободителя. И даже то, что он не успеет ввести: Дума, представительное правление.

Ничего сделать не дадут. Все пойдет прахом. Начав войну с Наполеоном, ученик Лагарпа, республиканец и законник, начнет усиленно искать шпионов. У него это было в ходу: одни придворные шпионили за другими. И на Сперанского кто-то донес, что он сторонник Наполеона, французская административная система – это ли не доказательство шпионажа в пользу Парижа. Потом у Сталина будет для шпионов даже целая статья: ВАТ (восхваление американской техники).

Да и про вольные разговорчики, что реформы не идут, а царь ничего по этому поводу не делает, тоже передали. Опять-таки Галич прав: «Ах, кивера да ментики, возвышенная речь, доносы и наветики страшнее, чем картечь». Тихого реформатора взяли ночью, не дав проститься с дочерью (даже НКВД часто давало), и увезли черт знает куда, в Нижний, в ссылку, а потом в Пермь. Без суда и следствия, конечно, как положено было в александровском правовом государстве. И там его сживали со свету местные власти. Он писал царю, тот не ответил. Потом, после Парижа, Александр успокоился, расслабился (может быть, устыдился?), вернул Сперанского из ссылки, даже губернатором сделал. Но ни в какие комитеты больше не приглашал. Не было больше комитетов. Эта игрушка царю надоела.

Он любил, на горе России, играть во внешнюю политику. Входя в тогдашнюю «восьмерку», он тоже постарался впутаться во все коалиции и таким образом сделать себе пиар, хотя на выборы ему было идти не надо. Кроме пиара, пользы для России от его походов не было. Сначала Александр зачем-то полез защищать  от Наполеона Пруссию и Австрию (третья и четвертая коалиции). То есть на пару с Австрией был разбит под Аустерлицем (8 тысяч чистых русских потерь), а потом еще и с Пруссией был побит под Эйлау и Фридландом (55 тысяч погибших россиян).

После Тильзитского мира начался медовый месяц с Наполеоном. Александр в очередной раз влюбился в нового героя, и пошли посиделки в разных европейских дворцах, и снова повелись задушевные разговоры о персидско-индийском походе.

А пока царь втащил Россию в континентальную блокаду (на словах – против Англии, а на самом деле – против себя, потому что Англия очень много покупала у России, и без морской торговли нам туго пришлось). «Прогрессист» Наполеон  из-за  своего хобби бороться с Англией остановил морскую торговлю! А Александр хотел вершить судьбы мира, хотя российская судьба от этого только ухудшалась. Но этого было мало. Сначала работая на Францию (и отплясывая под дудочку Бонапарта), потом царь поссорился с ним из-за Польши, раздела мира и прочих пустяков. И поссорился вплоть до войны!

Наполеон

Даже здесь видно его малодушие. Рассказывая всем, что он разорвал Тильзитский мир с «братом Буонапарте» из-за Польши, он не хотел замечать ехидных ухмылок за его спиной: в Европе все знали, что это Наполеон разорвал мир и вторгся в Россию, придя в ярость от известия, что русские втихаря нарушают базу Тильзита – континентальную блокаду. Александр не смог выдержать данной клятвы и продолжал торговать с Англией. По тогдашним понятиям (да, наверное, и по нынешним) это был верх бесчестия. Уж лучше бы он сразу не подписывал этого мира. Тогда хоть позора бы не было.

Говорят, что это был тактический маневр. Вроде сталинского «Пакта о ненападении». Мол, подписав мир в 1807 году, он выиграл время, чтобы подготовить армию, а иначе Наполеон разбил бы русских. Ерунда все это. Наполеон нас все равно разбил. В 1812 году. И Москву взял. Так что пять лет мира не пошли России впрок.

Французов, собственно, разбил мороз. Но Александр принял все на свой счет и решил, что он мессия. Так ему одна сбежавшая от мужа немецкая баронесса, сектантка из мистического религиозного кружка, и сказала. Война 1812 года дала нам чистый негатив, если не считать Бородинскую панораму, мастер-класс в Париже для декабристов и фильм «Гусарская баллада».

Конечно, французам и Наполеону, возомнившему себя Александром Македонским, надо было дать по рукам. Когда воюют на четыре фронта (Англия, Пруссия, Австрия, Россия), это уже маниакал. Но размахивать «дубиной народной войны» было крайне опасно. В России это обоюдоострое оружие. Дав разрешение грабить, убивать, топить в полыньях отступающих французов, а потом еще натравив казаков на мирное французское население (а казаки повели себя как федералы в Чечне, насиловали, пытали, грабили, убивали, серьезно испортив имидж России и укрепив нашу репутацию варваров).

Александр с помощью такой тренировки снова пробудил (успокоенную Екатериной после подавления пугачевщины) традицию Дикого Поля, а она, дав острую редакцию на социалистические подначки в 1905 году, плавно перешла в гражданскую войну (с батькой Махно, другими батьками, зелеными, продотрядами и прочими народными приметами). Надо было остановиться на границе, а не ехать обустраивать Париж.

Но Александр стал совсем «эмигрантом». Венские конгрессы, Священные союзы... Священный союз, так тот был просто кощунством. Прожженный Талейран, канцлер Меттерних и сам царь вообразили себя богоизбранными спасителями мира от революционной скверны (почти что перманентная война с оранжевыми революциями).

Когда же странствующий рыцарь явился в любезное Отечество, он даровал ему мракобесие, обскурантизм, охоту на ведьм, издевательства над университетами (как преподавать математику, если надо толковать треугольник как воплощение Троицы!) и Аракчеева.

Да, конечно, он основал Царскосельский лицей, но окончившие его обнаруживали, что им запрещено учиться в зарубежных университетах, изучать политические науки, а в университетах надо вести благочестивую жизнь и хором петь молитвы.

Народу тоже стало веселее жить: аракчеевские поселения предполагали службу с сельскохозяйственным уклоном, недаром наша армия до сих пор убирает картошку и разводит свиней. (Троцкий, кстати, тоже что-то подобное планировал, в смысле военных поселений.)

Александр пытался доказать, что Кесарь может сотрудничать с Галилеянином, но мало кто из русских царей после Елизаветы был дальше от Бога, чем он. Видно, Иисус был прав: Кесарю надо отдавать кесарево, а Божье – Богу. И не путать.

Пушкин, умница и насмешник, был строже к Александру, чем к Николаю (от Николая он ничего не ожидал). В ссылку поэт угодил, кстати, при Александре. Очень мелкий жест со стороны императора. Вот нелицеприятная характеристика монарха, выданная поэтом и заверенная историей: «Ура! В Россию скачет кочующий деспот»; «Вот бука, бука – русский царь»;  «И людям я права людей по царской милости моей отдам из доброй воли»; «Узнай, народ российский, что знает целый мир: и прусский, и австрийский я сшил себе мундир»; «Меня газетчик прославлял, я пил, и ел, и обещал, и славой не замучен».

А что до российской образованной дворянской молодежи (другая еще не мыслила категориями спасения Отечества, да и такое образование не могла получить), она просто пережила шок. Царь поступил с ней, как с комнатной собачкой: привязал мясо (то есть вольность) на веревочку, дал проглотить и вытащил обратно. Последствия этого трюка предстояло расхлебывать Николаю I во все его царствование и России – на все времена.

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №91, 2006


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое