Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью

Тюрьмы Венеции. Орнелла Фаверо, волонтер

Тюрьмы Венеции. Орнелла Фаверо, волонтер

Тэги:

Улетая в Венецию, я — не все ж по Сан-Марко круги накручивать — выпросил у Людмилы Альперн телефон нашей с ней в некотором роде коллеги — итальянской аристократки, которая занимается почему-то зэками, помогает им в их суровой жизни. (Меня иногда и самого посещают мысли о том, что если не помогать людям, то на кой же и жить тогда, но эти мысли не одолевают меня настолько, чтоб я раздал имущество бедным, попрощался с семьей и пошел бы с посохом по Руси. Ну то есть я без фанатизма про это думаю. Почему-то. Наверно, как и вы. Но как бы то ни было, мы с Людой не без фанатизма ездили по тюрьмам, ведя там беседы и с зэками, и с тюремщиками, — всюду ж жизнь…) Я много слышал про Орнеллу от Люмилы и, конечно, хотел с ней поговорить; странно, но меня притягивают люди, которые заняты чем-то страшно важным, прекрасным, а не просто тупо ходят на работу ради куска хлеба и там делают, что скажут, и насрать.

Орнелла Фаверо

Орнелла Фаверо

 

СПРАВКА. Цитата из текста Людмилы Альперн, в тему

«Помогать заключенным в Италии престижно, как и во Франции, например. Орнелла Фаверо — волонтер, хотя бывает в тюрьме почти каждый день, причем даже не в одной, а в двух — в мужской падуанской и в женской венецианской. Она предпочитает работать с мужчинами, они кажутся ей умнее, энергичнее женщин, хотя у меня опыт иной. Наша коллективная тюремная система — лагерная солдатская жизнь и беспросветная работа на швейке (13)— женщин бодрит и закаляет, делает умнее и самостоятельнее, хотя и лишает их женского будущего (14). А на гнилом Западе они сидят, как спящие красавицы, как пленные королевны, томясь и скучая, ждут, когда же наконец прискачет благородный дон Алонсо на белом коне и освободит их из заточения. А он не прискачет и не освободит, и наши это знают. И потом — это не ресурсное состояние, ума не добавляет, а депрессию усиливает. К тому же у них есть дети... но это особый разговор.

Орнелла — специалист по культурным программам для школьников. Не массовик-затейник, а специалист по освоению культуры. Одна из ее идей — познакомить школьников с заключенными, но не для того, чтобы навсегда испугать несовершеннолетних видом.

Об этой стороне тюремной работы Орнеллы я знаю из ее же рассказов. Есть и другая сторона — напряженная работа в венецианской НПО, название которой можно было бы перевести как “Горчичное зерно” (15). Имеются в виду, конечно, слова Христовы (16). Она уже почти десять лет выпускает силами заключенных мужской тюрьмы в Падуе (17) журнал “Ристретти оризонти” (18). Если дать волю воображению, то название можно перевести и без словаря, что-нибудь вроде “Ограниченная перспектива”, “Закрытый горизонт”, то есть та же “Неволя”, только по-итальянски.

Журнал выпускается тиражом 2 тыс. экземпляров и распространяется по подписке по всей стране. Конечно, в первую очередь — среди обитателей тюрем. Популярность этого издания я заметила, когда побывала в тюрьмах с Орнеллой, — ее встречают, как настоящую звезду. Журнал острый, интересный, подходит к проблеме с разных сторон, не подыгрывая ни заключенным, ни сотрудникам. Он, отрицая свое название, открывает перспективу для тех, кто хочет понять, что такое тюрьма, и для тех, кто желает из нее выйти». Целиком статью Людмилы Альперн можно прочитать здесь.

итальянские бунты

Фото: piero demarchis

 

БЕСЕДА ПОД БЕЛОЕ

И вот мы с доктором Андреем Бильжо, знатоком и патриотом Венеции, а еще моим старым другом, при случае вызвонили эту итальянку, оказавшись на ее родине, и пошли с ней пообедать. Мы сидим у самой воды… В середине марта в тех краях уже благодать, солнце и синее небо, и мы сели за столик, вынесенный из кабака на берег канала, взяли вина со спагетти — и плавно потекла беседа.

Орнелла, узнав, что художник Бильжо в прошлой жизни был психиатром, сразу начала рассказывать в тему:

— У меня в группе — про нее позже — есть человек, директор филиала банка. Вроде приличный человек. И так случилось, что вдруг ночью он разбудился (хорошо сказано! — И. С.), убил жену, ранил сына и себя. И через неделю он сидел в больнице, и там до него дошло, что он натворил. И он себя хотел убить.

Андрей Бильжо: Это точно он сделал? А вдруг не он?

Орнелла Фаверо: Точно, точно! И когда он сейчас рассказывает эту историю, мы понимаем, что корни… 

Тут к нам подошли нищие и стали просить мелочь, бля. Мы их беззлобно отогнали. У нас только что минимальную зарплату подняли до 4611 рублей, а эти бездельники, жирные итальянские коты, лезут к нам за подаянием так некстати. 

О. Ф.:…когда он рассказывает, мы понимаем, где корни этой истории. Вот у его жены была депрессия. А депрессию все скрывают, как будто это стыдно.

Игорь Свинаренко: А что тут стыдного? Вот у меня когда депрессия, я сижу дома и пью водку.

О. Ф.: А у нас скрывают. И вот болезнь кипит. Сын не знал, родственники не знали. Никто не знал! А у него вдруг появились проблемы на работе. Кризис же. Болезнь жены. Он тоже начал лекарства принимать. Тоже от депрессии.

А. Б.: Давайте выпьем за наше здоровье. А то вон как оно бывает…

О. Ф.: Вот почему он сидит в обычной тюрьме, а не в психушке? Потому что у нас на такие случаи оказывает влияние пресса. Конечно, о нем пишут, он был известный человек в своем городке. И были большие статьи, а в них он как будто монстр. И чудовище. И судьи когда судят — на них тоже действует эта инфа. Если убийцу отправляют в специальную больницу, то люди считают, что это не тюрьма, это слишком мягко. И газеты пишут: «Убийцу выпустили на свободу!» И они сажают человека в обычную тюрьму. И часто бывает так… Инфа сильно влияет на процессы! Ему дали восемнадцать лет, четыре он отсидел. Сидит он в Падуе. А в Венеции только женская тюрьма.

А. Б.: Я не знаю, что можно сделать с человеком, который убил жену.

О. Ф.: Ну он работает у меня в группе, в журнале. Про журнал позже. Я, конечно, не спрашиваю, как человек попал в тюрьму. Но, как ни странно, он сам начал рассказывать. Мы очень часто встречаемся со студентами. Они должны знать не только что такое тюрьма, но и как в нее можно попасть. А то молодые думают, что их это не касается. Поэтому мы рады, что заключенные рассказывают. Я их не заставляю, конечно, только кто хочет. Когда человек рассказывает свою историю молодым, студентам, он на них смотрит как на детей. Как будто это его дети. И он чувствует, что должен говорить правду. Он как бы обязан! Я думаю, когда он рассказывает, то и для себя находит какую-то нитку. 

Орут чайки. Тоже хотят жрать. Думают, мы будем кидать им хлеб. Хрена. 

О. Ф.: Постепенно он начал добавлять в свой рассказ, повторяя его, какие-то подробности. Он сам себе дал какие-то объяснения. 

Звон бокалов, тихий, легкий. Преприятнейший звук, скажу я вам. 

А. Б.: В психотерапии есть такой прием: когда человек выговаривается, ему становится легче. К нему приходит осознание того, что он сделал.

О. Ф.: Поэтому я вижу, что работа интересная. И полезная — я снова про то, что многие думают, что тюрьма их не касается и не коснется. Я вижу, что в тюрьме сидят в основном люди — как сказать? Которые попали случайно. «Туристы» — так другие зэки их называют. Даже если они совершили ужасное убийство, они не принадлежат к криминальному миру.

И. С.: И вот вы сейчас были в венецианской тюрьме. И что там?

О. Ф.: Там восемьдесят женщин и девушек.

И. С.: Только местные? Это каверзный расистский вопрос! Но уж пусть будет.

О. Ф.: Нет, две из Наполи, одна из Албании. Несколько из Румынии. Одна из Рима. Шестьдесят процентов — иностранки, сорок — итальянки. Не очень понятно, почему их сюда везут. Из Наполи еще можно догадаться, почему: считается, что там среда криминальная. А вообще надо, чтоб они сидели далеко от своего криминалитета. 

Принесли, однако, пасту. И рыбное карпаччо.

— O mamma mia! — вырвалось у Бильжо. — Это мои друзья, они нам приготовили. Мы купили на рынке…

Я тоже высказался по поводу гламура. Все эти разговоры про тонкое дорогое блюдо — рыбное карпаччо — меня смешат. Мы с Бильжо заспорили на эту тему, и я его завел на базар, где и купил пару свежих branzino. В кабаке я велел их разделать на филе, которое сам после порезал ножом, а затем полил оливковым маслом и посыпал перцем из мельницы, ну и от себя плеснул соевого соуса. Плавленый сырок на закуску и то тяжелей развернуть, надо ж еще сдирать с него фольгу, чем приготовить это вот хваленое карпаччо. Которое при правильном подходе оказывается весьма демократичным по цене. Ну просто рыба должна быть морская и утреннего улова, но это и дураку понятно, да?

— Красота, — сказал я, отведав своего шедевра. И не соврал.

итальянские бунты

Но тут подошел мужик с аккордеоном и своей неуклюжей игрой принялся старательно мешать нашему разговору.

— Я никогда не даю таким музыкантам денег, потому что они играют отвратительно. Nonamomusica, — сказал Бильжо аккордеонисту, когда тот пристал к нам с вопросом: мы, типа, что, музыку не любим, глядя как мы воротим носы. А сам виноват, он первый начал! Короче, ушел он, солнцем — буквально — палимый.

А. Б.: На самом деле я очень люблю музыку, но они безбожно фальшивят.

И. С.: Обманул ты парня. Он думал подзаработать…

А. Б.: Они портят аппетит! Он и такие, как он. И атмосферу Венеции. Мне. 

И вот мы сидим обедаем, чем бог послал. Чайки орут… Это куда лучше молдавских аккордеонистов, которые мучат инструмент мозолистыми крестьянскими руками. Снова зовущий звон тонкого стекла. Хотя из толстого пилось бы не хуже, если честно. 

И. С.: Да, Орнелла, это очень интересно — то, что вы рассказываете. Много таких, как вы, кто занимается на энтузиазме этими вот скорбными вещами?

О. Ф.: Да, многие занимаются тюрьмой. 

Звонок. Орнелла отвечает, объясняет, что не может сейчас говорить, потому что ужинает с друзьями Людмилы. 

О. Ф.: Это звонил заключенный, которому дали тридцать лет, и последние два года он работает у нас в редакции. Днем, а вечером возвращается в тюрьму. 

Потрясающе… Pussy Riot страшные наши, конечно, приходят на ум… 

И. С.: А за что ж тридцать ему дали? Интересно…

О. Ф.: Похищения разные. Он вор настоящий. В банках «работал». 

Я рассказал про знакомого журналиста, русского, который раньше был вообще-то вором, а потом познакомился с девушкой, она была учительница, и завязал. Но это так, не имеет отношения к нашей теме.

Я долго тянул, тянул до последнего, не говорил о том, о чем сейчас скажу, мне хотелось, чтоб вы думали, что я лихо шпарю по-итальянски. Но увы — это все мы по-русски. Но теперь, когда тянуть и скрывать уж нету смысла, скажу больше: я думал, что Орнелла учила русский в России, и тогда бы ладно еще как-то, но учила она его в Италии. В университете. В Падуе. В Москве только бывала. Если б она жила у нас, то понятен был бы ее интерес к тюремной теме, у нас же столько народу сидело! А сколько охраняло! 

И. С.: Кстати, а в России вы ездили по тюрьмам?

О. Ф.: Нет. Тюрьмы только в Италии я посещала.

И. С.: Вам тут в Италии не надо объяснять, что такое мафия и бандиты.

О. Ф.: К сожалению, нет.

 

ПОЧЕМУ?

И. С.: Так что же вас втащило в тюремную тему? Вы, небось, католичка, и все отсюда?

О. Ф.: Нет. Хотя была! Меня воспитали в католической вере, но потом я перестала верить, и мой отец тоже. У нас это случилось почти одновременно. Мне было тогда восемнадцать лет. Я не то что атеист… Я хотела бы быть верующей, потому что иногда это удобно. Верить, что существует какой-то Бог, наверно, это иногда помогает.

И. С.: Все веселей. Значит, вы этим занимаетесь по религиозным мотивам.

О. Ф.: Нет. С трудом терплю тех, кто занимается этим по религиозным мотивам. Они смотрят на заключенных: «Ах, бедные». А те не бедные. Среди них встречаются ужасные люди.

И. С.: Гм… Может, в семье у вас кто-то что-то? Где-то порой?

О. Ф.: В семье — нет. Но когда-то мой хороший друг попал в тюрьму. Из-за терроризма.

И. С.: А, во времена Brigaterosse?

О. Ф.: Да… В те времена. Ну и началось. Я стала интересоваться этой темой. Это 1982 год, кажется, точно не помню. Он известный человек. Вышел давно, и то по болезни. А если б не болезнь, то долго б еще сидел. Его арестовали через много лет после того, как это произошло.

— Так это известный человек! Адриано Софри! Он писал из тюрьмы… — вставил Бильжо, знаток и любитель итальянской жизни, в отличие от меня, которому Италия интересна и симпатична, но без фанатизма.

О. Ф.: Да, это он.

А. Б.: Он жив?

О. Ф.: Да. 

Адриано Софри

Адриано Софри

Я стал ожидать обычного в таких случаях рассказа о хорошем парне, который сидит ни за что. Я немало такого слышал в России и всегда почти со слезой на глазах смотрю на верных зэковских подруг. Я ждал — и дождался. 

О. Ф.: Думаю, ничего не сделал, но его посадили. Он даже не принадлежал к этой террористической группе! Но его в этом обвинили. Было четыре процесса, это долгая история. Судили его и посадили… Так я начала интересоваться тюрьмой.

И. С.: Вы, небось, и сами, как и ваш друг, немного занимались политикой?

О. Ф.: Было дело. Тогда создавались левые группы, которые потом стали террористами.

И. С.: Вы входили в такую группу?

О. Ф.: Да.

И. С.: И чем вы занимались — ходили на демонстрации?

О. Ф. :Да.

И. С.: А лозунги какие были? «Долой советские войска из Афганистана»?

О. Ф.: Да. Мы были не только против правых, но и против официальной левой партии. И против компартии, которая была очень влиятельна.

И. С.: А что вы хотели, устроить революцию?

О. Ф.: Да.

И. С.: И установить в Италии советскую власть?

О. Ф.: Нет, к тому времени левые перестали думать про советскую власть. Мы уже не думали, что СССР — это хороший пример. Когда мы были молодые, то искали какие-то модели. Но модели пропали быстренько — СССР, Китай… Не было никаких моделей. Нам не нравилось, что школы и университеты только для богатых. У нас были идеалы, более связанные с нашей жизнью, чем с большими системами.

И. С.: А русский вы учили, потому что у нас был социализм?

О. Ф.: Но (многие иностранцы говорят «но», в смысле «нет», даже Шемякин. — И. С.). Потому что я любила литературу. Любила Достоевского.

И. С.: А сейчас у вас левые взгляды остались?

О. Ф.: Да. То есть да. (Это красиво, кстати, звучит: да, то есть да. —И. С.)

И. С.: А вот когда вы были с левыми, вы чего хотели — все поделить поровну? Чтоб все были равны? Liberteegalitefraternite?

О. Ф.: Нет. Я не такая.

И. С.: То есть не все поделить, а только излишки? Чуть-чуть поделить?

О. Ф.: Не чуть-чуть поделить, но чтобы были возможности не только… 

Орнелла Фаверо и Адриано Софри

Орнелла Фаверо и Адриано Софри

Она запнулась, то ли ей трудно это на русском формулировать, то ли вообще, и я полез с подсказкой:

— …не только для вас богатых…

О. Ф.: Да, не только для богатых. Не так просто говорить об этом. Мои родители — а они либералы — были против. Они боялись терроризма. В семье был большой конфликт из-за того. Я тогда решила жить отдельно. Решение было тяжелое, у нас хороший дом, хорошая семья. Сейчас я вижу, что молодые люди не привыкли иметь конфликты в семье. И поэтому когда конфликты возникают, они не знают, как себя вести. Так что иногда конфликты — семейные конфликты, которые люди не смогли уладить, — кончаются трагически. Или в тюрьме. 

От любви и воспоминаний о юности она плавно перешла, вернулась, к своей любимой теме.

Ну понятно, когда она стала интересоваться тюрьмами. Понятно почему — это было личное. Но дальше она стала интересоваться и совершенно незнакомыми ей зэками, это получилось как бы такое искусство для искусства! А вот это уже как? Я снова пристал с расспросами. Она терпеливо отвечала. Там им это все понятней, а у нас такое все ж удивляет, и она это понимает как человек, бывавший в нашей непростой, скажем так, стране. 

О. Ф.: Я не то что хочу помочь, то есть, конечно, я тоже помогаю, но это не главная причина. Главное, думаю, любопытство! Хочется узнать больше о жизни.

Зачем я занимаюсь тюрьмой? Не знаю… Потому что интересно.

И. С.: Экстрим привлекает?

О. Ф.: Ну нет… Я человек любопытный, любознательный, мне интересно. Чтобы помогать добровольно, все такое — нет, у меня не так. Работа тяжелая, но меня это интересует. Без такого интереса ничего б не было. Меня интересует информация. Которую я получаю в тюрьмах. И писать про это мне интересно.

И. С.: Удачно — и хобби, и работа в одном флаконе!

О. Ф.: Да, все вместе. Пятнадцать лет уже занимаюсь этим. Вот у меня семья была нормальная. В нашей среде никто не задумывался о том, что такое преступление, что такое зло. Мы, конечно, делили людей на добрых и злых, но все в рамках нормальной жизни. Хотя сейчас я уже не знаю, что такое нормальная жизнь. А в тюрьме интересно потому, что есть возможность понять, что такое… э-э-э…

И. С.: Что такое ад. Как у Данте.

О. Ф.: Да, наверно. Данте. И интересно, что люди там похожи на нас. И убийство — это преступление, самое близкое к нам. Нам легче его понять.

И. С.: Ну да, войну же мы все понимаем. Никто ж не возмущается, что это ужасно-ужасно. На войне дают ордена за убийство. Все готовы убивать! Если разрешат.

О. Ф.: Не только война. Не все готовы. Я поняла, что никто не может сказать: «Со мной этого не будет». Потому что почти все те, которые убили, — я не говорю про тех, кто банки грабит, у них оружие, понятно, что они могут убить в какой-то ситуации, это другое дело, я имею в виду другие убийства, — никто прежде не думал, что сможет убить.

И. С.: На почве любви, например.

О. Ф.: Ну да. Или семейное. Мне интересна эта идея: мы думаем, что мы все такие рациональные и можем выбрать линию поведения… У нас есть большой проект со студентами.

И. С.: Какими студентами? Вы преподаете?

О. Ф.: Есть такой проект в главных школах Падуи и Венеции тоже — показывать молодым людям тюрьму и заключенных. Это очень интересно; вся наша политика наказания основана на том, что люди думают: «Это нас не касается. Если кому-то плохо живется в тюрьме — это не наше дело». И вот они понимают, что все-таки это их дело, потому что там много таких же молодых ребят, которые попали в тюрьму из-за наркотиков. Семейных убийств, кстати, у нас больше, чем убийств по линии мафии.

И. С.: Потрясающе. Но мафию же вы уже придушили?

О. Ф.: Не то чтобы придушили, но нету уже таких громких убийств. Тише стало. 

Орнелла ездит по тюрьмам не просто из любопытства, не для помощи людям, она делает дело, давно ей знакомое — она же журналисткой была в прошлой, до-левой, до-тюремной жизни, ну вот и выпускает журнал для зэков о зэках силами в основном зэков. Журнал крепкий, известный, с репутацией. Не шутка! Все по-взрослому.

Итальянские бунты

 

НЕ ЗАКРЫТЬ ЛИ ТЮРЬМЫ?

Чтоб поддержать беседу, рассказываю про Нильса Кристи, великого норвежского криминолога, с которым мы, бывало, подолгу разговаривали. Он считает, что нет смысла держать людей в тюрьме. 

И. С.: А вы согласны с позицией Кристи?

О. Ф.: Да. Но я еще не знаю, как без тюрьмы жить. Надеюсь, что это возможно, но не знаю, как.

И. С.: Вот он говорит: а закрыть все тюрьмы, и все тут!

О. Ф.: Сложное дело…

— Вот как это — в России закрыть тюрьмы? — печально спрашивает Бильжо.

И. С.:Ты прав, Андрей. Тюрьмы не делают человека лучше — но ни за какие деньги б я не согласился закрыть наши зоны!

А. Б.: Вот он говорит — закрыть тюрьмы. А что ж делать с педофилами и насильниками? Пускай живут?

И. С.: Ну Кристи — он просто такой… Он рассказывал, что даже в обществах, где люди не заявляют в полицию, иногда община убивает насильника нах. Первый раз ему прощают, второй — убеждают, а потом — херакс… Он в тюрьме сидел бы себе и сидел в обычном обществе, а на воле ему раз — и секир башка. Гуманизм, мля, абстрактный.

А. Б.: А, общество само расправляется!

И. С.: Хер его знает… Хорошо это или плохо?

А. Б.: А если он не виноват, а общество уже расправилось?

— Я тоже не согласна. Я видела… Сложно! Общество может быть неправо, — включается Орнелла в наш пьяный русский треп.

А. Б.: Общество очень часто ошибается.

Итальянские бунты

 

ДИСКРИМИНАЦИЯ РУССКИХ

О. Ф.:У нас в основном граждане Молдовы сидят. Даже русские и то очень редко. Не знаю, почему в Италии русские такие честные.

И. С.: Молдаванам повезло — у них язык похож на итальянский, и, может, они поэтому тут расслабляются…

О. Ф.: У меня есть один [подопечный] мальчик тут из Молдавии, по происхождению — русский.

И. С.: Что он сделал?

О. Ф.: Убил.

И. С.: Несчастная любовь?

О. Ф.: Нет, он спортсмен. Занимался боевыми искусствами. Были подпольные бои, и он убил человека.

И. С.: Значит, рано закрывать тюрьмы, как того хочет Кристи?

А. Б.: Я думаю, что с теперешней гигантской миграцией надо, наоборот, новые тюрьмы открывать.

О. Ф.: Думаю, не всем нужна тюрьма. Это наказание страшное. Есть же и другие.

И. С.: Например.

О. Ф.: Ну вот есть пьяные, которые водят машину и убивают людей. Я думаю, лучше пусть они работают в больницах. Где лежат люди, попавшие в катастрофы. Это более интересно. Более важно для них, чем сидеть в тюрьме. Вот у нас считают, что пятнадцать процентов заключенных сами выбрали такую жизнь, которой живут. Они стали криминалами, потому что хотели много денег. А остальным не нужна тюрьма.

И. С.: А вы не думаете, что эти мигранты из Африки и прочих диких мест представляют опасность для Италии?

О. Ф.: Есть такие риски. Но что с этим делать? Если я родилась здесь, то у меня есть какие-то преимущества. Но я родилась здесь случайно. Я живу тут, у меня дом, дача, но что я сделала, чтобы это получить? Люди приезжают потому, что хотят жить лучше.

И. С.: Вот у вас в центре города негры торгуют поддельными сумками — ну на кой они вам?

О. Ф.: Мне больно смотреть на итальянцев, которые ведут себя не лучше.

И. С.: Где это? Покажите! Как не лучше?

О. Ф.: Ну, например, нарушают постоянно законы. Не платят налоги.

И. С.: Зато они по крайней мере не разрушают города.

Итальянские бунты

О. Ф.: Но посмотрите, как они строят! Дома из бетона! Строят без разрешения! Наш юг прекрасный, я его люблю, но там строили часто без разрешения, как хотели, в обход закона! Вот в тюрьме я встретила префекта, префетто, отвечающего за безопасность города. Он сказал, что большинство преступлений иностранцы совершают, но и итальянцы нарушают законы очень часто. Я боюсь, что это правда — итальянцы подают мигрантам плохой пример. Какой пример подал Берлускони, который разрешил Каддафи поставить палатку в центре Рима?

И. С.: Но итальянцы же не едут в Ливию или в Сомали и не справляют там нужду прилюдно на площадях!

О. Ф.: До этого не дошло.

И. С.: Вы совершенно не расистка!

О. Ф.: Ну совершенно — не могу сказать. Я нормальный человек и просто стараюсь не рассуждать об этом. Стараюсь не быть рабой таких чувств.

И. С.: Вот когда в Москву приезжают кавказцы, я думаю, что лучше б приезжали итальянцы… Ну ладно, не будем тюрьмы закрывать, меня и уговаривать не надо. Скажите, Орнелла, а сегодня вы у кого были?

О. Ф.: Я была в группе, которая работает на журнал. У этих женщин почти у всех есть дети, и поэтому у них чувство вины: вот, матери сидят, как бы бросили детей. Я вижу огромную разницу: мужчины так не страдают из-за детей, а у женщин дети — это главное.

И. С.: Вот мне Люда рассказывала про вашу румынку, которая в тюрьме хорошо зарабатывала, больше, чем на воле, и посылала деньги детям.

О. Ф.: А, это Вероника! Она шьет. А села за то, что помогала людям незаконно проникать в Италию, когда еще румыны не могли к нам въехать без визы. Ей дали много — восемь или девять лет. Она уже вышла, два года назад, а живет в Турине, открыла маленький магазин.

И. С.: Молодец, круто! Орнелла! Вот мне это нравится — всем можно к вам! Без визы. И румынам, и цыганам, и неграм, и арабам. Только русским нельзя. Идите, говорят, к нам в посольство, пишите бумаги, кайтесь, умоляйте… И они еще на нас посмотрят, пускать нас сюда на неделю или нет. Другое дело, когда цыгане едут к вам сюда на ПМЖ: родные, приезжайте и живет у нас, будьте как дома! Вас это никогда не удивляло?

О. Ф.: Ну почему же… У нас на цыган смотрят… с подозрением. У нас их многие ненавидят.

И. С.: Но вы не можете их не пустить. Ваши говорят: ну зачем нам нужен, к примеру, русский художник? Пусть лучше приедут двадцать цыган и воруют тут замечательно… В самом деле, какой толк Италии от русского художника? Своих полно. Их, может, больше, чем цыган.

О. Ф.: Не в этом дело…

И. С.: Это же дискриминация. Нас дискриминируют!

О. Ф.: Итальянцы к русским относятся хорошо, они готовы были б вас принять. Лучше вас, чем румын!

И. С.: Моя идея — выйти вам всем из ЕС, и пусть там остаются Латвия, Греция, Португалия и прочие нищеебы. Куда мы и не ездим. А ездим мы только в Италию, Германию, Испанию и Францию. Как вы думаете, сбудется моя мечта?

О. Ф.: Не знаю…

Итальянские бунты

 

ВЕНЕЦИЯ ДЛЯ СВОИХ

— А что для вас Венеция? — спрашиваю я Орнеллу; вот такой вопрос пришел на ум, ведь и в самом деле… — Вы когда сюда приезжаете, куда идете? Ну кроме тюрьмы — может, в музей какой?

О. Ф.: У меня недалеко отсюда есть дача. Это наш с братом дом, старый, XVIII века. На острове Пелестрино. Это дальше, чем Лидо, но лучше: рыбацкий поселок, там нет туристов. Паром туда ходит. Там все дома со стороны лагуны, а со стороны моря ничего нет — только пляжи.

Итальянские бунты

 

ФИНАЛ. БЕРЛУСКОНИ

Конечно, мы с Орнеллой поговорили про Сильвио Берлускони.

— Все-таки стыдно немножко за него, — сказала она серьезно.

И. С.: Ну что вы, он такой веселый, красивый, добродушный! Ухаживает за девушками.

О. Ф.: Да, многим это нравится. Это мечта итальянского мужчины — веселиться, как Берлускони.

И. С.: А разве нет? Разве не мечта? Поди плохо приглашать красавиц, отдыхать…

О. Ф.: Вот сейчас кризис и сократили финансирование на работы в тюрьме. Нашли на чем экономить! Всего-то на тюрьмы давали пять миллионов евро, а Берлускони потратил за год на женщин тридцать пять миллионов.

И. С.: Своих или бюджетных?

О. Ф.: Своих.

И. С.: Ну тогда какие вопросы? Человек гуляет на свои.

О. Ф.: Но как объяснить это людям? Что всем трудно, а он тратит деньги на проституток!

И. С.: Я с трудом себе представляю, что в Италии примут закон, который запретит тратить деньги на женщин. Что же будет тогда с вашей страной? Она погибнет. 

Орнелла смеется. Все-таки. 

И. С.: Да вы просто превратитесь в Германию!

О. Ф.: Ну деньги его, да, но все равно это некрасиво… Да и что ж это такое — платить женщинам, чтоб они танцевали и говорили, какой он умный! Грустно все это.

И. С.: У нас мужчины это делают за деньги. На ТВ. Там хорошо платят за это… И вообще, знаете, Орнелла, наступает возраст, когда уже надо женщинам платить…

О. Ф.: Нет! — она смеется.

И. С.: Вам смешно… А вот нам с доктором на шестом десятке не смешно. Вы заметили, что мы не смеемся? Над этим? В отличие от вас? Не зря наш дружит с вашим Берлускони. (Который тогда был президентом, а наш нет, в момент нашего обеда.)

О. Ф.: Хотя я бы предпочла Путина.

И. С.: Да? Ну давайте меняться!

О. Ф.: С удовольствием.

И. С. :Все, договорились! 

И мы ударили по рукам.

С Берлускони вопрос, как видите, решился, а с ВВП — все никак…

Итальянские бунты

 

Приложение. Адриано Софри. Цитаты из русских СМИ

Вот что пишет Софри.

«В России я побывал впервые только в конце восьмидесятых годов. Тогда уже поздно было взволноваться из-за какой-нибудь советской реликвии, не говоря уж о мумии Ленина. Впрочем, это уже были годы, когда обсуждалось, не сменить ли ему галстук и не перенести ли подальше от безумной толпы. Больше всего на свете я хотел увидеть “Троицу” Рублева. Не знаю, почему, но в какой-то момент моей жизни я начал думать, что “Троица” Рублева — самая красивая картина в мире.

Свою роль в этом сыграл и прекрасный фильм Тарковского, и советская тупость. Фильм был снят в 1966 году, но советская цензура задержала его на шесть лет…» 

«…многие из нас долго в какой-то степени разделяли мистическое убеждение Достоевского. Зовется ли оно “русской душой’, относится ли к идее этого народа, к его религиозности, искусству и, прежде всего, литературе, Россия явилась хранительницей духа».

«Проблема правосудия, по Достоевскому, это испытательный стенд русского превосходства. “Нравственная сущность нашего судьи и, главное, нашего присяжного — выше европейской бесконечно. На преступника смотрят христиански... У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте”».

«На ум приходят смешанные чувства Папы римского Войтылы по отношению к коммунизму и капитализму — Войтыла был поляком, преданным Деве Марии, и антикоммунистом, поэтому с двойной причиной враждебности к России. Но когда коммунизм разрушился, он испугался потерять душу, в которой, как ему казалось, Восток Европы ассимилировался с Западом и бездушной Америкой».

«Что сказать, как сказать, чтобы люди могли вообразить то, что происходит в Чечне? Чтобы очутились там на мгновенье и не испугались до смерти? По занимаемой территории Чечня — как Абруццо и Молизе вместе взятые. До двух войн последнего десятилетия в Чечне проживали около миллиона человек. Сегодня каждого четвертого-пятого нет в живых. Говоря о процентном соотношении, как если бы в Абруццо и Молизе умерли 350–450 тысяч человек. Или же если бы в Италии за последние 10 лет случились две войны подобных чеченским, в результате было бы 13 миллионов погибших и около 20 миллионов бежавших за пределы страны».

«Если бы в Италии случилось то, что случилось в Чечне, ни один из памятников, украшающих наши города, не сохранился бы. Остались бы руины, покрытые пылью. Ни Венеции, ни Рима, ни Флоренции, ни Палермо больше не было бы... Не существовало бы больше работ Тициана, Микеланджело. Ни Позиллипо, ни озера Маджоре. Дома — разрушены, люди, подвергающиеся обстрелам и пыткам. У родственников похищенных требуют выкуп, чтобы вернуть взамен трупы».

«Убитые журналисты, страшные преступления в Чечне, неудобные предприниматели в темнице. На общественное мнение смотрят косо, однако оно живо; волеизъявление свободно лишь наполовину. Московская демократия — половинчатая. Лучше уж так — или лучше было бы при диктатуре?

Начать нужно с Анны Политковской — в качестве посвящения. Я выберу эту фразу (она содержится на последней странице “Путинской России”): “И Запад нам тоже не поможет: ему мало дела до “антитеррористической политики Путина”, зато он всячески демонстрирует, как ему нравятся водка, икра, нефть, газ, медведи и люди определенного склада”». 

Итальянские бунты

А вот что пишут о нем.

«…чтобы разобраться в хитросплетениях итальянского “дела Дрейфуса” (так в Италии называют “дело Софри”), нужно совершить скачок во времени, заглянув в теперь уже неблизкий 1969 год. В принципе у главного действующего лица этой судебной истории мало общего с бедным французским офицером еврейского происхождения, поскольку Адриано Софри — бывший лидер ультралевого движения “Непрерывная борьба”, действовавшего в начале семидесятых годов. 12 декабря 1969 года бомба разворотила здание Национального сельскохозяйственного банка в центре Милана, унеся жизни 16 человек. Полиция, карабинеры и правительство возложили вину за теракт на леворадикальные группировки. После долгого расследования в полицейское управление был вызван для допроса видный миланский анархист Джузеппе Пинелли, подозреваемый в совершении теракта. Пинелли допрашивали три дня, почти без перерыва, но на третью ночь он таинственным образом выпал из окна, разбившись об асфальт во дворе полицейского управления. Было начато следствие уже по этому делу, чтобы выявить возможных “соавторов” падения. Впрочем, у левых радикалов сомнений не было: виновником происшествия, по их мнению, был комиссар Калабрези. “Непрерывная борьба” повела против комиссара массированную пропагандистскую кампанию, и в 1971 году уже сам Калабрези подал в суд на группировку, возглавляемую Софри. И вот когда следствие подходило к концу, дело отобрали у следователя, потому что, по утверждению адвоката Калабрези, следователь заявил ему, что у него нет сомнений в виновности комиссара. Атмосфера вокруг этой истории стала еще более накаленной. Утром 17 мая 1972 года комиссар Калабрези был убит у своего дома в Милане двумя выстрелами из пистолета. В представителях “Непрерывной борьбы” сразу же увидели заказчиков, и в 1975 году группировка была признана виновной в клевете на комиссара Калабрези, с которого была снята всякая ответственность за гибель Пинелли. В 1988 году миланская прокуратура выдала ордер на арест Адриано Софри, Джорджо Пьетростефани, Овидио Бомпресси и Леонардо Марино по обвинению в убийстве Калабрези. Повод для ареста предоставил один из задержанных, Марино, который рассказал следователям, что он был одним из двух людей, шестнадцать лет назад убивших Калабрези перед его миланским домом. Марино заявил, что стрелял в комиссара Овидио Бомпресси, что они вдвоем получили приказ о ликвидации Калабрези от Джорджо Пьетростефани и Адриано Софри. Последнего именовали злым гением группировки, развращавшим души и воздействовавшим на своих приверженцев ошибочными теориями.

Итальянские бунты

В ходе процесса, начавшегося в 1990 году, история, в том виде, в каком она предстала из уст Марино, в свете фактов и сопоставлений попала в нескончаемый круг противоречий, несовпадений, опровержений и поправок. В конце концов в 1992 году все это подвигло Объединенные секции Кассационного суда назвать признание Марино недостоверным...»

«Несмотря на это… и Софри, Бомпресси и Пьетростефани были приговорены к 22 годам тюремного заключения, а Марино — к 11… В 1993 году апелляционный суд оправдал всех осужденных. Но этот приговор отменяется как составленный не по форме… в январе 1997 года Софри, Бомпресси и Пьетростефани получают окончательный приговор и оказываются в пизанской тюрьме… В 1999 году в Венеции начинается пересмотр дела, назначенный из-за получения новых улик, доказывающих ложность обвинения, и троица, отсидевшая два года и семь месяцев, выходит на свободу».

«…в обществе набирает силу все более широкое движение, выступающее в поддержку тезиса о невиновности Софри, или на худой конец за необходимость его помилования. Софри начинает все чаще появляться в вечерних телепередачах, в прайм-тайм и позже, завоевывая признание в качестве “единственного свободного интеллектуала, который пленен телом, но не духом”. Множатся также акции протеста, такие как “Голодовка против забвения”, к которой присоединилось более 500 человек».

«Председатель совета министров Сильвио Берлускони высказал свое мнение: “Назрело положительное решение о предоставлении помилования Софри”».

«“Нет повода обсуждать вопрос о помиловании Адриано Софри”, — заявил министр юстиции Италии Роберто Кастелли в ответ на новый виток полемики…»

И т. д. и т. п.

Итальянские бунты

Фото: Archivio Fotografico BFS


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое