Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Химические реакции. Рассказы Ирины Сисейкиной

Химические реакции. Рассказы Ирины Сисейкиной

Тэги:

Гемоглобин 

Два апельсина на завтрак.

Журнал «Гала».

Просмотр сводки новостей в Интернете.

Кофе-напалм обжигает внутренности.

Когда-нибудь он прожжет дыру у меня в желудке и, шипя, выльется наружу. Расплываясь влажным черным пятном по белой майке.

Я еду на работу. Он едет на точку.

Я работаю. Он – нет.

Но денег у него больше.

 

Нам нравятся одни и те же вещи.

Нам нравится Атлантический океан, восточный Берлин и воздушные гимнастки. Нам нравится Джордж Оруэлл, Чик Кориа и минимализм. Нам нравится красное полусладкое вино, фильмы Вима Вендерса, Марлон Брандо и игла, мягко, но верно протыкающая вену.

Разница только в одном.

В его игле – героин.

В моей – узкий тоннель, по которому кровь утекает в прозрачный мешочек, резервуар для областной станции переливания крови.

 

Два апельсина.

Недочитанный журнал «Гала».

Просмотр сводки новостей в Интернете.

Давиться, но глотать напалм-кофе. Кофе обжигает изнутри. Солнце обжигает снаружи, норовя спалить сетчатку. Закрываю руками глаза. Отворачиваюсь. Щурюсь.

– Не лобь морщик.

Он садится в машину. Я иду к метро.

Я еду на работу. Он едет на точку.

 

– Ни одна женщина не может сравниться с героином.

– Я не собираюсь конкурировать с героином.

– Ты умная женщина. Но по сравнению с героином…

– Так не спи со мной. Спи с героином.

– Да, я как раз хотел сказать… Я больше не буду спать с тобой. Дело не в тебе. Дело во мне. Ты ведь не хочешь подцепить от меня гепатит?

 

Два апельсина.

Кофе – это не жидкость. Кофе – это огонь. Постепенно занимаются нёбо, горло, желудок…

Новый номер журнала «Гала».

Сводка новостей в Интернете.

На пустом столе – измятые бумажки из поликлиники.

У меня нет гепатита, сифилиса и СПИДа.

Я не наркоман. Я донор.

 

Он уехал на точку.

Второй комплект ключей остался висеть на вешалке.

Он больше не вернется.

Я еду на станцию переливания крови.

Гемоглобин

Фото: jonhy blaze

 

Белая шапочка творит знакомое волшебство.

– Правую руку на стол. Расслабьте руку.

Они так любят безымянный палец.

Медсестры и обручальные кольца любят этот безымянный палец.

– Мы не можем допустить вас до сдачи крови.

Спину и лоб укалывают миллиарды холодных игл.

Это не может быть гепатит. Я же проверялась…

 

Белая шапочка поворачивается ко мне в анфас. Левый глаз у нее зеленый. Правый – коричневый. Удивительно, как это я разглядела ее глаза против солнца.

– Слишком низкий гемоглобин. У вас критические дни?

– Нет.

– Давно были?

– Давно.

– Ну, хорошо. Приходите через месяц. А пока поправляйтесь.

 

Два апельсина.

Я все равно не проснусь. Даже если выпью этот напалм-кофе.

Даже если выпью литр этого напалма.

Напалм не прожигает желудок изнутри. Он взрывается, едва коснувшись его стенок, и извергается вместе с непрожеванными белыми оболочками от долек апельсина.

Я не иду в метро. Не еду на работу. Солнце нещадно бьет сквозь закрытые веки.

Я ложусь спать.  

Два апельсина... остаются нетронутыми вместе с остывающим напалмом-кофе.

 

Хочется уснуть, забравшись в ледяную ванну.

– Раз такое дело, сегодня не приезжай. Сходи к врачу. Вдруг это не только гемоглобин. Вдруг у тебя что-то с желудком?

Белая шапочка щекотно и бодро размазывает по животу холодный гель. Смотрит в компьютер. Читает на экране только ей понятные метаморфозы.

– У вас все в порядке с желудком. Подождите.

Гель холодит кожу вокруг пупка.

– У вас в принципе все в порядке… Сейчас еще посмотрим... Просто вы беременны… – Она медлит, вглядываясь в черно-белые облака на дисплее… – Беременны… близнецами.

 

Два апельсина.

Журнал «Гала».

Сводка новостей в Интернете.

Чай с молоком.

Снег мягко ложится на еловые лапы. 

 

Героин 

Я люблю свою жену.

Я люблю ее всю жизнь, начиная с семнадцати лет, ровно с того момента, как впервые увидел ее на сентябрьской линейке среди прочих студенток филосфака МГУ, и за эти пятнадцать лет она совсем не изменилась – так и осталась растерянной девочкой в потрепанных джинсах.

Она лучше меня, и за это я ее постоянно наказываю.

Во мне изначально была какая-то конструктивная ошибка. Меня не интересовали ни спорт, ни карьера, ни музыка, меня интересовало саморазрушение. В седьмом классе я резал вены. На руке остались поперечные белые шрамы, которых я не стесняюсь. В девятом я наглотался таблеток и чуть не умер – матушка с разболевшейся головой пришла пораньше с работы и обнаружила меня, лежащим на полу без сознания, скорая успела меня спасти, а я проклинал за это врачей. На первом курсе университета я отправился на баррикады в надежде, что и меня задавят  танками. Повезло.

Я не могу без содрогания смотреть на этот мир трезвыми глазами. Я ненавижу Москву, ненавижу Питер, ненавижу этот безжалостный северный климат, ветра, грязь, мусор под ногами в любое время года. Иногда мне кажется – родись я в Израиле, я легче переносил бы жизнь, там пальмы, море, песок, тут же – темень, холод, черная ночь, угрюмые лица, и все, к чему прикасается эта страна, этот город, становится уродливым. Я ненавижу людей, не различая национальностей. Я ненавижу русских за угрюмость и хамство, кавказцев – за небритые перекошенные черные рожи, китайцев – за неопрятность и птичий, громкий, режущий по перепонкам язык. Я ненавижу это вонючее метро, ненавижу эти замызганные смердящие машины, это стальное небо, этот загаженный воздух, эти уродливые здания новой Москвы, уродливые здания старой Москвы, – и если бы я не стал наркодилером, я стал бы террористом-смертником, я постарался бы разрушить все вокруг себя, на многие километры вокруг, уничтожить все это уродство, оставить только выжженную землю…

Но я люблю свою жену – и поэтому у меня никак не получается умирать.

Вид у меня не слишком располагающий к общению, поэтому я то и дело оказываюсь в обезьянниках, огребаю по щам или отключаюсь в самых неподходящих для этого местах. Она неизменно приезжает меня спасать и неизменно повторяет, что это в последний раз.

Врет, конечно.

Будет спасать меня, пока не сдохну. А рано или поздно я сдохну.

Даже самое страшное, самое жуткое похмелье не может сравниться с героиновыми отходняками – я каждый раз умираю, и огромная зубастая ящерица прыгает мне на грудь, выгрызает сердце, печень, выдирает легкие, с хрустом размалывает кости, и это тянется так долго, так бесконечно долго, что мне кажется, что я уже умер и попал в христианский ад. Я не знаю, зачем я снова иду за дозой – в героине нет глубины, нет радости, нет света. Лишь временное облегчение боли. Я  заранее знаю, чем это кончится – очередным отходняком, путешествием в ад, ночью боли, крови и огня. И все же я иду за дозой – она дает мне возможность полюбить этот мир, помириться с ним, хотя бы на несколько часов.

Во мне изначально что-то было конструктивно не так. Я – ошибка создателя.

Я люблю свою жену, но зачем, скажите, зачем меня тянет ко всем этим омерзительным шлюхам, к этим вульгарным коровам – эти бляди так любят негодяев, так любят этот налет легкой брутальности, что буквально сами лезут ко мне в постель, мне на конец. А я не могу отказаться. Моя жена говорила мне: «Любовь нельзя ни на что менять», я менял свою любовь на все подряд – я говорил, что готов отдать за нее жизнь, а сам не мог отказаться от иглы, я долбился даже при ее родственниках, и меня находили обоссавшимся, в отключке, в ванной, ломали двери, вызывали скорую, откачивали… я менял ее на этих одноразовых, потных баб, мне так хотелось присунуть им прямо на месте – в машине, в сортире клуба, в кустах, а потом вышвырнуть их вон из своей жизни, и забыть через минуту, и вернуться к своей жене, и жить с ней в мире и согласии до тех пор, пока моя дырявая программа снова не даст сбой. Я менял этого ангела на собственную похоть, на собственную гордость, на собственные дурные привычки и на собственный комфорт, а она меня прощала, хотя каждый раз говорила, что это в последний.

И я, наконец, довыебывался.

Я подхватил гепатит.

героин

Не через шприц, а  от чистенькой на вид девочки, которую я походя трахнул в каком-то затрапезном клубе. И лучшее, что я мог после этого сделать для своей жены, – бросить ее. Уйти от нее – тихо, без объяснений, без предупреждения. Просто собрать вещи и исчезнуть. Вопрос в том, чтобы найти силы заставить себя это сделать.

Я оставил ей все, что у меня было, за исключением машины.

Она все равно не умеет водить.

Мы купили квартиру, когда я удачно продал центральной аптеке огромную партию просроченных лекарств. Мы купили машину после того, как я украл килограмм кокаина. Мы смогли отложить немного денег – тысяч двадцать евро – после того, как я удачно провез в Москву один запрещенный груз из Клайпеды. Моя жена, мой ангел, заслуженный донор, безотказная, добрая девочка, сидела с утра до ночи за компьютером и верстала полосы для журнала "Гала", и чтобы заработать на эту чертову квартиру, ей пришлось бы сидеть так еще двести лет, ну хорошо, сто семьдесят, если брать подработки. Моя нежная, красивая девочка со своими идеалами, совестью и прочей чепухой в своей хорошенькой головке наотрез отказывалась понимать истинные законы этого мира – побеждает сильнейший, самый наглый, самый бессовестный, законов нет – их придумали те мрази, которые дорвались до власти, чтобы сдерживать в узде массы, а гуманизм – тупиковая ветвь развития.

Я пытался быть нормальным человеком, ходить на работу, не нарушать законов – и я не смог.

В общем, я собрал вещи и поехал куда глаза глядят.

Я даже пока не решил, где буду жить первое время. Я вяло тащился по вечернему городу, матеря пробки, дебилов-водителей, шахидов на их развалюхах, норовящих влезть перед самым носом, безмозглых дамочек на разноцветных крошечных автомобильчиках, старух, очертя голову кидающихся под колеса наперекор красным светофорам, а больше всего – мамаш с детьми или с колясками, которые важно выкатывались на переходы и, переваливаясь жирными боками, шествовали, даже не глядя в сторону летящих на них авто. Чертовы дуры, думал я. Нахера было рожать этих выблядков, если вам даже в голову не приходит взять их за руку. Дети весело выбегали под машины, и я в очередной раз еле успевал тормозить, с визгом останавливался аккурат перед зеброй, и следующая толстобокая «она же мать!», словно огромный колобок, степенно катилась к другой стороне улицы. Я был бы не прочь раздавить парочку таких дур. Чтобы на асфальте осталось огромное красное пятно с кусками жира. Чтобы это стало уроком остальным дурам. О чем я шепчу – до них никогда ничего не доходит. Пробка тянулась медленно, дергано, и, сдав на полтора метра вперед, я снова замер на пешеходном переходе, когда очередная неопрятная мамаша с визгливым ребенком вдруг выкрикнула мне: "Здесь люди ходят!», и я выдохнул в ее сторону дым и ответил: «Это ты что ли – люди?», так, что он возмущения она смешно подскочила и в ответ ударила кулаком по капоту, но вскользь, поток вдруг тронулся и бодро покатил в сторону Ленинского, и я умиротворенно, довольно нажал на газ, представив, как я давлю этих жирных, неряшливых баб с непромытыми волосами, в дешевых турецких синтетических шмотках, с бесстыже яркой косметикой на лице, которая делает их еще уродливее. Поток поехал быстрей. Вот и ладушки.

Вот только ту тощую дуреху я давить не хотел. Она метнулась мне под колеса, выскочив из-за припаркованного на правой полосе грузовика, чего я никак не мог предвидеть. Я вдавил правую ногу в пол, завизжали тормоза, но я не успевал – дуреха уже замерла посреди дороги. В ступню ощутимо застучала АБС, и тормозя, машина продолжала ехать, но мне некуда было сворачивать – справа передо мной стояла она, слева была двойная сплошная и шел плотный встречный поток. Откуда-то пришло воспоминание о том, что с утра я изрядно наглотался «Хеннеси» – пизда мне, если я ее собью, посадят как миленького за ДТП, сбитого пешехода и вождение в пьяном виде. Пьяный я вожу еще мягче, еще аккуратнее, но теперь, когда эта нескладная дуреха уже выскочила мне под колеса, кому ж ты это докажешь? Я не превышал скорости, я не видел знака «Пешеходный переход» из-за припаркованного идиотского грузовика, который раскорячился на всю правую полосу, и такое могло случиться с любым водителем – но почему же, по подлой случайности, случилось – почти случилось – сейчас и именно со мной? Все это пронеслось у меня в голове в какие-то считанные сотые доли секунды, пока машина неумолимо приближалась к зебре, на которой стояла перепуганная, тощая и сутулая девка, и ей даже в голову не приходило отпрыгнуть назад и спасти свою жизнь, свои кости, свое тело.

И тут я вспомнил, что утром я ушел от Полины.

И резко вывернул руль влево, на встречную.


 

Серотонин

– Руку давайте, – говорит медсестра, не глядя на меня. – Для кого сдаете?

– А что, – говорю я, – можно для кого-то конкретного? 

В отделении пахнет спиртом. Я тут впервые, местных порядков не знаю. 

– Можно, – говорит она.

– А кого порекомендуете? – говорю я.

– Да кого хотите, – говорит она. – Ну, сдайте для парашютиста из третьей палаты.

– А он после этого выживет? – спрашиваю я.

И она, смешно вздернув белой шапочкой, снова не глядя на меня, уставившись в монитор и выводя левой рукой какие-то каракули, бесцветным тоном говорит:

– Выживет. 

Тягучая, темная, густая кровь – моя кровь – ползет по прозрачной трубочке и стекает в пластиковый мешок, и это действо мне кажется очаровательным, практически прекрасным. Кровь для незнакомого парашютиста. Не знаю уж, что там с ним случилось, но теперь – слышишь меня, брат парашютист? – моя кровь будет течь в твоих венах, – я повторяю это про себя и расплываюсь в глупой ухмылке. Мы с тобой одной крови.

– Первая кровоотдача? – спрашивает медсестра. – Вас в базе нет.

– Первая, – отвечаю я.

– Нормально себя чувствуете? – говорит она.

– Лучше не бывает, – отвечаю я, ощущая, как тело становится легким и невесомым, словно те четыреста пятьдесят граммов моей крови сумели сломать законы гравитации, и теперь я парю в воздухе, прямо над дурацким синим диванчиком, где донорам полагается лежать с задранными вверх ногами.

– Точно нормально? – медсестра склоняется надо мной, и я, наконец, вижу ее глаза – они разные. Один зеленый, другой карий. Смешно. И тут она вдруг переходит на ты. – У тебя вид бледный, герой.

Она мягко достает толстую иглу из моей вены и уносит мешочек с моей кровью, которая теперь достанется неизвестному парню из третьей палаты. Я улыбаюсь – почему-то эта мысль мне приятна. Мы с тобой одной крови, летун. Мы теперь с тобой одной крови.

– Полежи пока, не вставай, – говорит она через плечо.

Я лежу и пялюсь в телевизор, наблюдаю какой-то очередной дебильный сериал с криками, истериками и плохой актерской игрой.  От их криков мне становится муторно, тело внезапно тяжелеет, и я, не успев осознать, что организм перестал меня слушаться, мягко уплываю в небытие. Где моя разноглазая белая шапочка?

– Герой, просыпайся, – говорит она, сует под нос ватку, пропитанную нашатырем, и треплет меня по голове. У нее ласковые руки, и от нее пахнет не лекарствами, а домашним уютом. – Что снилось-то?

– Дикий разнузданный секс, – отвечаю я. – С тобой.

– Вставай давай, – смеется она, и в ее разных глазах пляшут черти. – Герой ты мой героический.

Я не герой. Я самый обычный. Родился – учился – докатился. У меня обычная работа – с 9 до 6, разъезды, иногда командировки. У меня обычные увлечения – качалка, рыбалка, баня и дача. У меня обычная внешность, да и одежда – обычнее некуда, джинсы, ветровка, кроссовки, ничего выдающегося.

– Обычные сюда не приходят, – говорит она. – Все доноры – герои.

Я встаю, и оказывается, что она выше меня на полголовы. Я слегка покачиваюсь, меня неожиданно тянет назад, и я хватаюсь одной рукой за столик, а второй  – за ее плечо. 

– Во сколько тебя встретить после работы? – заплетающимся языком говорю я, и это повергает ее в хохот.

– Не знаю, – говорит она, уворачивается от моих рук, чирикает что-то левой рукой на бумажке и протягивает мне. Я все еще держусь за столик, и ее каракули расплываются у меня перед глазами. Рядом с номером телефона она нарисовала цветочек.

Я опять довольно ухмыляюсь.

Я определенно ей нравлюсь.

Пошатываясь, я ухожу по коридору и слышу ее голос:

– Эй, герой! Возвращайся к пяти – мне еще ребенка из садика забирать. Это недалеко.

– Сколько лет ребенку? – спрашиваю я.

– Три, – говорит она.

– Мальчик? – говорю я.

– Мальчик, – говорит она.

– Мы договоримся, – говорю я. И машу ей рукой, как будто знаю ее сто лет, хотя в действительности я даже не знаю, как ее зовут. Смотрю в бумажку с телефоном – там только корявые цифры и цветочек.

«Меня зовут Сергей», – пишу я ей СМС. «Я знаю», – отвечает она. Еще бы, она видела мой паспорт. «В пять вернусь», – пишу я. «Я знаю», – снова отвечает она.

Очень содержательная переписка.

Я перечитываю СМСки и улыбаюсь самой довольной из своих ухмылок. Похоже, донорство как-то влияет на выработку серотонина.

Я не знаю, зачем я вдруг пошел с утра сдавать кровь.

Просто так.

Захотелось, и все тут. 

Тело снова становится невесомым и легким, и кажется, я перемещаюсь над землей, даже не касаясь ногами ее поверхности. У меня выходной, так что я отправляюсь гулять куда глаза глядят, до пяти еще уйма времени. Я успеваю пройти пешком по проспекту Мира, по Садовому, вдоль Красной Пресни, зачем-то сходить в зоопарк, пообедать, купить пацану в «Детском мире» машинку, полюбоваться на новенькие «Опели» в салоне и вернуться пешком к больнице.

В пять моя карезеленоглазая дылда, моя долговязая фея выпархивает из отделения, и я встречаю ее с коробкой из «Детского мира» и с пакетиком M&Ms.

– Отдай, – говорит она про M&Ms.

– Рассказывай, – говорю я.

– Сына зовут Петей, – жуя, говорят она. – Я мать-одиночка, живу тут рядом, заканчиваю мединститут.

– А тебя как зовут? – говорю я.

– Кристина, – говорит она.

Я улыбаюсь.

– Что не так? – говорит она.

– Все так, – отвечаю я. – Пока что мне все нравится.

– Теперь ты рассказывай, – говорит она.

– А что рассказывать? Ты видела анкету и паспорт, – я жму плечами. – СПИДа и сифилиса у меня нет. Ориентация традиционная. Образование высшее. Жму сто тридцать от груди. Шестой год строю дачу.

Она смеется. Я рассказываю ей про семью – маму, бабушку и кота, и почему-то думаю, что она наверняка понравится маме и бабушке, не говоря уж о коте. Мне с ней легко. Не нужно стараться производить на нее впечатление. Она видит меня насквозь своим наметанным медсестринским глазом, но это как раз существенно облегчает общение – не нужно корчить из себя крутого. «Только не отпугни меня, милая, – повторяю я про себя. – Только не вздумай спороть какую-нибудь глупость про замужество, про своих бывших, про тряпки или про, не дай бог, похудение. Пока что ты мне нравишься. Пусть оно не кончается». Но все хорошо, моя каланча увлеченно описывает мне процесс переливания крови.

серотонин

Фото: g ferraro

Молодец. Умница.

Пацан с разбегу врезается мне в бедро, смотрит на меня снизу вверх зелеными наглыми глазенками и спрашивает:

– Это мне? Дай пасмайеть?

– Старших надо на вы, Петя, – говорит Кристина.

– Хаасо, – говорит пацан. – Я потом на вы. Дай пасмайеть? – И, не дожидаясь разрешения, выхватывает у меня пакет с машинкой.

– Дома поиграешь, – говорит Кристина.

– Хаасо, – говорит пацан. – А сейтяс – пасмайеть.

И прячется с пакетом у нее за спиной,  а потом хитро выглядывает и начинает хихикать. Мы степенно переходим дорогу – ни дать ни взять семейство.

– Черт, – говорит Кристина. – Сапожки резиновые в садике забыла. Стойте тут, я сейчас.

Мы с пацаном остаемся стоять на дорожке, а она бежит назад, неуклюже размахивая руками. Она бежит к тому же переходу, который мы только что пересекли втроем, но внезапно я каким-то шестым чувством, затылком, мозжечком ощущаю что-то не то, слышу омерзительный визг тормозов, оборачиваюсь и лишь вижу, как моя разноглазая принцесса, выскочив на пешеходный переход из-за грузовика, застывает, а потом взмахивает руками и медленно оседает на асфальт, а затем слышу характерный оглушительный металлический «бдоц», крик, и еще один «бдоц», и еще, и еще…  Еще не понимая, что я делаю, я закрываю пацану рукой глаза и подхватываю его под мышки.

– Не смотри, – говорю я ему в ухо, спрятанное под вязаной шапочкой.

– Пасиму? – говорит он.

– Па касину, – зажмурившись, отвечаю я. Я держу пацана в железных объятиях, сжав так крепко, что он не может ни пискнуть, ни пошевельнуться, и через пару секунд вдруг ловлю себя на мысли о том, что ему, верно, трудно дышать, и ослабляю хватку. Пацан елозит у меня на руках, пыхтит и наконец, спрашивает:

– А де мама?

И тут я слышу стальной, до сих пор не знакомый мне голос Кристины:

– Стоять! Стоять, я сказала! Пропустите меня, я врач! – и наконец разлепляю глаза, а затем медленно убираю руку с Петькиных глаз.

– Де мама? – хлопая глазенками, спрашивает он.

Я улыбаюсь и отвечаю:

– Мама спасает мир.

Пацан деловито выкарабкивается у меня из рук и снова хватает пакет с машинкой.

– А пока не видит, дас пасмайеть?

– Ну ладно, – говорю я. – Ты только маме не говори. Тссс!

– Тссс! – повторяет он.

И я сажусь на лавочку и распечатываю машинку. И мы с пацаном увлеченно катаем машинку по лавке, пока живая и невредимая Кристина там, на дороге, спасает чью-то жизнь.  И мне кажется это самым естественным занятием на свете.

 

Адреналин

Он летел к земле со скоростью сто девяносто пять километров в час. Тело со  свирепым свистом рассекало ледяной воздух. До столкновения с землей оставалось не больше двадцати секунд.

Еще какой-то час назад он травил анекдоты в буфете, и худенькая синеглазая девочка, проходя мимо, нагнулась, поцеловала его в висок и молча сунула ему в руки огромный пластиковый стакан с горячим чаем, что оказалось вполне кстати – все-таки на открытом пространстве осенний холодок был ощутим. Полчаса назад он, весело матерясь, забирался в маленький самолетик АН-28, который должен был поднять его и еще пару десятков таких же, как и он, спортсменов, упакованных в термобелье и комбинезоны,  со шлемами в руках и с маленькими ранцами на спине, на четыре тысячи метров. Пятнадцать минут назад он проснулся в салоне, понял, что самолет все еще набирает высоту, медленно, неохотно ползет вверх, и опять закрыл глаза, отметив про себя, что пора бы начать высыпаться, тут же вспомнил, что это невозможно, когда на носу выставка. Минуту назад он шагнул за обрез, как делал и сотни раз до этого, даже не заметив разницы между своим обычным состоянием и свободным падением, отработал фигуры с командой, остался доволен прыжком – не то чтобы все прошло идеально, но очень даже на уровне, а потом вытянул тело в струнку и спикировал прочь от группы – тело всегда его слушалось, невысокий, крепкий, ладный, он с восьмого класса увлекся айкидо – и неизменно побеждал в спаррингах, с семнадцати лет он отправился осваивать склоны – и под аханье толпы делал восхитительные пируэты на горных лыжах, а теперь довольно технично крутился в воздухе… Он с мгновение полюбовался с высоты осенней планетой, нащупал за спиной кожаный мячик, выдернул его и выбросил в поток. Ядовито-зеленый куполок с оранжевыми полосками резво выскочил из камеры – и вдруг, словно огромная волна швырнула плашмя его тело, его всегда послушное гибкое тело, завалила набок и начала яростно вращать.

Небо – это нечеловеческая сила. Оно принимает тебя целиком, ласково купает в молочных облаках, показывает удивительные картины мира – летишь ли ты над равнинами, над морем, над скалами или над горами, каждый раз, глядя на землю с высоты, ты задыхаешься от восторга и думаешь, – спасибо, спасибо, что у меня есть это, что я успел это пережить, успел это увидеть, – и нет ничего, что отделяло бы тебя от неба, только ты и воздух, ты и облака, ты и поток.

А с нечеловеческими силами не шутят.

Нельзя выходить в небо так, как заходишь в трамвай, нельзя ходить в горы так, как ходишь в магазин за хлебом, непознанные, загадочные великанские сущности до поры до времени добры к тебе, хранят тебя, принимают и берегут – ровно до тех пор, пока ты – их гость, пока ты приходишь к ним с благодарностью и почтением, но как только ты вдруг забылся, как только в голову вдруг закралось ложное убеждение, что теперь-то ты тут – единственный хозяин, что ты видел все, все познал и бояться тебе нечего, эти гигантские силы мигом становятся враждебными – и стирают тебя в порошок. Он сам говорил это неделю назад, взявшись учить худенькую, молчаливую синеглазую девочку, которая, как тень, повсюду следовала за ним по аэродрому. Он почему-то решил, что его восемьсот прыжков против ее ста пятидесяти в глазах неба имеют какой-то вес.

– Ну чего ты боишься, а? – спрашивал он. – Что ж ты вся на выходе сжимаешься, как камень, – выходить надо расслабленно, прыгать вниз головой, как в воду, ничего не боясь. Улыбайся – человек, который улыбается, не может быть напряженным. Чего ты боишься? Что основной не откроется? Есть запасной. Что запасной тоже не откроется? Ну, знаешь, случаев двойных отказов – один на миллион. Не ссы, – смеясь, говорил он. – Кто ссыт, тот гибнет. И повторяй, как мантру: «Улыбнуться, прогнуться, расслабиться».

Синеглазая девочка смущенно улыбалась, молчала, отводила глаза, усердно ползала по полу, укладывая свой парашют, аккуратно разглаживала материал, старательно налистывая складки, приносила ему чай, кофе, сделанные наспех бутерброды, и даже пару раз на его собственной машине отвозила его домой, когда он зачем-то напивался в воскресенье на аэродроме.

Сорок минут назад он наспех засунул купол в ранец, накинул систему и неспешно пошел к старту. Синеглазая девочка поцеловала его в щеку и сказала, что вечером ожидается вечеринка по поводу закрытия сезона. Он дернул плечом, ухмыльнулся – чего он не видел на этих пьянках, поехали лучше вечером по домам – здоровее будем, и синеглазая девочка вдруг перестала улыбаться, отвернулась и уставилась в стену, но он не заметил, развернулся и, щурясь, посмотрел на колдун, на низкие облака и на поле. Хорошо прыгать осенью. Наверху тепло. Он расслабленно, с кошачьей грацией потянулся, поддернул ножные обхваты и полез в самолет. Промелькнула мысль проверить прибор, но он безмятежно отпустил ее. Восемьсот прыжков. Вся жизнь. Что с ним может случиться?

А теперь нечеловеческая воронка засасывала его зелено-оранжевый купол. Его тело все быстрее раскручивалось вокруг парашюта, летело параллельно горизонту, и казалось, что с каждым витком центробежная сила все яростнее сплющивает его органы, что еще секунда – он не сможет даже шевельнуть рукой, не то чтобы дотянуться до этой проклятой подушки отцепки, чтобы закрутившийся парашют, наконец, ушел.

Но он смог.

Он выдрал подушку – и моментально провалился вниз. Вращение остановилось, свист ветра в ушах снова начал нарастать, но к этому свисту добавилось странное хлопанье. Он закинул голову и увидел, что злополучный купол ушел не до конца, остался прицепленным к одному плечу и трепыхался над головой, как флаг, стабилизировав, но не замедлив падение.

– Чертова тряпка! – невнятно выругался он под шлемом, все еще не успев испугаться. Мельком глянул на высотник – девятьсот метров – и обеими руками стал яростно отдирать заклинивший свободный конец. 

Как быстро, казалось теперь ему, он приближался к земле, и каким медленным был этот прыжок – четыре тысячи – выход – стабилизация – фигура, поворот, фигура, поворот – три пятьсот – еще поворот, захват, фигура – три – еще поворот, захват, фигура – две восемьсот – еще несколько раз – две пятьсот – еще – две – еще, еще, еще, еще – как громко свистит этот воздух, разрезаемый его собственным телом – полторы, он скомандовал группе «Конец работы», развернулся и полетел в сторону речки, а первый спортсмен дал отмашку, выкинул медузу основного, и его стремительно уволокло вверх, хотя на самом деле он просто перестал падать.

И теперь земля приближалась с бешеной скоростью, ледяной воздух пронизывал его тело, оглушительно свистело в ушах, а он продолжал дергать заклинивший конец. Восемьсот. Семьсот. Шестьсот. Пятьсот. Конец не уходил. Стрелка высотника вошла в красную зону. Времени на раздумья больше не было, пора дергать запаску, уже неважно, что там трепыхается над головой, на такой высоте спасут только еще одни тряпки, остается лишь надеяться, что два купола не спутаются, и он скользнул левой рукой по груди, вниз, нащупал кольцо и рванул… Он даже не успел ощутить этот холодный, склизкий ужас, он лишь отрапортовал сам себе – кольцо запаски не поддается, не выдирается из кармана, кольцо запаски насмерть засело в кармане.

Двойной отказ.

Тот самый – один на миллион.

Без паники, – только и успел подумать он.

Еще оставалась надежда спастись – на трехстах метрах выстрелит страхующий прибор. Четыреста… он снова дернул заклинивший конец, уже не надеясь на то, что удастся его вырвать, бестолковая зелено-оранжевая тряпка по-прежнему флагом всхлипывала над головой, и тут он вдруг явно увидел летящую рядом Алинку…

Алинка умерла три года назад. Они так много пережили вместе – студенческую нищету, общагу, ее аборт. Они вместе прятались от бандитов, когда он открывал свой первый бизнес, вместе отдавали долги, вместе покупали новую квартиру. И когда все несчастья остались позади, когда у него наконец-то пошли дела, когда можно было перестать беспокоиться о деньгах, о куске хлеба, он расслабился и решил, что вот теперь-то начнется нормальная, спокойная и счастливая жизнь. Когда можно позволить себе развлечения, семью, ребенка, путешествия. Они вместе начали прыгать – но Алинке удалось попрыгать лишь год, а дальше… сначала она стала худеть, потом перестала ходить, потом перестала есть, потом перестала дышать. Рак легких в тридцать лет – это такая несправедливая штука.

Он молился за нее каждый день, он вложил все свои деньги в ее лечение, отдавал десятки тысяч долларов бестолковым, бессовестным врачам, которые, вопреки всем законам бизнеса, отказывались давать гарантию на свои работы, он возил ее по сияющим клиникам Германии и Израиля, платил за новые, прогрессивные методики и молился, молился, молился… но она все равно умерла.

адреналин

После смерти Алинки он перестал различать цвета. Мир стал черно-белым и плоским, а он с еще большей злостью взялся за развитие бизнеса, вкладывая заработанные деньги в парашютный спорт, в прыжки, в тренировки, в инструкторов – тысячи, сотни тысяч, и команда – его четверка – худо-бедно начала брать серебро и золото на российских соревнованиях. Зачем ему это все? Он так и не понял. Через восемь месяцев после смерти Алинки он сказал себе – все, хватит, пора начинать с чистого листа, и она, наконец, перестала ему сниться, до этого дня ее образ был таким далеким и смутным, а теперь он четко видел ее лицо, зеленые глаза, пушистые ресницы… Значит, пора?

Не пора, – раздраженно подумал он. Не пора. Черт с ним с кольцом. Сейчас – вот-вот – выстрелит прибор – и белая запаска, как цветок, мгновенно раскроется над головой.

Он несся к земле со скоростью пятьдесят метров в секунду и от души материл укладчика, а заодно и себя самого – не проверил, не проконтролировал, не уложил сам, зачем-то взял этот новый экспериментальный ранец, который еще не прошел тестирование. Нельзя обращаться с небом запанибрата – небо требует почтения и трепета и никогда не прощает ошибок.

Он все еще продолжал дергать свободный конец над правым плечом, когда услышал противный визг в ухе – пищалка сообщала о высоте в двести десять метров, о том, что пора начинать строить заход, и тут он осознал, все еще не успев ощутить ужас ситуации, что прибор тоже не выстрелил, и, соответственно, запасной парашют не выйдет.

Двести… четыре секунды до земли.

Будь ты проклят, укладчик Дениска. Будь ты проклят.

В парашютном спорте время растягивается до невероятности – он точно помнил, как выходил за борт, продвигался по ступеньке к хвосту, держался за рельс в ожидании группы, он точно помнил ощущения своих рук и ступней – холодок стали под пальцами и неудобную подножку, на которой еле помещались ноги, воздушный поток прижимал его к гладкому боку самолетика, он помнил, как, проследив за всеми, отпустил пальцы и ахнул в пустоту, заметив, что щекотка в животе, какая бывает от воздушных ям, давно уже ушла, и спохватился – как бы не стрельнуло в ухо на открытии – нельзя прыгать с насморком, а он опять как маленький ребенок, который уже промочил ноги насквозь и никак не может наиграться – и все это заняло не больше двух секунд – выйти за борт, отпустить рельс, стабилизироваться и начать работу с группой. Он открылся на тысяче метров, и глупая, бездушная тряпка чуть не расплющила его о горизонт, он попытался избавиться от этой хлюпающей тряпки и повис на одном конце, и весь его полет от тысячи метров и до земли займет лишь двадцать секунд. Двадцать секунд – вся жизнь перед глазами. Чертов ранец. Чертов укладчик.

Сто пятьдесят – он уже мог различить раскиданные на земле пожухлые листья, он уже слышал крики на старте – конечно же, его видели, стояли там и кусали губы – ну что, что, где запасной, почему не стреляет?

Увидимся, братва, – обреченно подумал он.

Сто метров – он падал в стороне от старта, чуть ближе к лесу, в распаханную полосу, заваленную листьями.

Пятьдесят.

Тридцать – он пролетел мимо верхушек деревьев.

Двадцать.

Десять. Он сгруппировался, как учили еще в ДОСААФе – ноги вместе, руки обнимают тело, вспомнил, как делать перекаты, чтобы гасить удар, вспомнил, что при таком ударе перекат уже не поможет. Криво улыбнулся.

Пять метров.

Три…

Два…

Один...

Все.

Привет, Алинка.

Глухо хрустнули кости, запах влажной осенней травы окутал его с ног до головы, он сделал полукувырок назад и растянулся на груде листьев, которые зачем-то сбросили в распаханную полосу. Он лежал на спине, с удивлением понимая, что сознание не уходит, а боль от удара еще не успела прийти. Он приподнялся на локтях, снял шлем, заметил, что это получилось слишком легко, и увидел, что шлем треснул пополам.

От старта к нему бежали люди – и впереди всей этой кричащей группы неслась синеглазая тоненькая девочка с перепуганным, бледным лицом, – и ее топот, удары ее ног по земле эхом отдавались во всем его теле – ближе, ближе, она, не останавливаясь, с разбегу рухнула рядом с ним на колени.

– Живой, солнышко мое, живой… – говорила она, наклоняясь к нему и боясь прикоснуться, и ее глаза сияли, как бездонные синие озера под светом заходящего солнца. Он смотрел в ее глаза, улыбался, чувствуя, что он действительно живой, что еще не пора, еще рано, еще исчерпан не весь ресурс, и среди ощущений своего живого тела он вдруг с удивлением почувствовал нарастающую боль переломанных костей.

Синеглазая темноволосая девочка сидела прямо на холодной земле, поджав под себя ноги, склонившись над ним, гладила его по щеке и целовала в висок, пахло гнилыми листьями, травой, мокрой древесиной – и почему-то вдруг потянуло свежим весенним ветром.

И в этот момент вся его жизнь – только не прошлая, а будущая жизнь – пронеслась у него перед глазами, и в этой будущей жизни рядом с ним неизменно шла синеглазая девочка, и в этой жизни были и больница, и костыли, и восстановление, и снова прыжки, прыжки, прыжки – и рекорды России, и рекорды мира, и небо Аризоны, и небо Калифорнии, и горы Испании, и золотые пляжи Крыма, и полеты над Гималаями, – и все, что ждало их впереди, ждало их вдвоем. И где-то совсем далеко он увидел пухлощекую важную малышку с синими глазами, как две капли воды похожую на него самого, рождение которой не даст им разойтись на пятый год брака, он увидел их собственный дом в лесу, он увидел, как он сидит на крыльце и вместе с важной малышкой кормит с рук подбегающих белок.

 – Ништяк, – с блаженной улыбкой сказал он и счастливо отключился. 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое