Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Виктор Пелевин. Человек в китайском френче

Виктор Пелевин. Человек в китайском френче

Тэги:

Я давно заготовил начало текста про Пелевина. Оно такое:

«Встречаемся мы с Пелевиным, и я говорю:

— Вот, Витя, смотри. Я – член Союза писателей. А ты кто?

Пелевин отвечает…»

Мне казалось, что б он ни сказал — все будет хорошо. Ответ будет точно ведь неожиданный. И вот встретились мы как-то, я выдаю ему эту домашнюю заготовку. Далее по тексту Пелевин отвечает:

— А у меня тоже ксива есть, ну, такая зеленая — Международный союз журналистов.

Красивый ответ! Мне оставалось только удивиться, отчего ж у меня нет такой зеленой ксивы — из нас двоих это же я журналист! Журналист, который, кстати, хочет взять интервью. Но Пелевин их давать не любит и фотографироваться тоже не любит — когда этого от него хотят в России. А на Западе, откуда идут основные гонорары, ему приходится подчиняться правилам раскрутки и пиарить себя… Но то на Западе… А когда я достал диктофон в России, он страшно огорчился. Даже смотреть на меня не мог. Не говоря уже про диктофон. Так что это не интервью, мы просто говорили о разном. 

Второй вопрос у меня был тоже простенький. Дело было в первых числах декабря 2001-го, неделю спустя после похорон в Овсянке и траура в Красноярском крае, так что я спросил:

— Вот умер Астафьев. Ты что на это скажешь?

— Что я скажу? — а перед нами как раз встала официантка с блокнотиком и молчит, и смотрит. — Я скажу — безалкогольное пиво!

Девчонка записала, потом посмотрела на меня, и я сказал свои слова, которые страшно противоречили пелевинским:

— А мне два нормальных, более того — нефильтрованных!

Она ушла за пивом, я напомнил про Астафьева. Он стал рассказывать:

— Так он, значит, умер? Я не знал. Да я, кажется, ничего у него и не читал. Меня не очень интересует эта сторона жизни. Слышал, что он закончил сильную книжку «Прокляты и убиты». Но не читал…

Ну, в таких случаях никогда не знаешь наверняка, точно человек не слышал и не читал или это игра. Вот меня, к примеру, один знакомый обвинял в лицемерии, когда я говорил, что не слышал про группу «Стрелки». Он думал, что я эту группу тайком слушаю, просто мне признаться стыдно. Но тут что мне было делать? Объяснять русским классикам, как им друг к другу относиться, тем более когда один из них на днях помер? Нет, конечно… Я только сказал, что меня задели его слова про то, что русского народа больше нет, а есть только быдло.

— А что, разве он есть? — откликнулся на это Пелевин. Я молчал. Было странно, что два знаменитых русских писателя, идя с разных точек каждый в свою индивидуальную неповторимую сторону, пришли к одному выводу… Встретились, короче. Хотя шли в разные стороны.

Принесли нашего такого разного пива. Я пил свое нефильтрованное смотрел на Пелевина и думал. Он стал другой в последние года два. Он был весь такой брутальный, телесный, небритый, задиристый. Бывало, придя с утра куда в присутственное место, требовал водки; слали секретаршу, она — одна нога тут, другая там — несла, и он выпивал стакан. Некоторые наши с ним общие едва знакомые девушки клялись, что, выпивши, он настойчиво предлагал заняться сексом немедленно. Может, врут? Хотят примазаться к чужой славе? Типа сам Пелевин, от которого все в восторге, лично уделил им внимание?

Писатель теперь вместо водки с той же настойчивостью просит — не требует уже — чаю. Есть хороший, зеленый, из Китая, в глиняном чайничке — берет; а нет — так ему по требованию приносят кипятку, и он заваривает свой: достает из кармана маленькую баночку и насыпает сухих зеленых листков.

Вообще выпивка и творчество, особенно литература, тем более русская — тема страшной важности. Тут не отмолчишься. Пелевин говорит, что уж года три не пьет. Я усомнился, мне казалось, что три года — слишком долго, что я, вроде бы, видел его с водочным стаканом в руке, ну, года два назад. Он подумал и уточнил — не три, а скорей два.

Так что третий мой вопрос был про воздержание от алкоголя.

— Но как же это так стало возможно? — задумался я. — Я вот однажды целых два месяца не пил, так под конец уж совсем утратил интерес к жизни…

Ему было не смешно. Он согласился, что все удовольствия у нас часто так или иначе связаны как раз с этим делом. И рассказал мне про хитрый механизм, который работает в мозгах. Там циклы какие-то замыкаются в голове, замыкаются с участием водки, — и радостные эмоции гоняются по замкнутому циклу вне связи с успехами во внешнем мире. А если долго, три месяца или полгода не пить, этот порочный круг разрывается. Все меняется. И можно просто от хорошей музыки получить столько же приятных чувств, сколько дает обычно бутылка водки.

Четвертый мой к нему вопрос был тоже простой, ясный, неизбежный. Ведь Пелевин уж три года не издает новых книжек. Выходят только переиздания старых вещей, правда, одно за другим, в разных сочетаниях, под разными обложками. Мой вопрос был про новую книгу.

— Я собирался в этом году закончить роман, но кто ж знал, что будет 11 сентября? А у меня там как раз два одинаковых дома взрывались, причем именно в Америке… Ну, я его и отложил.

Причина вроде уважительная… Но я знал уже от знакомых издателей, что девять из каждых десяти писателей, которые сорвали сроки сдачи книжек, ссылаются на то, что предсказали атаку на Twin Towers… А что, красиво! Но лично мне отчего-то кажется, что русская водка (или другой точно такой же русский народный напиток — виски) имеет к молчанию  больше отношения, чем заморские небоскребы. То ли он книжек больше не пишет, оттого что пить бросил, то ли, наоборот, бросил пить, оттого что не пишется… Ведь водка, если ее пить или, напротив, не пить, меняет химический состав крови и, значит, всего организма. Мозги становятся другие! И мысли в них другие. Можно изменить если не все, то очень многое в жизни, изменив состав раствора внутри себя.      

The medium is the message

Ну, впрочем, пишет, не пишет — это не настолько принципиально. Насчет медиума — это цитата, которую приводил Пелевин, рассказывая что-то про себя. Пока писатель жив, почему-то принято на его труды обращать больше внимания, чем на автора. При жизни классика только простая публика не стесняется лезть разбираться, как автор живет, что говорит по пьянке, с кем спит — ее, естественно, интересуют живые подробности, через которые до нас только и может дойти человеческое дыхание. А люди более замысловатые делают вид, что их самое интересное не волнует. Впрочем, с рок-звездами это недоразумение в основном уже исправлено: мы при их жизни знаем все их трогательные повадки и вредные привычки. С писателями тоже стало дело исправляться. Простенький уход Льва Николаевича из Ясной Поляны привлек гораздо больше внимания мировой общественности, чем все его книжки вместе взятые, которые, честно говоря, толком и не читал никто. Солженицын как фигура куда масштабней его книжек. Да вот и Астафьев весомей тем, что он — солдат, умирал в окопах, но не умер, а после до самой смерти говорил правду и никому не продался. Книжки его мало кто читает, но жизнь его не прошла незамеченной.      

Некоторые думают, что Виктор Пелевин (род. в 1962) — коллективный псевдоним, наркоман и даже женщина. Сам он считает себя мужчиной и иногда рассказывает, что вырос в Долгопрудном и любил там драться с физтеховскими — впятером против двоих. Судя по другим интервью, Пелевин вырос не в Подмосковье, но на Тверском бульваре около ТАССа и учился в 31-й школе на улице Станиславского — вместе с Михаилом Ефремовым и Антоном Табаковым, причем последний приносил покурить бычки от отцовского «Winstonа».

Пелевин окончил МЭИ (электромеханик) и Литинститут, где семинары у него вел Лобанов Михаил Петрович. Служил в армии (авиация). Рядовым или офицером — не установлено.

Печатается с 89-го. Первая публикация — сказка «Колдун Игнат и люди», журнал «Химия и жизнь». В 93-м получил «малого Букера» за сборник рассказов «Синий фонарь», в предисловии к которому был назван новым Борхесом. В 97-м чуть не получил «большого Букера» за «Чапаева и пустоту». В 98-м New Yorker (для которого его снимал сам Аведон) назвал его в числе шести лучших молодых писателей Европы. Про Пелевина писали, что «он сам себе направление, течение, Серапионов брат и зеленая лампа». Виктор Ерофеев однажды сказал, что никакого литературного поколения нет, а есть один Пелевин. Сам он секрет своей популярности считает нехитрым: дело всего лишь в том, что он пишет «занимательные книги».

Послушать Пелевина, так «Карлос Кастанеда — лучший писатель XX века, если оставить в стороне вопрос о реальности дона Хуана». Он сильно сомневается, что заимствовал у этого писателя века идеи — «сложно объявить себя собственником идеи». Кстати, где-то мелькнула версия: то, что нигде нет его интервью и фотографий, — всего лишь часть имиджа, этакого подражания Кастанеде.

«Таясь от публики, он играет тезис Ролана Барта, мол, писатель умер. Hа тусовке в «Вагриусе» у него была типичная внешность призрака — коренастый, коротко стриженный, в очках. (Вознесенский. «0».)

Свои переклички с Булгаковым Виктор Олегович считает случайными: «Просто «Мастер и Маргарита», как любой гипертекст, обладает таким качеством, что сложно написать что-либо приличное, что не походило бы на «Мастера и Маргариту». При том что вообще в русской литературе было очень много традиций, и, куда ни плюнь, обязательно какую-нибудь продолжишь».

Виктор Пелевин Какой бы у тебя ни был органайзер, в нем никогда не напишешь: в четверг с 11 до 12 — счастье

 

Пелевин уверяет, что не читает журналов и не смотрит ТВ, у него даже антенны нет — только видак. По телефону якобы тоже не говорит, но мобила у него есть. А машины нет, ездит на метро — и на чайниках. В метро всегда читает «Московский комсомолец». Любит говорить на фене. Потому что «в лексике братков есть огромная сила, и русский язык, захиревший в речи интеллигентов, воскрес в блатном базаре, возродившем первозданность понятий жизни и смерти».

Пелевина однажды спросили: «Как вы относитесь к нашим нынешним политикам и ко всей этой чехарде с постоянными сменами премьеров?» Он тогда метко ответил: «А о том, что творится с правительством, подробно написано во второй части «Generation 'П'». Кстати, даже поражает, насколько все совпадает с текстом — такое ощущение, что его используют как сценарий». В самом деле: если писатель Толстая пишет речи министру, почему и писателю Пелевину тоже не подрабатывать сочинением каких-нибудь сценариев — для того же правительства?  Чего-то же хотят наши начальники, чего-то ожидают, когда зовут русскую литературу на казенную службу: вкуса, стиля, а может, просто гениальных озарений, предвидения, банального предсказания будущего? И, кстати, почему бы и нет? Что касается политики, то он «все про нее понял уже». Вот его сравнение нашей политики с иностранной: «Как-то я спросил одного шведа: «Какая у вас в Швеции национальная идея?» Он пожал плечами и ответил: «Живут люди». Пока наши начальники не допрут до похожей национальной идеи, нас всегда будет кидать из оврага в овраг». Он точно знает, что этим миром «правит не тайная ложа, но явная лажа». Про олигархов Пелевин понял и высказался раньше всех: «Если ситуация будет развиваться так же, кончится тем, что Березовский приватизирует время, а Гусинский — пространство, и все кончится всеобщим коллапсом». Похоже, в Кремле к нему прислушались: коллапса же российская власть, видите, не допустила!

Пелевин часто утверждает, что он не наркоман. А пишет про это потому, что наркотики — часть культуры. Но откуда-то знает, что «под ЛСД совершенно другая скорость, и для фиксации того, что происходит под ЛСД, нужны другие носители информации. Лучше подходит диктофон». Еще одно его наблюдение: «Не очень понятно, кто кого употребляет — ты ЛСД или ЛСД тебя». Всякий раз, как речь заходит о наркотиках, Пелевин начинает хвалить здоровый образ жизни: «Большинство моих друзей, да и я сам, давно поняли, что самый сильный психоделик — это так называемый чистяк, то есть трезвый и достаточно дисциплинированный образ жизни. Тогда при некоторой подготовке снимается проблема непримиримого противоречия между трипом и социальной реальностью». Вообще Пелевин умеет говорить вещи и правильные, и нескучные одновременно.

В отличие от наркотиков, секса в его книгах мало — потому что его «очень много в жизни... Чтоб какой-то баланс был». От вопросов на религиозную тему Пелевину «делается неловко. Приходится говорить о божественном, а я вчера водку пил с девушками. Как-то неудобно». Однажды вот так, на досуге, ему подлили клофелина, после которого он очнулся в Склифе — удалось там его вывести из 16-часовой комы. Они и сам признавался: «Если же говорить о моих действительных недостатках, то я, к сожалению, иногда злоупотребляю алкоголем». Одна девушка написала после похода с Пелевиным в ресторан, что взгляд его не теряет цепкости, даже когда писатель плохо держится на ногах; это было давно, летом 1999-го.

О девушках, их красоте и отношениях с ними он вообще говорит убедительно: «Когда красивые девушки думают, что ты умный, они быстрее раздеваются. Мне кажется, что, когда красивая девушка одевается в красивые вещи, она ждет, что ее просто повалят на пол». Еще про это: «Девушки, которых я недотрахал, слали факсы». А одной он сказал: «Какой бы у тебя ни был органайзер, в нем никогда не напишешь: в четверг с 11 до 12 — счастье».

Стрижется коротко, почти наголо — научился этому в буддистских монастырях в Корее, куда любит ездить. Он «не до конца уверен, что это правильный поступок — здесь родиться в форме человека: человек слишком мимолетное существо, чтобы составлять хоть сколько-нибудь серьезные планы или, тем более, заговоры... Мы в России находимся в состоянии хаоса, и это снимает с нас многие обязательства, которые висят на человеке в нормальном стабильном обществе... У нас есть свобода самоидентификации, чего западный человек лишен... Очень хороший процесс — потеря координат. Потому что в конце концов человек приходит к тому, что единственная система координат — это он сам». Впрочем: «Hадеюсь, что меня в этом нельзя обвинить», — отвечает он, когда его обзывают гуру.

Само слово Пелевин — что значит? Красиво про это сказал Андрей Вознесенский:

— Пелевин — пеленки компьютерного подсознания. Мне интересно, когда он пеленгует нашу ирреальность...

По мне же, на слух тут сразу — -Левин, виртуальное, как он сам любит, число — 3,14 с чем-то, и к этому математическому коэффициенту совершенно в постмодернистском духе прилеплен персонаж из «Карениной», второе «Я» самого Льва Толстого. Ну, разве не красота? Как я люблю эту чистую, бескорыстную и, скорей всего, случайную игру слов и букв! Но это еще не все… Еще слово, вроде, отдает и высокой лексикой, тут слышатся — и не зря — «плевелы». Не зря потому, что библейское это «плевелы», которое пермские крестьяне запросто употребляют в своем быту — точнейший синоним словечка из южного диалекта «пелева», то бишь, по Далю, «обоина зерноваго хлеба при обмолоте, лузга, шелуха и все части колоса, измельченные молотьбой, что остается за ворохом по отвейке зерна. Пеловый хлеб, мякинный, плохо отвеянный. Пелевный корм. Пелевня — сарай для мелкаго скотскаго корму». К сожалению, это приятно читать людям, которые Пелевина не любят — но не мне. (При том, что и тонкие ценители могут тут порадоваться, смотрите, плевелы и шелуха — это русские народные проявления любимой Пелевиным пустоты, «Чапаева и пустоты», буддизма с его симпатичной пустотой же.) Я Виктору Олеговичу в глаза говорил все, что о нем думаю:

— Мне нравятся, честно, твои книги! Вот только «Чапаева» я не понял.

— Да я и сам там не понял толком всего… — утешает он меня.

— Но вот «Жизнь насекомых» меня порадовала. Муха Наташа — она просто прекрасная!

Он не отвечает, молчит…

Критиков так и подмывает написать про Пелевина какую-нибудь гадость: то у него сюжета нет, то он поверхностен, то линии какие-то у него слабые. Завидуют, наверно, его славе! Он знаменит — при том, что он не модель, не телеведущий и даже не Марго из-за стекла! А мне это приятно? Может, я просто радуюсь за изящную словесность? Или мне приятно, что игра ума может быть интересна широкой публике? Мне точно приятно, что есть русский писатель, которым зачитываются и школяры, и олигархи, и иностранцы от французов (прекрасно они назвали его «Чапаева» — «Глиняный пулемет») до китайцев — пусть даже и в переводе. Я даже этим немного горжусь в рамках русской традиции, по которой наш брат хвастает заслугами посторонних людей. Я и личным знакомством с Виктором Пеленягрэ тоже горжусь: он своими текстами, типа «Как упоительны в России вечера» и «Потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете красивой такой», поднял на небывалую высоту имидж и роль нового русского поэта — как Пелевин дал всем понять, что русский писатель может быть и сегодня модным, счастливым, богатым, и плевать он хотел на то, что о нем думает публика. Это же прекрасно, господа! Все мы, кто б мы ни были и откуда, принадлежим к русскоязычной культуре. Поднимая ее, он как бы и нас чуть поднимает.

…Вместо задиристости, задора, стиля наезда, в нем теперь скромность, деликатность, даже, pardon, незаметность какая-то. Он славится теперь и тем, что молчалив. Он, правда, мало теперь говорит! Мне кажется, это правильно, что есть люди, которые говорят мало и редко, причем так, что их слова ловят, запоминают и передают после по цепи. Так было с его словами насчет проданного времени, которые он при мне сказал однажды. Причем в три приема, между заходами в парилку. Сперва он обронил: «Я телевизор вообще не смотрю». Сказал эти странные слова, надел банную шапку с ватиновой подкладкой и ушел, голый, в парилку. Вернулся — сел за стол, где народ пил водку и пиво, налил себе «Нарзану». Все замолкли, и он сказал, продолжая мысль так, будто все запомнили, на каком полуслове он вышел. Да точно запомнили, потому что все сразу въехали, что это именно продолжение. Он сказал: «Потому не смотрю, что там реклама, то есть они время продают». Посидел еще, снова сходил в парилку, вернулся, весь красный, и дослал свой файл: «Время-то они мое продают, вот я и не смотрю». И ведь точно сказал, и красиво — время, которое рекламщики продают, оно наше ведь! А они за него деньги берут… (Я тут сам себе кажусь летописцем, который ходит за гуру хвостом и записывает его афоризмы — а что, забавная, любопытная роль, это мне не кажется пустой тратой времени.)

Да… Бывает как? Сидит компания, люди пьют водку или, скажем, Chivas Regal, спорят, орут, перебивают собеседников, пытаются привлечь к себе внимание, как это бывает на дружеских попойках, — а Виктор Олегович сидит тихо в уголке, молчит, к беседе не прислушивается, пьет чай, минералку либо же в крайнем случае безалкогольное пиво — и смотрит в одну точку, может, думает. А после берет свою маленькую раскладную мобилу и туда тихо что-то наговаривает. Однажды я такое подсмотрел в самолете, на 10-километровой высоте, где мобила брать не может. Видно, там была функция цифровой записи. Но это только одна версия. Есть же и другая, мне ее подсказал банкир Авен, который про Пелевина сказал буквально следующее: «Он какие-то волны получает от Бога. Он живет в разговорах с Богом и озвучивает то, что услышал». Я про это даже написал в газете. Но Пелевин говорит, что ее не читал. Я ткнул пальцем в эти строчки, он прочел; кажется, ему было приятно. Газету я ему отдал — он взял. А что, правда же, любопытное мнение… Бог знает (простите за невольный каламбур), с кем это Пелевин беседует в зоне недосягаемости, в которую мы ж вроде одновременно с ним вошли, поднявшись над Шереметьево… Лично мне приятно покупать и даже читать книги человека, про которого не фанаты в подъездах, но солидные люди говорят и думают такое.

Виктор Пелевин

…Таки он точно теперь другой: похудевший, немного высохший, он как бы даже и ростом стал поменьше, да и пожелтевший — как будто от интереса к Востоку и частых туда поездок.

Я, глядя на Пелевина, рассматривая его, вдруг понял, что такое Евразия, что такое это срединное положение России. Это нас, а не Китай надо бы по-хорошему обозначать иероглифом, который неотличим от нашей буквы «Ф»; это значит — срединная империя: прямоугольник — Вселенная, а поперечная риска означает средину. Это мы — срединные, а не китайцы! Так вот что я понял: в нас-таки точно главное то, что мы между Европой и Азией. В Европе — белые люди с круглыми глазами. В Азии — желтые и раскосые аборигены. Кажется, нигде больше и нет таких людей, каких много у нас: кожа белая, а глаза раскосые… Нигде больше!

Всмотритесь в эту яркую вопиющую узкоглазость! Первый с нашего современного края русскоязычной словесности — Пелевин! Навскидку вот вам еще пара литературных громких имен: Вампилов, Распутин… Да хоть и Слава Курицын. И — «Остапа понесло» — Пеленягрэ, про которого была уже речь. Дальше вы сами можете играть в эту игру и прикидывать по памяти, а достаточно ли узкоглазы, к примеру, Достоевский и Толстой, чтоб их всунуть в нашу концепцию. Странно думать, что именно узкоглазые с белой кожей определяют сегодня лицо великой и могучей русской литературы… Вот оно такое: круглое, раскосое, заметно испитое, но в то же время и изнуренное воздержанием и борьбой с собой…

Пелевин напомнил мне Сэлинджера, про которого недавно вышли две книжки. Одну написала бывшая любовница, другую — дочка. Там много похожего! Раннее писательство, оглушительный успех, ненависть к интервью, буддизм, уход, уединение, суровое безжалостное вегетарианство, легкое мессианство… Вот странно: отчего у нас, когда люди впадают в глубокую религиозность, они не обращаются к конфессии предков? В православии тоже ведь есть суровый путь, самоистязание, поиск истины и достаточно времени отводится для поедания морковок… Но только есть еще и золотые купола, и масленица, и чертогон, и ряженые — в общем, и весело бывает! Нет ответа… Восток, уход — это полдороги к смерти и забвению, это типа тюрьмы и эмиграции: вроде, вот только что был человек, да он как бы и есть, продолжает быть, но только не для нас, а для себя одного и своих странных, чужих для нас идей. Они, побыв с нами, вдруг с чего-то перекидываются в восточные дела и постепенно становятся все более непонятными, все более чужими, они сохнут день ото дня, желтеют, как будто даже уменьшаются — и часто вскоре куда-то деваются. Немало уж таких сгинуло, потерялось где-то на чужбине. Хотят люди ухода от суетности, хотят покоя, уединения и чтоб интервью у них не брали — и получают желаемое, и исчезают, и забываются…  

Но это все в будущем — в их будущем, в их идеале. Пока же у нас с ними все в порядке. Мы снова сидим в ресторане. Нас четверо. Трое заказывают водки, селедки и далее в таком же духе. И только один Пелевин говорит свое, ни на кого не похожее:

— Мне пожалуйста чаю и фруктов. Порежьте разных фруктов, какие у вас есть, и на тарелке подайте.

Официантка смеется в ответ. Негромко, необидно, и заказ записывает себе в блокнотик, но мэтр обиделся. Тихим, но недовольным голосом он отчитывает девицу:

— Ну, чего вы смеетесь? Что тут смешного? А если б я заказал шесть бутылок водки, вы б не смеялись, да? Или если б я заказал язык, вырубленный из мертвой коровы, вы б тоже не смеялись? А когда я попросил принести нормальной здоровой еды, сделанной не из трупов, вы смеетесь!

Она, пробормотав что-то извиняющееся, уходит. Он не может успокоиться и продолжает уже в развитие темы:

— Вот, некоторые мяса не едят, а едят рыбу — но какая ж разница? Это лицемерие, и все…

С чего-то заговорили про одного знакомого, он писатель. Виктор сказал:

— У него почти все силы уходят на имидж. Все эти платочки, пиджачки… Он старается как-то выглядеть, потому и пишет мало.

— А ты? — спросил я. — Вон у тебя френч китайский, это не имидж, что ли?

— Нет! Не имидж. Это просто потому, что удобно!

И точно удобно! Под френчем можно легко вместо рубашки с галстуком носить майку — да хоть такую, как у Пелевина: черную с нарисованным драконом. Да и сшит френч замечательно. На это у писателя есть достойный ответ:

— Так это я в мастерской взял, где для членов политбюро пошивали! Вот, видишь? — он оттопыривает воротник, и я вижу лейбл с иероглифами и еще латиницей: Baihui. Легко запомнить — «купи хер». Воротник спереди застегивается маленьким металлическим крючком. А изнутри есть еще мелкие пуговки.

— Это еще для чего?

— Как? Это для подворотничка! Я, правда, сегодня без него, запросто; это ничего?

Вот оно как поворачивает! А ведь раньше человек одевался в модных лондонских кварталах… Видите, растет человек над собой!  

Вспоминаем любимый Китай, в котором мы с ним бываем порознь, в разных компаниях и разных местах. Я — в курортных отелях и на приемах в обкомах партии, где в президиумах под красными транспарантами сидят бонзы, а под конец официального мероприятия туда подгоняют стайку 80-долларовых девиц с белыми сумочками, в которые легко влезет десяток презервативов, — видно, это cheer teem из обкома комсомола. Пелевин же проводит время, к примеру, в Пекине, где в парикмахерских сидят у стенки прекрасные массажистки, которые могут оказать клиенту услугу в задней комнате, так называемой массажной. Но в основном он посещает монастыри…         

Китай он любит больше, чем я, даже собирается учить китайский, да уже и учит.

— Да ну, поздно! У нас мозги уже затвердевшие.

— У меня — нормальные… Да там и нужно-то всего 2000 иероглифов!

Напоследок вот вам рецепт его любимого блюда: «Берется банка лосося, майонез, разрезаются два яблока на мелкие кусочки и все это смешивается. Можно добавить рис или картошку». Рис — это Восток, тонкость и т. д. А картошка — это русское, простое, как у всех… 

Фото:Дмитрий Шалганов  

Опубликовано в журнале «Медведь» №57, 2001


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое