Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Кадры о В.Б. Страницы из книги Софьи Богатыревой

Кадры о В.Б. Страницы из книги Софьи Богатыревой

Тэги:

В журнале «Знамя» (№ 8) публикуются воспоминания критика и история литературы Софьи Богатыревой о Викторе Борисовиче Шкловском.«Медведь» предлагает вам фрагменты этих воспоминаний.

Книга

Папин кабинет в нашей московской квартире, Руновский переулок дом 4, квартира1, год 1937-ой или 38-ой. День. Мамы нет, она на работе, в журнале «Огонек». Я ускользнула от очередной гувернантки  и примостилась на широкой, полукругом изогнутой спинке жесткого кресла у папиного его письменного стола -– когда отец работает, мы часто помещаемся там вдвоем, он на сиденье, я на спинке. Сейчас я в кресле одна, места полно, можно болтать ногами, не опасаясь заехать башмаком в папину спину. Отец, дядя Витяи дядя Володя сбоку от меня  разложили на диване тяжеленную – мне не поднять! – желто-серую книгу и втроем читают ее чуднЫм образом, задом наперед, с конца.Длинное и трудное название  книги откуда-то мне известно – может, сама прочитала, хотя читаю плохо и не люблю, может, прозвучало, сказанное вслух, а скорее, вклеилось в детское воспоминание позднее: этот том, «Стенограммы первого Съезда советских писателей» , 1934-го года издания, видела потом на книжной  полке многие годы,  они сейчас там красуется.

Папа, дядя Витя, дядя Володя не читают и не листают книгу, они ее открыли так, что видны только последние страницы,  список выступавших,  отмечают галочками имена, переговариваясьвполголоса, подсчитывают, сколько тех, отмеченных, и сколько других, оставшихся. И я понимаю, это четкое воспоминание того времени,  что они отмечают тех, кто арестован, кого, как тогда  выражались, посадили. Они смотрят на отмеченные  имена,  снова и снова, сбиваясь, их пересчитывают и -– делают несколько лишних галочек, для того, чтобы…  как я внезапно догадываюсь,чтобы, если их тоже заберут, эта книга не стала свидетельствовать против них самих. Я пугаюсь и стыжусь своей догадки, мне ясно, что замечать  того  не следовало, что это стыдно было видеть и стыдно понять и нельзя о том говорить вслух: им тоже станет стыдно. Я и позднее не посмела признаться отцу, что видела, поняла, помню.

С малых лет мы привыкали знать, что за нами всегда ведется наблюдение,  словно в тюремной камере, где существует для того «глазок».  В большой зоне, которая именовалась Советским Союзом, так называемый «гражданин» всей кожей чувствовал над собой,  за своей спиной, около себя недреманное око опричников 20-ого века. И рано тому научался.

Маяковский

В той же комнате, в те же годы,  пристроившись на той же спинке папиного кресла, слышу, как дядя Володя,самый близкийпапин  друг Владимир Владимирович Тренин-– спустя четыре года  он, совсем молодым, погибнет в ополчении, замечательно одаренный и как говорил о нем мой отец «совершенно прелестный»человек,  занимавшийся творчеством Маяковского, составитель и редактор первого собрания сочинений поэта, произносит раздумчиво: «Что бы сейчас сделал Маяковский?»,  а  Виктор Шкловский мгновенно в ответ:   «Володя? Володя бы застрелился». Я запомнила это из-за странной улыбки, разломившей лицо всегда улыбающегося, но как-то иначе улыбающегося дяди Вити. Его тогдашняя улыбка и сейчас стоит у меня перед глазами. Но теперь я знаю, как ее назвать: «горькая».

Орден                       

Дома торжество: дядя Витя награжден орденом! Отец с удовольствием пересказывает: «Виктору позвонили ранним утром, он рявкнул в трубку «Я сплю», а трубка в ответ: «Тогда я не скажу, каким орденом вас наградили». На этом трубка замолчала, оставив В.Б.мучиться неизвестностью, пока не пришли утренние газеты. Орден оказался не самый высший, «Трудового красного знамени»,  но по тем временам дорогОго стоил:  означалофициальное признание со стороны Советской власти, примирение с ней. С красным знаменем у Виктора Шкловского, в прошлом эсера, потом эмигранта, отношения были далеко не безоблачные.

Событие имело место  5 февраля 1939-го,  аукнулось для меня в конце марта: 19-го  мне минуло семь лет, дома ждали гостей и дядю Витю отец просил прийти «непременно с орденом». Телефонный разговор, случайно услышанный, помню, а орден  не удержался в моей памяти, утонул на фоне гостей и подарков.Запомнился только -– без имени, без лица –мальчик,  который тот орден непременно хотел поближе рассмотреть, потрогать и дядя Витя всё к нему наклонялся, а мальчик спросил про орден «Он боевой?» -– «Нет, трудовой»,-–  ответил, распрямляясь,  дядя Витя. Теперь уж не узнать, подумал ли, отвечая мальчишке, В.Б. о своем боевом ордене, ибо этот, нынешний,  на самом деле был не первым, а вторым: предыдущий, Георгиевский Крест, был получен Виктором Шкловским за храбрость из рук генерала Корнилова еще в 1917-м году. К красному знамени его подвиги того времени отношения не имели.

 Орденоносцев в конце тридцатых было еще немного, встречались они редко, орденам удивлялись, ими гордились. В писательском детском саду, куда меня водили, среди пап попадались такие счастливцы, их сыновья и дочки окружены были нашим завистливым восхищением.   «...В 39-м году, увидав на улице человека с орденом Ленина на груди, мы, мальчишки, бежали за ним толпой, гадая, кого именно из героев, имена которых мы знали наперечёт, посчастливилось нам встретить», -–  вспоминало том времени Бенедикт Сарнов.«Трудовое знамя», конечно,  не  «Орден Ленина», но увидеть запросто вблизи такую диковину, да еще расспросить «живого орденоносца» было для моих гостейважным  событием.

Эвакуация.

6-е июля 1941-го, пятнадцатый день войны. Детей писателей отправляют в эвакуацию. Мой папа мобилизован, где он, мы с мамой не знаем: «ушел на войну»-– эти слова, что раньше   встречались только в сказках и песнях,  звучавших по радио, вошли в нашу жизнь и теперь долго будут со мной. Меня в эвакуацию провожает дядя Витя.Собственно, он провожает свою дочку Варю, она едет в другом вагоне,ближе к паровозу, но и меня тоже. На каждом из ребят приколот бантик – знак «отряда», и соответственно места, где нам положено находиться. У меня -– желтый:младшая группа, какой  у Вари,  теперь неприпомню. Мне ее не видать. Но дядю Витю, так мне сейчас кажется, я вижу всё время, его широкие плечи заслоняют в вагонном окне лицо мамы и хорошо, что заслоняют это ставшее почти незнакомым лицо: такой маму я никогда не видала. Взрослое слово «отчаяние» не приходит мне на ум, но смысл его понятен: в первую ночь в вагоне, на верхней багажной полке, куда меня закинул кто-то из старших ребят и откуда мне самой не сползти, я думаю о смерти. О том, что мне никак нельзя помереть: мама не переживет.

Но это будет еще когда, ночью, а сейчас день или позднее утро и в окно вагона лезут и лезут всё новые бутылки с водой (как она тогда называлась: ситро? лимонад?), которые дядя Витя без устали забрасывает в наше купе. Поезд трогается.

Последнее воспоминание о Москве: мама с помертвевшим «перевернутым» лицом и Виктор Шкловский с бутылкой газированной воды, которую он не успел просунуть  в окно.        

“ZOO”.

Нaвторой год войны в наш двор попала бомба и одна из стен дома, в котором мыжили, рухнула.Никого из нашей семьи в это время в Москве не было — отец на фронте, мамакак-раз перед тем уехала вслед за мной в Чистополь. Возможность вернуться представилась через два года. Мама сразу решила ехать домой, хотя никакого дома у нас с ней вродебы не было. Но оказалось, что дом стоит,хоть без одной стены, зато даже не покосившись. Мы с мамой расчистили  уцелевшую комнату, прихожую, ванную и кухню,вынесли на помойку мусор: куски штукатурки итри ведра  черепков, которые до войны были нашими чашками, тарелками и нашей красивой люстрой. Отмыли пол, протерли стены. Самое удивительное, что в этой половине, нет, в трех четвертях дома, было электричество, когда в полнакала, а когда и в полную силу, и шла из кранов вода, холодная, разумеется – не так плохо по тем временам! Вобщем, жить было можно, и мы стали там жить.Жаль только, что окна пришлось забить фанерой: о стеклах мы тогда и не мечтали. Попастьк нам можно было  с двух сторон: через прихожую, открыв довоенным ключом довоенный замок, или со двора, перебравшись через завалы кирпича, штукатурки и – книг: у разрушенной стены папиного кабинета, где он работал  и где я любила,притулившись за его спиной,прислушиваться к его разговорам с друзьями, в мирное время стояли полки с книгами,библиотека у отца была замечательная.К себе домоймы с мамой, понятное дело, входили  через прихожую,  но  вскоре я обнаружила,  что в развалины можно наведываться как в библиотеку.Десятки томов,развеянные взрывной волной, с оторванными корешками, перепутанными и пропавшими страницами  лежали под битым кирпичом и стеклянной крошкой. Попадались и совсем целые.С них началось мое запойное на всю оставшуюся жизнь чтение.  

Повезло мне не сразу: первая книжка, когдаее удалось откопать и очистить, оказалась взрослой, без картинок, напечатанной мелким слепым шрифтом. Пришлось отправиться за другой — та была без начала и без конца, затотолстая – надолго хватит! -– со множеством иллюстраций, с крупными красивыми буквами. Правда, недоставало обложки и текст начинался не с первой страницы.Я утащила добычу в нашу полутемную комнату, поплотнее прикрыла дверь, чтобы не тянуло холодом, — дни стояли предзимние. Не снимая ветхого пальтишка — в доме было чуть теплее, чем на улице,— включила свет и прочла: «День выдался чудесный: я думаю, кроме России, в сентябре месяце нигде подобных дней не бывает. Тишь стояла такая, что можно было за сто шагов слышать, как белка перепрыгивала по сухой листве, как оторвавшийся сучок сперва слабо цеплялся за другие ветки и падал наконец в мягкую траву — падал навсегда: он уже не шелохнется, пока не истлеет. Воздух, ни теплый, ни свежий, а только пахучий и словно кисленький, чуть-чуть, приятно щипал глаза и щеки... Солнце светило, но так кротко, хоть бы луне». Перевернула несколько страниц, открыла в другом месте. Там была картинка, изображавшая мальчиков на лугу у костра, — от одного вида веселого огня в комнате стало не так холодно. Под рисунком было написано: «Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение... Темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием. Сладко стеснялась грудь, вдыхая тот особенный, томительный и свежий запах — запах русской летней ночи».

Сколько раз потом приходилось мне слышать, что Тургеневские «Записки охотника» -– скучнейшее чтение. Не знаю как кому, но только не для меня в моем детстве.«Чудесный день», «чудесная картина»... Белка, мягкая трава, пахучий воздух, «ни теплый, ни свежий»... Яркий огонь, чистое небо, свежий запах летней ночи... Как волшебно, как неправдоподобно  прекрасно звучали эти слова для ребят военной поры! Сказка, сказка с хорошим концом, да и только! Для нас небо никогда не бывало чистым: оно таило угрозу воздушного налета, виделось в сети аэростатов или в огнях артиллерийских залпов; воздух пах гарью, глаза щипало  дымом, а любой огонь в ночи следовало тщательно прятать, чтобы вражескийсамолет-разведчик не разглядел с высоты наше жилье.

На долгое время том повестей и рассказов Тургенева стал  моим спутником. Конечно, попадались трудные слова: помню, мне не давала покою таинственная «рандЕва» (так я прочла забредшее  из французкого  незнакомое мне тогда слово«рандевУ», в строке«на рандеву она шла в первый раз», а мама , когда я ее о том спросила, не узнала его в моем диком произношениии куда направлялась героиня, так и  осталось загадкой.

Третья книжка не выкапывалась особенно долго — пришлось оттащить несколько почти целых и потому тяжелых кирпичей с налипшими остатками штукатурки, а потом еще рыться в острых осколках стекла — это было опасно и страшно. Зато добыча превзошла все ожидания: на бумажной обложке, покрывшейся узором из мокрых пятен от растаявшего снега,  проступило имя дяди Вити!   Называлась книга«ZОО,или письма не о любви».  Мне шел тринадцатый год,  слово «любовь»  для меня очень много  значило, я залпом проглотила книгу и сама в нее скоропостижно влюбилась.

Книга  была написана во славу любви. Книга была печальная. Книга была жалостливая. Книга читалась как стихи. Начиналась она стихами тогда еще не известного мне Велимира Хлебникова, а продолжалась прозой, похожей на стихи:короткие строки складывались в короткие абзацы, легко перелетали с темы на тему-–  острые, афористичные, парадоксальные и неожиданные, не всегда понятные ,но постоянно открывающие неизвестное. Господи, чего только я не узнала на первых же страницах!

«Придя домой, переодеться, подтянуться – достаточно, чтобы изменить себя».

«Синтаксиса в жизни женщины почти нет.

Мужчину же изменяет его ремесло».

«Искренней обезьяна на ветке, но ветка тоже влияет на психологию».

«Пулеметчик и контрабасист – продолжение своих инструментов.

Подземная железная дорога, подъемные краны и автомобили – протезы человечества».

 «Вещи делают с человеком то, что он из них делает.< …>

Человечество владеет ими, отдельнуй человек – нет».

«Больше всего меняет человека машина»

«Как корова съедает траву, так съедаются литературные темы, вынашиваются и истираются приемы».

 

Как  тут было не обалдеть?Открытие мира, энциклопедия для человека двенадцати лет!

Это было только начало, а потом пошли люди, один другогоувлекательней, чередаих лесом вырастала вокруг: дядя Витя  густо населил созданный им мир. В центре  мироздания помещался он сам, но в новом обличии:не уверенный в себе победитель, каким я его знала, а влюбленный, отвергнутый, потеряный, изгнаный из страны («Бросил страну, что меня вскормила», как сказал бы современный читатель), готовый мертвым лечь в провал мостовой против  Дома искусства  «чтобы исправить дорогу для русских грузовых автомобилей». Окружавшие его в Берлине, оставленные им вРоссии и жившие в его памяти, равно как  и в русской литературе,возникали со страниц книги последовательно и с каждым  складывались у менясложные личные отношения:  они четко делилисьна друзей, учителей и врагов.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое