Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Стиль жизни /Путешествие/приключения

Камчатка. Хроники океанского яхтинга

Камчатка. Хроники океанского яхтинга

Тэги:

— Рому, — кричит второй помощник Лом, — рому команде!

Лом — это я. Ржем. Нам соляру продали, разбавленную водой, — иглы в форсунках залипли. Капитан Соло — гений механики, мы продуваем дизель, выставляем метки на валу. Уже не помочь дизелю — фыркает и глохнет. Стартером крутим. Шиш... О-о-о! Идем под парусами домой. А что, раньше так и ходили: ни тебе электричества, ни тебе обогревателей — китовый жир и солонина. Как говорят, раньше были корабли деревянные, а люди — железные, а теперь корабли железные... Идем на циклон. Я журналист. Но мне не интересно быть в каком-то месте неделю, даже месяц, мне всегда нравилось погружаться, докапываться до сути и истины. Соло — больной, он найдет циклон и прямо в сердце ему вклинивается, врубается! Мне повезло, вахты мои приходились на светлое время суток, оттого мне было не так страшно. Сменился я в тот день и пытался обогреться, но дизель наш встал еще в Никольском: холод собачий и влага были внутри лодки. Я дрожал. Еще на берегу меня прозвали Ломом за ломовитый вид и за то, что я все время ошибался в знании такелажа и частей дизеля. Я сменился в то время, когда сгущались сумерки, и море начинало чернеть, исчезать из видимости за плотной стеной тумана, поднятой ветром водяной пылью, горизонтальным дождем. Мрак окутывал северо-восточную часть Тихого океана. Циклоны приходят сюда из Юго-Восточной Азии: бьются о Сахалин, Курилы, накатывают баллами на восточное побережье Камчатки и уже от мыса Шипунского вкручиваются винтом в Командоры. Разваленные, обессиленные и обезвоженные азиатские вихри заканчивают свой путь на «кладбище циклонов», где-то севернее Алеутской гряды. Верхняя вахта — под открытым небом. Вода просачивается даже под непромокаемый «Иглс»: куртка, штаны, термобелье, жопа — все мокрое и чешется. Скуриваю в три затяга сигарету. Головой ворочаю на триста шестьдесят градусов. Прошлым штормом у нас сорвало ходовые огни и антенну связи. Пялю глаза, выдергиваю из тумана силуэты миражей — огромные корабли давят нас, мы тонем и нет спасения тем, у кого сорваны штормом огни... Тут на самом деле никого на сотни миль. А вот и нет! Вдруг в полукабельтове метрах в ста — кит. Кашалот! Я сразу определил. Наглый. Гора такая, прет напролом, попадись мы ему на пути, боднул бы. Зверь-кит! И я смотрю, он ровненько топает встречным курсом, по ветру идет. И мы с ним разминулись как в море корабли, ха-ха... А мне тогда не до смеха стало: во-первых, кашалот — мерзавец кит. Во-вторых, он же от циклона уходит, удирает нафиг. А мы, значит, на циклон! Уф. Тут мне и стало не по себе. Тогда меня и сменил Соло, пришло его время нести вахту за штурвалом. Я спустился вниз, задвинул брандерщит и стал ежиться, искать глазами, шарить в поисках сухих сигарет. Фукс, третий наш, перекатывается в корме, я ему посоветовал: ляг поперек, тогда не будешь биться головой о борта; он лег, и ему на голову свалился бокс для подводной съемки — это уже когда совсем разгулялось. Я пока раздевался, менял подштанники мокрые на сухие (получилось просто синие на белые — не просыхает белье в мокрой каюте), пока грелся контрабандным вискарем, пока хватал с камбуза куски холодной и мокрой говядины, наверху пришел циклон. Соло скалит вставные зубы — ему циклон будто партнер на ринге, будто несговорчивая любовница, будто ты в многокилометровой пробке на МКАДе и нужно сдержаться, чтобы не раздавить чей-нибудь бампер. И весь этот бред проносится в моей голове. Фукс уже наверху, после того как Соло заорал: наве-е-ерх! Фукс — подвахтенный, ему и страдать, еще он сын капитана Соло, сам бог велел ему! А я трушу в носовой каюте, и катаюсь, как скрученный азиатский ковер, и меня колотит бортами, и от накатываемой волны затаиваю дыхание, и вдруг очень сильно хочу пожить еще немного. И думаю, что хорошо мне: я внутри, Фукс и Соло там. И пусть я трус, но зато внутри. Ох дурак! Ох я дура-ак... Внутри страшнее, внутри безвыходнее — когда штормит и кладет лодку на волну и бьет ей по брюху с такой силой, что дрожит шеститонный киль, и я молюсь за киль, помпу, аккумуляторные батареи, грот-стаксель и еще за капитана Соло... В дневниках я все описываю сухо и содержательно. Я жил на Камчатке уже год: снимал, писал, запоминал, мне нравилось быть свидетелем событий, самому принимать в них участие — ввязываться в истории. Мы сделали лодку, и я уже хотел распрощаться с Соло. Устал я от него. Он вечно матерится на меня, что у меня руки... Мне обидно. Но я все время — месяц, второй — батрачил на Соло. Ему нужен был друг, который не бросил бы в трудную минуту. Минута была трудная — поджимали сроки, лодка должна была везти туристов на Командоры, и я стал рабом на галерах.

Итак, я писал: «Завтра сбрасываем яхту на воду. Море начинается с причала. Или с дока. Лодка — живой организм: она хиреет на берегу, мы ее — и вдоль, и поперек. Вот красил сегодня “необрастайкой” ниже ватерлинии. Весь в краске: нанюхался — хохочу. Камчатка. Туманы ползут по распадкам, ползут змеями и наползают на сопку, где мы с сыном гуляли, а на небе солнце в закате. Снять бы на камеру, но у меня руки черны, лицо в точку — краской накапало. Чего я сюда приехал? Живу. Нескучно. Жрать хочется, а вечером возвращаемся домой, валюсь без задних ног, думаю, от работы кони дохнут, но от работы мои руки грубеют. Вот такое оно, полное погружение — мне все было мало, мне мало неделю, две, месяц командировки, хотелось по полной. Получилось. Мой капитан Соло матерится: реле не работает, стартер на двигателе не крутится — совдеп рулит. Будем покупать японское реле. А через три дня в море. Туристы будут моряками, они будут суроветь на океанском ветру, мы же снисходительно нальем им горячего чаю. Яхта — красотка, сучка эдакая развратная. Дикарка. Ее так зовут — Wild. Она меня достала, она меня вымотала — запрессовывать киль это каково: на “тридцать шесть” ключом, да так, чтобы жилы вздувались, давить, жать. Или топливные баки болгаркой шкурить, или под паёлы бруски вырезать, или ворочать мачты с такелажем. О-о-о-о! Соло — подлец, негодяй, друг мой. Он кэп. Я второй помощник Лом, меня так прозвали, да потому что ни хрена не умею, только кино снимать. Последний раз рубанком работал в школе на трудах».

яхтинг

Капитан Соло четыре часа сидел на вахте — дождь ему в глаза. Я пытаюсь ловить предметы, кухонную утварь и молотки, летающие от шторма и качки по каютам, камбузу и двум гальюнам. Набиваю синяки и шишки. В кают-компании пролился контрабандный виски, перевернулись две канистры с питьевой водой, хлюпаю босыми ледяными пятками по вспученным паёлам. Болезненно вдыхаю алкоголь, вспоминаю, как провожал Соло и Фукса в море: стоял на берегу и считал мелочь в кармане на пиво, но вдруг заскучал и подумал, что буду последним дураком, если не схожу на Командоры и хоть чуть-чуть не стану похожим на настоящих моряков Беринга, которые плавали на деревянных кораблях. Мы с Соло не заморачивались по поводу «плавал», «ходил», а когда Соло кричит: «Ты чего так плохо буратину зашкурил?», мне ясно — это он имеет в виду деревянную штукенцию; на лодке все деревянное — «буратина». Еще можно говорить не «качает», а «шкивает» и т. д. Мы не заморачиваемся, но когда шторм, то Соло орет: «Парус майнаем, майнаем!..» Тут и дураку понятно, что делать. Утром после шторма на выглянувшем солнце мы танцевали джигу на палубе двухмачтовой океанской яхты. Соло бил чечетку, по-еврейски хватал себя за мнимые подтяжки, сын его скалился белозубым ртом. Я снимал. И как бешеный ржал оттого, что тоже испытал это счастье... «Свобода!» — орет Соло, «Воля!» — орет Соло. Она здесь, среди дикого океана, где нет границ и чиновников, загранпаспортов и эха столицы!.. Еще приплыли дельфины. Кто посмел назвать дельфинов свиньями? А ведь так и есть: белобрюхие свиньи — это такие шустрые ребята, которые мчатся за нашей яхтой и перепрыгивают с галса на галс. Я с камерой на носу завалился, свесился и снимаю — прямо под рукой, под объектив выпрыгивают белобрюхие свиньи. «Тьфу, какой дурак дельфинов назвал свиньями?!» — матерится свободолюбивый Соло. И потом мы шли, шли и пришли на Командоры. Жизнь на Командорах я описывал, сидя в теплой кают-компании, заправленный контрабандным японским вискарем.

яхтинг

Я написал: «Из морских дневников: Прибежал на резинке Сосиска, командорский друг капитана Соло. Хрипит: спите-е! Привез аккумуляторы... Лодку качает на волне — стоим на рейде села Никольское, остров Беринга. Яхта — Wild (дикарка). Она меня измочалила, я влюбился в нее. ...Мы шли по направлению “юг — юго-восток” к острову Медный, переход часов пятнадцать. Ночь. Я на верхней вахте, сижу за штурвалом. Дождь все сильнее. Ветер — южак. Сначала лизал меня в лицо, потом как дунул — я промок насквозь, замерз до копчика и ногтей на пальцах ног. Дрожу. Мы на траверзе мыса Монати, вижу темные очертания южной оконечности острова Беринга. Вдруг стихает ветер. Парус обвисает, заполахивается, я уваливаюсь под ветер — но хода уже нет. Зову Соло: майнаем грот-стаксель и геную (генуэзский стаксель). И вдруг за Монати, когда совсем стемнело, как вдарило, как вдарило! Встречный ветер — метров двадцать: взлетаю на волну, падаю; идем на дизеле — тащимся узел-полтора. Тут Соло кричит: “Меняем курс на сто восемьдесят, идем обратно, за Монати прятаться!” Вернулись в Никольское — туристы жестоко страдали морской болезнью, ссадили их. Меня если укачивает, я коньяка глоток — и живу. Так и вернулись в Никольское. Становились на якорь на ощупь, на парусах: протискивались между большим в огнях пароходом и входным рифом, ходили галсами под острыми углами к ветру. “Майнай грот-стаксель, — кричит Соло, — бросай якорь!..” Ну встали, слава богу. Утром приехал на резиновой лодке командорский друг капитана Соло, его зовут Колбаса или Сосиска, горластый мужик, привез воды и хлеба. Сидим в кают-компании, я мясо по-французски нажарил, кормлю экипаж. Сосиска водку не пьет, ведет трезвый образ жизни, у него хозяйство, туристы и свиньи, он теперь пиво пьет. Раскачало, на улице — погода командорская. Сосиска открыл брандерщит, высунул взлохмаченный чуб под дождь, курит и говорит кому-то по телефону: “Все у нас как обычно: морось, южак и туман конский”. Нам залили соляру с водой. Завоздушить дизель в море — это беда, соляра с водой — катастрофа! Сутки мы заводили дизель: прочищали фильтр, сепаратор, насос, расходный бак. Наконец Соло завел дизель. И мы, расслабленные, ржем и материмся, глумимся над простаком Сосиской, принимаем подарки коньяком и салом, думаем о женщинах. Туристы будто мельком прошли: жалкие, сочные по-московски, но сдулись на азиатском циклоне, возопили. А мы им говорим: ваша турфирма — сволочь, в такую ж... вас за ваши же деньги отправила. И ржем. Соло — гений механики, он глушит дизель. Масла залить! Я ему верю. Залил. Заводить, а он не заводится. Еще раз. Нет. Еще... Тут Соло не сдерживается — а он такой квадратный, — сдирает толстовку и в полуголом виде кричит, что этого не может быть! Не може-ет! Я смотрю, а Соло, как леопард — пятнистый, он весь в синяках, и я почувствовал, как устал за прошедшие морские мили и эти ремонтные сутки, и Соло орет мне: “Бери ключ разводной, будем снова заводить!” Туристы мешались, мы их к Сосиске загрузили в резинку, отправили на берег к чертовой матери. И заныриваем в дизель, я рук не чувствую, протрезвел, да и не пьянел, и кручу, кручу вал, а Соло юзит аккумулятором стартер. Так и не завели. Иглы в форсунках залипли, их даже Сосиска в тисках не смог выдернуть. Аккумуляторы мы сохранили, чтобы работал картплоттер, — мы могли бы и по звездам дойти, но погода же... Погода штормовая была, с затянутым серым небом — командорская погода. Пришлось возвращаться домой с заглохшим дизелем, на одних парусах, как Беринг и его команда. Хотелось жить на полную. Хотелось виски, который кончился, и курить. Последние до Камчатки мили мы шли на сухую и злые. Пять лет я служил во флоте. Двухнедельный переход на яхте по Тихому — вся моя служба ничего не стоит по сравнению! Я так приблизил журналистику к жизни, что перестал ощущать границы. Жалуюсь своему дневнику: «Три шторма, порванные паруса, заглохший дизель, лодка принимает воду по тонне в сутки: черпаешь, черпаешь... о жизни думаешь, а черпаешь! Вдруг капитан хрипом орет — лодка лежит на борту, встали лагом к волне — орет: грот порвало! Ну выбегаем, я в кальсонах белых, босиком, держусь за ванты и майнаю парус, майнаю, сука. Потом отходняк ловим. Туристы блевали: им турфирма не объяснила, что в северной части Тихого океана шторма обычное дело. Да и я не знал, здрасте сказать. Один турист все время виски пил, да как волна вдарила в борт, он головой о батарею, кричит: верните деньги! Так я ж не за деньги пошел, а чтобы почувствовать, прочувствовать, чего мне деньги! Солнце утром вышло: немного просушились, туристы списались на берег, говорят, полетим на самолете. Потом был еще шторм, кашалота снова встретили, он трусливо ломился в другую сторону от циклона. Чем больше морская тварь, тем страшнее ей качка, подумалось тогда мне, и подумалось о наших братьях — дельфинах, смельчаках и морских негодяях. И мы перли напролом и порвали, к дьяволу морскому, генуэзский стаксель. Мы еще пятеро суток с порванными парусами втыкались в Авачинский залив. Воду ели...»

яхтинг

 

яхтинг

 

яхтинг

 

яхтинг

 

яхтинг

 

яхтинг


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое