Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Стиль жизни /Путешествие/приключения

Чубайсом по бездорожью

Чубайсом по бездорожью

Тэги:

Главный режиссер московского театра «Школа современной пьесы» Иосиф Райхельгауз путешествует по миру в компании с Анатолием Чубайсом. Вместо того чтобы расслабиться на Ривьере или острове Маврикий, бывший главный энергетик заставляет режиссера лезть в горы и пересекать пустыни: ушибы, ранения, падения, постоянный риск полететь в пропасть, словом, дикие дела. О том, как это происходит и зачем это надо, Райхельгауз написал целую книгу, отрывок из которой мы даем ниже.

 

Подготовка к экспедиции началась с того, что мне вручили список необходимого личного снаряжения. Надо сказать, что список этот уже начал вызывать некоторую тревогу, потому что помимо знакомых и естественных вещей – майка, рубашка, брюки, фонарь, – вдруг появились такие пункты, как «легкое термобелье для квадроциклов» или «мультиинструмент». Упоминалось еще много незнакомых мне вещей, но особенно меня озадачило, что после пункта «термобелье для рафтинга» в скобках было написано: «выдавалось в прошлом году». В конце этого странного списка было рекомендовано «по всем вопросам обращаться к Александру Давыдову». Я немедленно к нему обратился. Саша Давыдов оказался легким контактным человеком и спортсменом, гонщиком, который блестяще владеет искусством преодолевать самые сложные внедорожные маршруты и противостояние незнакомых людей, будь то таможенники, пограничники или продавец на бухарском рынке, торгующий керамикой ручной работы. Он и был спортивным и административным руководителем грядущей экспедиции.

Мы прилетели в Ташкент ночью, и наш конвой сразу двинулся за город. Конвой, как я узнал, совсем не обязательно должен конвоировать и охранять. Это слово значит движение людей или одинаковых транспортных средств друг за другом через равные расстояния.

 

Я был в экипаже с Чубайсом, за рулем в тот день сидел он, а я водрузился в штурманское кресло. Быстро пролетели освещенные проспекты, улицы и пригороды Ташкента, и совсем скоро наши джипы остались единственным источником и носителем света. Дорога пошла по очень сложной горной местности, и, глядя перед собой, я не понимал, как машина может это пройти. То есть я понимал, что она НЕ может это пройти. Впереди виднелись каменные глыбы, скалы, склон, по которому любой внедорожник должен просто скатиться вниз… Но джипы почему-то шли и шли по почти вертикальному склону, и меня просто вдавливало в кресло. Я окончательно убедился, что если начало пути такое непростое, то впереди нас ждет отнюдь не прогулка… Это чувство усугублялось еще и тем, что после перелета я был очень расслаблен – мы летели спецрейсом «со всеми удобствами» – прекрасный салон, прекрасная компания, замечательная еда, кино на большом плоском экране, в общем, все радости жизни на борту. У меня было чувство, что я уже в раю и лечу в некий дополнительный рай. И тут такой контраст.

 

Прямо в аэропорту замечаешь напряженное недоброжелательное отношение к людям из России. Это проявляется, в основном, у тех, кто наделен хоть какой-то властью – паспортный контроль, таможня. Бесконечно разглядывают, проверяют, тормозят…

А когда наш конвой из семи серебристых спортивных джипов, увешанных «люстрами» и всевозможными прибамбасами, раскрашенных надписями «ТРАНСУЗБЕКИСТАН» колонной двинулся по трассе, буквально через триста метров возникли узбекские гаишники. Впоследствии оказалось, что автоинспекторов в Узбекистане чрезвычайно много: такое ощущение, что население разделилось строго пополам – на автоинспекцию и остальных. Очень долго у Саши Давыдова, который как спортивный руководитель экспедиции шел во главе колонны, проверяли письма, документы, карту маршрута… Наконец, разрешили ехать. Через километр нас снова остановили, и снова Саша предъявил им целый ворох бумаг и разрешений, с которыми автоинспекторы знакомились подробно и придирчиво. Такие остановки ждали нас буквально на каждом посту милиции, но постепенно мы стали замечать, что времени на объяснения с представителями власти Саша Давыдов тратит все меньше и меньше. На очередном посту Саша просто приоткрыл окно, сказал что-то автоинспектору, тот отдал честь, и мы поехали. Чубайс даже связался с ним по рации, чтобы узнать, что все это значило. Саша ответил:

Мы нашли универсальную формулу общения с автоинспекцией.

Какую?

Как только они подходят, мы говорим: «Международная экспедиция, с министром согласовано».

И все.

Правда, через три или четыре дня пути один из местных гаишников все-таки поинтересовался:

– С каким министром?

Саша отреагировал очень быстро:

– С вашим министром.

Самый любопытный из узбекских автоинспекторов оказался этим ответом вполне удовлетворен.

Иосиф Райхельгауз и Анатолий Чубайс

Той ночью мы шли по горам, пересекали под очень острым углом наклона русла горных рек, заваленные каменными глыбами, и, наконец, остановились в первом лагере. Там уже работала группа подготовки: в непроглядной темноте фонариками светились палатки, и было очень красиво. Где-то совсем рядом шумела горная речка. Все, кроме ночного дозорного, быстро разошлись по палаткам и уснули.

Утром я встал очень рано, ощущая при этом, что отлично выспался. Единственное, что меня несколько беспокоило ночью – это громкий храп, который раздавался из соседней палатки. Я даже решился сделать замечание Чубайсу, но не успел, потому что он вышел мне навстречу и сразу же сказал:

– Слушайте, вы так храпели всю ночь!

– Странно, – удивился я, – я только что хотел сказать вам то же самое…

– Да? Значит, это было горное эхо вашего храпа…

 

Мы переехали в другой высокогорный лагерь, и там уже стояли девять квадроциклов и четыре или пять мотоциклов – до сих пор не могу понять, как их туда заволокли. Там были сопки, и если в первом лагере все вокруг казалось красивым, домашним и туристическим, здесь уже с самого начало стало страшновато: пройдешь десять метров, и там пропасть, поедешь в одну сторону – обрыв, поедешь в другую - можешь нарваться на сильный камнепад. Словом, опасности подстерегали со всех сторон. Наш экипаж №1 прибыл в лагерь одним из первых, и мы с Анатолием Борисовичем решили сразу заняться квадроциклами. Впервые я очень подробно облачился во все доспехи - это оказалось невероятно сложно, – и только потом понял, насколько это необходимо! Мне казалось, что это все-таки немножечко маскарад: чтобы было красиво, чтобы быть похожими на настоящих автогонщиков… Ничего подобного!!!! Очень важно правильно надеть подшлемник, шлем, налокотники, наколенники… очень хорошо, что мне нашли сапоги, которые вообще… железные. Ну больше их никак определить нельзя…

Потом, когда меня привезли сильно побитого, Володя Платонов, о котором я чуть ниже скажу самые восторженные и пламенные слова, снял с меня эти сапоги, носки оказались порванными просто в клочья. А сапоги целы. Я так и не смог понять, что же такое надо вытворять ногами, чтобы привести носки в такое состояние… ощущение было, будто кто-то специально рвал их, как газету, на мелкие-мелкие кусочки.

 

Сев на квадроцикл, я взлетел на какой-то пригорок, и увидел, что навстречу движется на мотоцикле Анатолий Борисович Чубайс. В эту секунду я осознал, что столкновение неизбежно, но он каким-то невероятным рывком в сторону меня обошел. А я, вместо того, чтобы выехать на некую плоскость, неожиданно оказался на очень крутом спуске, и понял, что это конец, что сейчас разобьюсь. Я мчался вниз, и видел перед собой большую яму. Точно конец! Хотел затормозить, но по неопытности вместо того, чтобы нажать на тормоз, стал прибавлять газ. И это, как выяснилось, меня спасло. Чубайс потом рассказывал, что был потрясен таким мастерским преодолением препятствий. Тормозить стал бы дилетант, а я, прибавив газу, пролетел над коварной ямой, приземлился на другом пригорке и молодцевато въехал в лагерь, затормозив возле палаток. А внутри было ледяное ощущение ужаса, трагедии, смерти.

 

Ко мне стали подходить ребята и спрашивать, откуда у меня такие замечательные навыки. Я сразу вспомнил историю про Михаила Ромма, который во время съемок фильма запустил в клетку со львом артиста Черкасова. Тот легко погладил его по загривку, все это сняли, и все стали спрашивать Ромма: «Как вы могли?!! Слушайте, это же тренировки, это же должна быть особая психологическая установка!» «Да нет, – ответил Ромм, – просто у этого артиста нет воображения!».

У меня до этого момента тоже не было воображения.

Почти в это же время Анатолий Борисович на мотоцикле лихо преодолевал сложнейшие подъемы и спуски, и я стал с завистью за ним следить. И тут произошло вот что. На гребне подъема, когда Чубайс очень сильно разогнал мотоцикл, я вдруг увидел, почти в замедленной съемке, что мотоцикл его высоко взлетел, и в этот момент, как в космическом корабле, произошло отделение тела Чубайса от мотоцикла. Мотоцикл полетел дальше, а Анатолий Борисович остался на мгновение в воздухе и рухнул на землю.

Иосиф Райхельгауз и Анатолий Чубайс

 

Возникает извечный вопрос «кому это нужно» или «зачем искать себе приключений на одно место?»

Мы все чем-то занимаемся, кто бизнесом, кто культурой, но за нашей суетливой, хотя и полезной деятельностью, теряется изначальный смысл существования на этой земле. «Земле» в данном случае в самом буквальном значении: «земля» как почва, «земля» как грунт, как то самое твердое, отделенное от жидкого и газообразного, на котором ты стоишь. Поэтому, мне кажется, очень правильно оказаться в таких местах, где ты можешь сказать: я стою на планете Земля, я стою на земном шаре. Забегая вперед, скажу, что во время экспедиции мне это удалось.

***

Самое первое мое путешествие - с мамой в роддом. Недавно я поинтересовался, как это было. Оказалось, просто. Мама мыла пол в нашей коммунальной квартире на улице Чижикова, в Одессе. Домыла и пошла меня рожать. Шла больше часа пешком (я-то при этом ехал!). Пришла и родила. Из роддома я уже ехал на трамвае, с мамой и папой. Кажется, что это я уже помню! Меня завернули в ватное одеялко, потому что другого не было. Июнь. Жарко. Душно. 

 

...Старый Новый год в Переделкино у Окуджавы. Снега в том году навалило! Булат Шалвович ждал нас на даче, а я на своих раздолбанных «Жигулях» ждал у Белого дома тогдашнего премьера Егора Гайдара и вице-премьера Анатолия Чубайса. Десять часов, одиннадцать, пятнадцать минут двенадцатого, почти половина… Наконец они выбегают - молодые, азартные, и, как я понимаю, чуть ли не впервые пользующиеся служебной мигалкой, чтобы успеть домчаться в Переделкино до двенадцати. И светофоры все зеленые, и дорога свободна, и я что есть мочи жму на свою жигулевскую железку ... И без двух минут двенадцать мы разливаем шампанское и рассаживаемся за новогодним столом у Булата Шалвовича...

 

...мы едем, едем, то есть летим над Колымой. Колыма оказалась рекой, мощной и бесконечной. Летим низко, чтобы увидеть оленя. Мы не просто летим. Мы охотимся с вертолета. У нас открыта дверь, может быть, в вертолете это называется люк, и к этому люку нужно подойти вплотную, упереться руками в специальные ограничители, чтобы не упасть, и стрелять по обезумевшему, несущемуся по тундре оленю...

 

…летит вертолет, летит самолет… во Фрунзе, тогдашнюю столицу Киргизии. Год 1989. Все меняется, рушится, создается. Рядом в самолете Марина Дружинина, давняя знакомая по ГИТИСу, давний начальник из нашего культурного главка. На высоте десять тысяч метров Марина спрашивает: «Не пора ли вам возглавить ли какой-нибудь солидный московский театр?» А я в ответ: «Давайте откроем новый. Вы – директор, я – главный режиссер. Пригласим самых лучших артистов… Любу Полищук… Альберта Филозова, Алексея Васильевича Петренко…» Самолет заходит на посадку, все более четкими становятся очертания городских кварталов, улиц, скверов и будущего театра «Школа современной пьесы»…

 

…я еду, нет, меня везут на «скорой помощи» из театра Станиславского в больницу где-то в Сокольниках, с сердечным приступом, как потом расскажут врачи, с микроинфарктом. Случилась эта «поездка» после того, как я пришел на работу и на доске объявлений и приказов прочитал: «Режиссера Райхельгауза И.Л. освободить от занимаемой должности в связи с отсутствием московской прописки». С тех пор эта запись украшает мою трудовую книжку. С тех пор, если нужно проехать по Тверской мимо драматического театра Станиславского, я отворачиваюсь и смотрю на другую сторону…

 

…на другую сторону Черного моря, чтобы увидеть Турцию, я пытаюсь переплыть на резиновой лодке, которую с мы с папой сделали из огромной камеры от заднего колеса трактора. На дно я уложил дощечки для прочности и обломанное весло, подобранное на берегу у рыбацких куреней. Еще взял с собой еду, воду и непромокаемый старый плащ на случай ветра и шторма, хотя в плавание я отправлялся в плавках, поскольку погода была теплой, а море тихим. Путешествие начиналось прямо у нашей «дачи» в Черноморке – крохотной комнатки из ракушечника и такой же крохотной фанерной верандочки. Прежде чем выйти в открытое море, нужно проплыть мимо кораблей, стоящих на рейде в порту Иличевск... Вот я миновал на своем судне какой-то сухогруз, прошел по жирным нефтяным пятнам мимо танкера, с какого-то иностранного корабля мне приветливо машут заграничные моряки… А вот и пограничный катер, и оттуда уже совсем неприветливо кричат славные советские пограничники, и как-то сразу я оказываюсь задержанным, и у меня требуют паспорт. А какой у меня паспорт, если, во-первых, я в плавках, а во-вторых, мне 12 лет?

Иосиф Райхельгауз и Анатолий Чубайс

 

...во Франции, в Марселе, я проводил мастер-класс в летней актерской школе, и каждое утро, в 9.45 за мной присылали машину. В один из дней я, как обычно, ждал у входа, но время вышло, а машины не было. Решил было вернуться в номер, но портье сказал, что звонили из театра и просили передать, что сейчас приедут. Вернувшись на улицу, я вначале услышал, а потом увидел мощнейший мотоцикл, лихо, с разворотом, затормозивший у дверей гостиницы. Управляла этим чудом техники моя студентка, не самая сильная актриса, которой я все время делал замечания на занятиях: мало эмоций, мало чувств, нет нерва, скучно... Она протянула шлем, помогла его застегнуть и молча указала на место позади себя. Я сел, и мы полетели. Полетели в самом прямом значении этого слова, выделывая фигуры высшего пилотажа на скоростном шоссе, обгоняя и цепляя моим большим телом ситроены, пежо, фольксвагены и прочие форды. Мне казалось, что в очередную щель между рядами ползущего в утренней пробке транспорта может протиснуться разве что подросток-велосипедист, но наш BMWчудом проскальзывал и, не тормозя перестраиваясь из ряда в ряд, мчался со сверхзвуковой скоростью. Я мысленно простился с родственниками и друзьями, закрыл глаза и сжался, выдохнув весь накопившийся в организме воздух. Так оставалась надежда никого собой не зацепить. Когда минуты через три, которые, как пишут в романах, показались вечностью, мы остановились у театра, моя байкерша сняла шлем и спросила: «Вам не скучно было ехать со мной? Хватило эмоций?»

 

***

…Мы шли по сложнейшему маршруту. Потом говорили, что это «четыре с плюсом». Для сравнения; финал гонки Париж-Даккар – шестая категория сложности. Мы поднялись на высоту 800 м, периодически на разных уровнях возникали пастухи со стадами – как они туда пробираются, я себе не представляю! Саша спрашивал у них, можем ли мы пройти дальше. Старики-пастухи совещались и говорили, что нет, нельзя: «тропинка есть, я могу пройти, ишак может пройти, твой машина не может пройти…»

Но мы упорно пробивали горы.

 

В этот день я окончательно убедился, насколько важна психологическая установка.

Передо мной все время ехал Данила Абызов – мальчик, который с квадроциклом сжился, как с частью своего тела. Он ехал просто, как на трехколесном велосипеде, легко, глазел по сторонам, и я все время недоумевал, как же так?! Я, толстый противный дядька, боюсь повернуть голову вправо или влево, а мальчик едет на этой махине, как ни в чем не бывало!!! К слову сказать, смотреть по сторонам было очень страшно – справа я видел обрыв, и когда туда срывался камушек, становилось понятно, что это не обрыв, а бездна…

 

Я упал. Совсем чуть-чуть, летел всего метра два-три, ударился спиной и почти что на меня приземлился квадроцикл. Лежу на спине и поддерживаю его ногой. 650 килограмм. Подбегает Миша Абызов, который шел за мной, и я понимаю, что сейчас наступит освобождение из этого металлического плена. Вместо этого Миша кричит: «Вася! Скорее сюда! Здесь очень хороший кадр!»

Вася был врачом нашей экспедиции. И по совместительству оператором. Сперва он меня отснял, потом вместе с Мишей они сняли с меня квадроцикл. И стали потихоньку проверять целостность рук и ног. Все оказалось целым.

 

Мы идем дальше вверх. В определенном месте Саша останавливает конвой, поднимает глаза к небу и начинает шевелить губами. «Молится, – подумал я, – значит, дела совсем плохи». Саша переводит взгляд на монитор навигатора, снова смотрит вверх и еще раз на монитор… Оказалось, он сверял данные компьютера с положением спутника в небе – самые точные данные навигатор выдает, когда спутник пролетает непосредственно над местом действия, и Саша тщетно пытался определить, где он находится. Не увидел, наверно, потому что четко и определенно произнес: «Нет, не проходим, нужно возвращаться».

 

Буквально метров через триста падает и выворачивает себе ключицу Саша Чикунов, один из заместителей Чубайса, мастер спорта по каким-то единоборствам – открытый, легкий и, как оказалось, легкоранимый. Еще через десять минут начинается бешеный град, которого я никогда раньше не видел – с неба летели камни. И их удары были ощутимы даже невзирая на нашу космическую амуницию.

Дорога уже чуть-чуть подсохла после града. До лагеря оставалось совсем немного, и тут я увидел солидную рытвину. Решил притормозить, прижал ручку тормоза и в это же время прибавил газ… Дальше – «жизнь моя, иль ты приснилась мне»! Секунды, когда ты быстро-быстро вспоминаешь все, что в этой жизни с тобой случалось.

Подробности мне рассказывали.

Я помнил только то, что увидел пропасть. Что лечу туда на квадроцикле. Похоже, уже в бессознательном состоянии развернул квадроцикл прямо в воздухе и оттолкнулся от него ногами. Подлетев на несколько метров, я бабахнулся об скалу всей своей мощной грудной клеткой, а квадроцикл при этом, продолжая работать, скатывался назад, плавно устремляясь ко дну ущелья.

Моя красивая красно-бело-зеленая рубашка оказалась как будто прострелянной из пулемета – это были следы от острых камней. Первая мысль после «приземления» была про квадроцикл: грохнется он на меня или нет? В какие-то доли секунды я сообразил, что, слава богу, он пролетел мимо. А вторая мысль была такая. Когда я уезжал, Миша Али-Хусейн, режиссер нашего театра и мой товарищ, все время твердил: «Ты уезжаешь, напиши завещание!» Клянусь, что вспомнил Али-Хусейна!!!

Еще я прочувствовал, что медальон с именем и фамилией, который надели мне на шею перед стартом – я тогда недоумевал, зачем? – очень, очень полезная вещь… Через пару лет по нему легко опознали бы мои останки, найденные на дне ущелья…

Потом я повернул голову и глянул вниз. Квадроцикл, скатившийся туда, казался маленьким-маленьким, как крохотная игрушечная модель…

 

Конечно же, весь конвой остановился. Рядом оказались Вася, Миша, Саша, начали меня щупать и о чем-то спрашивать. Кажется, что-то вкололи, причем пытались сделать укол в вену, но я сопротивлялся и говорил, что мне не надо вообще ничего и все нормально. У артистов часто бывает такое – они могут сломать во время спектакля руку или ногу и доиграть его до конца, не подозревая, что их персонаж по всем медицинским показаниям не может нормально двигаться… Говорят, что и у хоккеистов, и у других спортсменов такое бывает. В состоянии предельного напряжения с человеком много что бывает.

Кто-то вовремя вспомнил, что у нас есть контрольное время прибытия в лагерь, и к этому времени обязательно нужно вернуться. Мой квадроцикл достали со дна ущелья - Саша Давыдов и его напарник каким-то хитрым способом спустились и вывезли это четырехколесное чудо, с которым ровным счетом ничего не случилось. Я снова сел в седло, и через десять минут мы въехали в лагерь. Тут я понял, что почти мертв, и рухнул в палатку.

Иосиф Райхельгауз и Анатолий Чубайс

Платонов предельно осторожно снял с меня «доспехи». Я был очень удивлен: было здорово разбито все тело, но ни одно володино движение не причинило мне боли. Потом уже я спросил у Чубайса, как Володе это удается, и Анатолий Борисович объяснил, что Платонов не раз привозил из Чечни тяжелораненых солдат, и кому, как не ему знать, как отзывается каждое прикосновение к прострелянной, раздробленной, растерзанной плоти.

И вот этот суровый полковник абсолютно поразил меня тонким юмором, благороднейшими манерами и великолепным голосом! Он так замечательно пел под гитару Окуджаву, Галича, Визбора, что я начал всерьез уговаривать его выйти на сцену нашего театра.

Пошел дождь, стучал по крыше палатки. Я не очень понимал - это на самом деле, или снится. И еще всю ночь перед глазами стояла картина маленького квадроцикла на дне ущелья. Такой психологический штамп.

Наутро Чубайс рассказал о разговоре с моей женой Мариной. Я ушел спать в палатку, а он остался в машине: за штурманским сиденьем был оборудован деревянный ящик, любовно прозванный «гробиком», выстланный внутри спальниками, а сверху прикрытый выгнутым листом тонкой фанеры. Предназначался он для отдыха в пути, но Чубайсу там так понравилось, что он часто спал в нем и ночью. В ту ночь его разбудил звонок мобильного телефона, как выяснилось моего, потому что я оставил его заряжаться от аккумулятора, хотя шанс оказаться в зоне действия сети был очень невелик. Он посмотрел на аппарат, увидел, что на экране высветилось имя «Марина» и ответил. Марина услышала не мой голос и тут же забеспокоилась:

– Анатолий Борисович, что с Иосифом?

– С ним все нормально, у нас тут дождь сильный идет… Он спит в палатке, это я вот лежу в гробике…

В этот день мы должны были сплавляться по горной реке – это называется рафтинг. Болело все, и в рафтинге, к сожалению, я участвовать не мог, но не раз уколотый, обрызганный заморозкой, постоянно жующий какие-то таблетки, залез в кресло джипа, пристегнувшись всеми возможными ремнями. На водительское место сел номер первый нашего экипажа, тоже еще ощущавший последствия падения с мотоцикла. В описании маршрута переезд из лагеря к месту сплава был обозначен как «легкая горная дорога». Не могу сказать, что я был с этим согласен: местность оказалась сильно пересеченной, приходилось переезжать небольшие горные речки, то и дело попадались неровности и кочки, и даже в прекрасном супермегатехнологичном кресле, умеющем принимать форму тела при любом незначительном повороте, ушибленные ребра и прочие части организма давали о себе знать.

 

Чуть позже мы оказались в прекрасном месте, где река входила в плавное течение. Во дворе на берегу были накрыты столы, нас ждала узбекская еда и зеленый чай. Светило белое солнце пустыни, под навесом было прохладно, и после нескольких напряженных дней все быстро расслабились. Начались неспешные разговоры, в том числе о театре и актерах, и я неожиданно так увлекся, что прочел почти полноценную академическую лекцию по теории режиссуры… К счастью для всех, неумолимый график удержал меня от того, чтобы перейти к практике. Мы отправились в Самарканд.

 

***

Нужно очень точно держать расстояние между машинами в конвое, чтобы не стукнуть впереди идущего при движении вниз по склону и не скатиться назад, когда поднимаешься вверх. При подъеме возникает иллюзия, что двигаться лучше чуть вкось, то есть по более пологой траектории, но в этом и заключается подвох – машина легко может перевернуться. Поэтому подниматься надо на пониженной передаче строго перпендикулярно основанию склона. В общем и целом у меня получилось: всего пару раз не смог удержать машину и откатывался назад, и тогда наши спортивные руководители «вели» меня по рации: «Откат, еще откат… Переключай передачу… Газ! Подъем. Торомози! Стоп!»

 

Песок под шинами мог быть твердым, поросшим верблюжьей колючкой, разветвленные корневища которой скрепляли песчинки в плотный слой грунта, или мягким, рассыпающимся, и тогда разной высоты дюны напоминали песочные часы – легко можно было представить, как песок перетекает через узкие впадины между ними, уменьшая одну и скапливаясь возле другой, олицетворяя непрерывность бытия. От метафизических размышлений отвлекала необходимость все время быть начеку, чтобы не забуксовать и не увязнуть. В какой-то момент песок стал настолько вязким, что машины не могли сдвинуться с места, и тогда пришлось почти полностью выпустить воздух из шин. Казалось, что машины идут на ободах, но песок покорился, и мы безболезненно добрались до следующего твердого участка.

После первого дня в пустыне мы остановились на ночевку в лагере. Все очень устали, и даже не хотели ужинать. Наскоро сообразили чай. Кругом темнота, лагерь освещался фарами джипов и квадроциклов. Я шагнул из этого небольшого освещенного круга во тьму, и неожиданно испытал сильнейшее эмоциональное потрясение – настолько мощным было небо, настолько яркими – звезды... Постепенно мозг расшифровывал и укоренял в сознании эмоциональные импульсы: это земная твердь, это купол неба, это моя планета. Как будто мне объясняли это на лекции в планетарии… Я физически ощутил, что Земля - это сфера, а вселенная бесконечна. Самые банальные сравнения оказались совсем не банальностью: да, я - частица вселенной…

 

Фото из архива Иосифа Райхельгауза

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №127, 2009


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое