Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Маша и медведь

Я – бешеная. Интервью Татьяны Толстой

Я – бешеная. Интервью Татьяны Толстой

Тэги:

"Школа злословия" на НТВ - один из самых старых и один из самых знаменитых отечественных телепроектов. Менялись эпохи, президенты, информационный фон и интеллектуальная мода, а они оставались - Смирнова и Толстая, Толстая и Смирнова. Переживет ли их великий дуэт новую, революционную или даже постреволюционную эпоху? Вчитываясь в интервью, которое Игорь Свинаренко взял у Татьяны Ильиничны на заре ее телевизионной карьеры - мы снова и снова пытаемся понять это. Пусть уходят из телевизора все, кто там сидит сейчас. Но несколько человек - пусть останутся. 2-3 - не больше.

 

РОДОСЛОВНАЯ

– Скажи, Татьяна, – а ты у нас из Толстых из каких? Где «Война и мир» – или где «Хмурое утро»?

– Дед у меня – Алексей Николаич.

– Вообще же вроде все Толстые – родня?

– Вообще – да, все. Но я могу внести ясность. Толстые существуют где-то с XIVвека – цифры я могу уточнить, я вечно путаю…

– Да не надо так уж уточнять. Ну, приблизительно XIVвек, плюс-минус сто лет – перед лицом вечности это не принципиально. Да к тому ж лишними ста годами на меня впечатления особого не произведешь, я ж не в теме, я по происхождению не из дворян – мой дед, как говорится, землю пахал. Твой прадед – или кто он тебе – впрочем, тоже пахал, и тому есть множество свидетелей.

– Да… Дело было так. Некто пришел из ливонских земель и сел в Чернигове, он был боярин. И его то ли сын, то ли кто получил за свою непомерную толщину прозвище Толстой.

– Тогда же еще доктор Волков не развернулся…

– Да. Разные были соображения и статусные выкрики разных Толстых. Одни пытались себя возводить к Гедиминовичам. Другие себя к французам возводят… Так или иначе, этот род худо-бедно через историю прошел…

– Таня, скажи, а вот правда, что у тебя родственники служили в КГБ?

– Да, можно так сказать. Мой предок Петр Андреевич Толстой был как бы первым начальником ФСБ – при Петре Первом. Он – душитель царевича Алексея. То есть он сам его не душил, он его просто выкрал и вывез из Италии. Дело в том, что царь Алексей Михайлович, как ты знаешь, был женат дважды. И Петр был его единственным ребенком от второй жены. А Толстой Петр Андреич был родственник царя по первой жене, они были в каком-то двоюродном родстве. И когда Софья с Петром устроили кровавую бойню, в которой выиграл Петр – то, вообще говоря, полагалось уничтожить всех родственников с той стороны. И тем более вот такого активного и умного мужика, как Петр Андреич. Его собирались казнить. Но он смог уговорить Петра, упал ему в ноги – и тот его сохранил. Но стал посылать на очень тяжелые работы. Отправили этого Толстого посланником в Турцию, где его, между прочим, посадили в Семибашенный замок.

– Хорошо не на кол.

– Так и должны были на кол. Но Петру Андреичу явился во сне святой Спиридон и научил, как вести с турками переговоры, чтоб его оттуда выпустили – и его выпустили! С тех пор Святой Спиридон – покровитель семьи Толстых. Заметь, что улица Алексея Толстого теперь называется Спиридоновка – да и раньше так называлась.

Умирая, царевич Алексей, замученный руками своего папы, проклял Петра Андреича Толстого и все его потомство до двадцатого колена. Так говорят. В чем заключается проклятие, неизвестно… В целом же Толстой службу нес исправно, так что в последний год своей жизни Петр Первый дал титул графа Петру Андреевичу Толстому. С тех пор есть графы Толстые, а есть все его боковые родственники, которые тоже Толстые, но не графы.

– А ты графиня?

– Я – графиня, да.

– А Владимир Ильич Толстой, который директорствует в Ясной Поляне сейчас – его не могут сейчас послать в Штаты выкрасть Калугина, к примеру?

– Ха-ха-ха! Хорошо бы наш тому пи...юлей понавешал. Я не люблю КГБ-шников, которые посвятили первую половину жизни тому, чтоб нас мучить здесь, а вторую половину – чтоб предавать родину. Не люблю я таких дел…

– Сначала у коммунистов отоварились по полной, а после – и там у империалистов.

– Ну да. Ладно б он тут был правозащитником…

– А кончились 20 колен? С проклятием?

– Не, мы, кажется, 14-е. На нас проклятие висит.

– А ты его чувствуешь?

– Не-а. Говорят, это только по мужской линии идет.

– А чувствуешь ты, что у вас крепкая порода, вот что вы графья, что у вас высокие энергии? Что вы аристократы?

– Конечно. Эту песню не задушишь, не убьешь. Вот Лев Толстой, который мне был кем-то типа семиюродного дедушки – в общем, довольно далеко он от меня отстоит – но тем не менее… Он говорил, что в роду Толстых очень много встречается людей диких.

– И ты дикая?

– Абсолютно. Мы самарские. Мы самарского извода, люди совершенно дикие.

– Я, кстати, думаю об этом, когда вижу, как ты на ТВ сверкаешь глазами. Водишь ими из стороны в сторону, а они аж горят. Ты специально делаешь такие дикие глаза? Свирепость свою напоказ выставляешь?

– Нет, я сама на это смотрю в ужасе – когда вижу себя по ТВ. Эта моя дикость так на практике выражается во вращении глазами. Я бешеная. Я все время чувствую, что у меня самозавод большой. Как утром встану, надо что-то делать, чтобы этот самозавод растрясти – но так и не растрясаю. Я все время чувствую себя заведенной. У меня адреналин вырабатывается сам.

– А, то есть когда люди говорят, что у Льва Толстого это было чудачество – пахать, ты-то понимаешь, что это он самозавод пытался потратить!

– Конечно! Абсолютно точно! Я давно это поняла. Он принимал удовольствие мышечное за моральное. Я его чудачества понимаю, но сама в чудачество не ухожу. Лев – он не наш, он боковой…

– Тебе Алексей ближе. А как тебе нравится, что он к большевикам приехал?

– Я просто очень хорошо себе представляю, как это все происходило. Все это хорошо описано, документировано, обоврано… и проплакано.

– Кто это писал – Бунин, что ли? – что типа приезжал Лешка (твой дед, в смысле) и говорил – чего ты тут сидишь, когда в Москве нам вон какие дают дачи и пайки?

– Совершенно верно. Совершенно верно!

– И это не поклеп?

– Нет. Он любил комфорт.

– У моего папаши Николая Ивановича висит на стене репродукция, – там твой дед нарисован, сидит с графинчиком, с закусками.

– А, это Кончаловский! Есть такая картина… Понимаешь, в чем тут дело… Дед развелся с моей бабушкой в 35-м году. С тех пор то ли он был отрезанный ломоть, то ли мы были отрезанные ломти… Я родилась сильно позже. Я его никогда в жизни не видала. Он умер 23 февраля 45-го года. Вот. А бабушка моя была абсолютно другой коленкор. И их развод был как развод коня и птицы, – они были совершенно разные. Они были абсолютно несовместимы! Мне бабушка генетически гораздо более близка. Но изнутри он мне очень понятен. Я – не он, но он – часть меня. И много еще во мне напихано всякого разного… Которое я в себе чувствую.

Да, мой дед любил комфорт. Но в этом было много и бравады. Дело в том, что он себе поставил образ – и этот образ помог ему прожить сквозь жизнь и умереть не попавшись. Я его очень хорошо понимаю. Он умер молодой, в 63 года. Он же от рака умер. Моя сестра старшая считает, что он заболел раком, когда увидел Бабий Яр. Она смотрела хронику. Там видно, как он еще с любопытством тянется заглянуть – что там? Их повезли официально, группу из правительства и приближенных писателей. И вот он еще глядит, еще он человек нормальный – а потом, после того как посмотрел, он стал такой, будто его палкой по лицу… Он очень не любил смерть, очень ее боялся…

– Он, по-видимому, был неверующий.

– Он не смог поверить. Он был бонвиван, он любил комфорт.

– А кто у тебя был папаша?

– Он был физик, оптик. Профессор Ленинградского университета. Сотрудник оптического института ГОИ.

– А, паста есть такая, ею солдатские ремни натирают.

– Нет, эта аббревиатура другого какого-то происхождения. А ГОИ имени Вавилова – это Государственный оптический институт. Великое учреждение, между прочим, берущее начало откуда-то из Ломоносова: «Неправо о стекле те думают, Шувалов, которые стекло чтут ниже минералов…» Так вот, они стекло чтили выше минералов… В основном, лазерное стекло… Он был ученый, лауреат Сталинской премии. За изобретение какого-то ультратауметра. Какое-то тау они мерили. У него было собрано чудовищное количество томов по философии, культуре, литературе. Он выучил три языка – немецкий, английский, французский. Я от него много чего получила. А самое главное – рядом со мной до последнего времени был человек, который был образцом независти – ко всему прекрасному, всему умному. Когда он видел, что кто-то что-то умеет, изобретает, делает, знает, прыгает, – он был так счастлив, что он светиться начинал. Он уважал человеческий ум, он уважал человеческое творчество. И я 50 лет рядом с ним прожила, и это было необыкновенно. И мама такая же всегда была. И сейчас она такая же, а ей 87… Она, правда, была сдержанней, а он был несдержанный, и потому в нем сияла искренность.

Татьяна Толстая Я бешеная. Я все время чувствую, что у меня самозавод большой. Я все время чувствую себя заведенной. У меня адреналин вырабатывается сам

 

ПИСАТЕЛЬСТВО

– Я, Таня, знаешь, как вдруг увидел твою жизнь. Сперва ты была маленькая. А потом стала подрастать и подумала: вот, Лев Толстой, Алексей Толстой; ничего не поделаешь, пора и мне браться за перо.

– Ха-ха-ха! Поверь мне, это было не так. Как раз наоборот. Наличие в анамнезе крупных писателей…

– …ну да, начинаешь думать: если б твоя фамилия была Петрова, то кто б это печатал?

– Не-не-не. Потому что, о ужас – мне со своей фамилией вылезать в ту область, где они проблистали! Это ж чистый позор, понимаешь. Поэтому, если не чувствуешь себя к этому готовой, то лучше и не вылезать.

– Типа «Хмурое утро-2» написать... «Иногда хмурые утра возвращаются».

– Нет, «Хмурое утро» – дрянь. А вот «Ибикус» мне не написать, – это его лучший роман. «Похождения Невзорова». Литературно – это его лучший роман! Он прям весь сияет. Он выделяется! «Детство Никиты», кроме последнего абзаца, и «Ибикус» – лучшие вещи, которые он написал! Да… У него был такой нутряной талант! Я – человек гораздо более сдержанный.

– Так как ты пришла к мысли – творить для вечности?

– Я сначала пришла к мысли, что не буду писать никогда. Ну, я стишки писала, какую-то ерунду. «Никогда в жизни своей я прозу писать не буду!» – уверяла я отца, когда он начинал со мной про это говорить.

– А буду, говорила ты, пахать землю. Как прадедушка.

– Нет, буду ерундой заниматься. Я была близорукой, у меня было минус 5,5. И вот я из тщеславия пошла к Федорову и сделала себе операцию. Сейчас это делается быстро. А в те времена, в 82-м – как раз Брежнев умер – после операции наступало страшное состояние. Три месяца, пока заживали глаза – а роговицы резали бритвой – ты не мог выйти на свет! Особенно зеленый свет был страшен: глянешь на него, и глаза заливаются слезами. И вот я три месяца сидела в комнате с двойными черными занавесками. Я бешено страдала от боли и потому ничего не читала.

– А зачем тебе такие мучения? Ты что, хотела в летчики идти?

– Нет. Тщеславие! Молодая женщина… Мне не шли очки с серьгами вместе. А я хотела серьги. Тщеславие!

– Это что, такая была жажда любви?

– Нет, это глупость! И тщеславие!

– И все-таки – это чтоб обратили внимание и приставали?

– На меня и так обращают внимание и пристают. Другое было: чтоб я сама себе нравилась! Без очков я себе нравлюсь больше.

– Ты была легкомысленная и ветреная.

– Не я одна – все женщины такие! Есть куда посильнее в этом плане… Сейчас я так глупа, а в молодости – сяк. Это была молодая глупость… И вот к концу третьего месяца пустоты и незамутненности моего мозга всякой дрянью открывается третий глаз! Теперь-то я понимаю, что это была нормальная медитация… Это было так: я сижу как-то вечером, и вдруг у меня такие яркие какие-то воспоминания о детстве, и я знаю, как написать рассказ, и я понимаю, как он будет построен… Я вижу, мутно, все – начало, середину, поворот. И я, никогда в жизни ничего такого рода не писавшая – взяла карандаш и с начала до конца все написала. Для этого надо, действительно, очистить свой мозг.

И вот рассказы я вижу – и пишу. А не вижу – не пишу. У меня три с половиной книжки. Одна эссе, другая – старых эссе, и один роман. А остальное – сборники, в которых одно из другого перекидано. Я была против… Но меня обворовали издатели. Издательство, где председателем небезызвестный… (Здесь мы за недостатком места опускаем подробный разбор ситуации. – Прим. ред.)

– У тебя нет задачи преобразовать этот мир, ты пишешь чисто для самовыражения?

– Нет, нет, нет. Я не люблю самовыражения чистого. Ничего такого нет, что хотелось бы выразить. Мне невтерпеж отразить свои чувства по поводу мира – а не себя отразить.

– А это не одно и то же?

– Я вижу разницу.

– А ты довольна своим творчеством? Своими произведениями?

– Творчеством – на 75 процентов. Грубо так. Ну, может, на 80. А успехом – я довольна на 120, я на него не рассчитывала. Я не понимаю, почему это нравится еще кому-то, кроме меня.

– Тебе хотел Чубайс в вашей передаче «Школа злословия» дать рецензию на «Кысь», а ты отказалась. Почему?

– Чтоб публично, в лицо мне говорили что-то о моем произведении, хвалили – нет у меня такого тщеславия, таких амбиций. Они у меня куда больше…

– А у тебя какие амбиции? Нобелевская премия? Поколенческий роман? 

– Это все я сделать не хочу. Но то, что я за свою жизнь поняла и прочувствовала (а я больше чувствую, чем думаю) про русского человека, я, сколько могла, сколько влезало в литературу с ее рамками – я в роман «Кысь» вложила. Сколько могла – столько вложила. Я думала, что это прочтет несколько человек. Но «Кысь» пошла – ужас какой-то, сотни тыщ. Почему-то она оказалась востребованной! Значит, я в какой-то нерв попала.

– Ага, так «Кысь» – это, оказывается, про русский народ! А ты там кто из них? В ком себя вывела?

– Я в тексте растворена как сахар в чае. Я понимаю всех. Кого понимаю, того изобразила.

– А хвост есть у тебя? (Может, кто не знает – у персонажей «Кыси» есть хвост. – Прим. ред.)

– Конечно, у меня есть хвост! Стыд-позор… Ненужная вещь… Без хвоста куда лучше. Надо бы решиться от него избавиться. Но если избавишься – все, ты ушла. А было в тебе человеческого – всего-то хвост…

– Вот тебе Чубайс сказал еще в той передаче, что любит мороженое. А ты тоже любишь?

– Нет. Это мальчики сладкое любят. А девочки любят соленый огурец и бутылку водки, это же известно.

– Таня! Вот меня многие упрекают, что я матом разговариваю. Так я часто на тебя киваю. «Вон – Толстая, она и дама, и дочка профессорская, и писательница, и телеведущая, и вообще графиня – а выражается. Так мне, провинциальному шахтеру, и подавно можно…»

– «Сивка-бурка, вещая каурка, из ноздрей дым валит, из ушей пламя пышет, из жопы головешки летят». И действительно, что это у него не впереди все? А сзади как же?  И вот я с восторгом рассказываю, как чудесно мыслит русский народ. Рассказываю своим знакомым, они такие любители русского народа и его традиций, на масленицу меня позвали… И тут хозяйка пошла красными пятнами и говорит: «Я не люблю такие слова». Какие – жопа? Ну, вообще народ, ради которого мы блины вроде едим, такие слова любит… А как еще обозвать жопу? И я подумала – у-у-у, тогда мне неинтересно.

– А ты не думала поступить, как дзенский автор? Там ведь, когда человек прославился, тут же меняет псевдоним – чтоб его тексты воспринимали объективно и оценивали по гамбургскому счету…

– Ну что ты! Я, конечно, думала об этом! Я «Кысь» хотела опубликовать под другим именем.

– Но поклонение Мамоне не дало тебе этого сделать…

– Нет, нет. Мне очень хотелось это сделать. Прям со страшной силой. Но с издателями я же заключила договор, а раз выдала одному – значит, уже все, бессмысленно… Они б разболтали.

– А с другой стороны – взять какую-нибудь херню и подписать собой?

– Нет, это уже не с Богом будет договор, а с чертом. А я не люблю. Потому что если нарушать правила отношений с Богом, то ему станет скучно и он переключит свое внимание на другого. И все.

– Ты боишься этого?

– Да.

– А если он это все-таки сделает, что тогда? Пойдешь бабки зашибать – надо ж чем-то жизнь занять?

– Наверно… Моя жизнь никогда не будет прежней.

Татьяна Толстая

Я же не была домработницей! Мне это страшно интересно! Как они чувствуют? Как хорошо быть умной домработницей, которая наблюдает и все понимает!

 

 

ЦИТАТЫ

«Я за свободу слова, но против НТВ. На мой взгляд, руководители НТВ и ТВ6 просто-напросто демагоги, которые сами же навлекли на себя свои беды. Они шантажировали политическую власть, умалчивали о таких острых сюжетах, которые были для них неугодны, лишь бы это им приносило материальные выгоды. Выдавать виновных в этом за мучеников и героев – какая чушь! К сожалению, российское телевидение, будь то общественное или частное, никогда не говорит правду».

«Режим Путина для меня гораздо предпочтительней, чем режим Ельцина, этого безответственного пропойцы, правившего в стиле византийских властей. То был руководитель без размаха, без мировоззрения, который улаживал все проблемы примитивным и даже преступным образом: его решение расчленить Советский Союз многим стоило жизни. Путин же стремится принимать необходимые меры с минимально возможным уроном для демократии. Чтобы утвердить порядок, надо иногда поступать как диктатор…»

«Я считаю, что война в Чечне направлена против терроризма и поэтому она легитимна. Запад совершает ошибку, вмешиваясь в этот конфликт и представляя Россию, европейскую страну, каким-то страшилищем, угрожающим миру».

«Я ловлю себя на мысли о том, что я глубоко убеждена, что когда я буду жить в следующий раз, то я могу выбрать когда, но не в будущем, а в прошлом. Например, я уже совершенно серьезно думаю о том, что бы мне такое интересненькое выдумать для себя. Одна заметочка у меня уже есть. Так прожить жизнь, чтобы спокойненько себе умереть во сне, желательно в 1913 году, пока еще все хорошо, пока еще ужасы не наступили. Ни первая мировая не началась, ни революция… серебряный век застать, своими глазами на все на это посмотреть».

«Я очень люблю Людмилу Петрушевскую. Я люблю Пелевина, я знаю, что очень многие считают, что он как будто бы не писатель, полная ерунда, это они не читатели! Я очень люблю Бориса Акунина с его фандоринским проектом. Ужасно люблю».

«Сказку о рыбаке и рыбке читали? Человеку свойственно зажираться. Дело не в том, что у нас нет хороших писателей, а в том, что их слишком много. К ним привыкли, хотят большего, еще большего, еще большего. Воскресни сейчас хоть Шекспир, хоть Данте, хоть Лев Толстой, хоть Набоков – их не то что оплюют, они уже оплеваны, – а просто зевнут, и скажут – ну и что?»

 

ДЕНЬГИ

– Тебе, наверно, кучу денег платят.

– Да если б издатели не украли, то я б вообще как сыр в масле каталась. А бабки – это хорошо. Вот на Западе не воруют, они честно берут свою долю и честно платят мою. Мне за каждую страну, где я печатаюсь – дают тысячу.

– А я думал – больше…

– Нет. А в Америке я получила около $50 000 за одну и около $50 000 за другую. Но из них 10 процентов сними литературному агенту и еще 30 отними – я ж налоги американцам плачу, как честный, законопослушный гражданин. И что, много это за десять лет? Поэтому я там работала десять лет преподавателем. У меня книга выходит раз в десять лет. С 1988 года у меня в Америке вышло две книги – и в этом году третья. А поскольку упал интерес к русской литературе, то, я думаю, очень мало получу.

– А почему – упал?

– Потому что американцы – легкомысленные, им в одно ухо влетает, из  другого вылетает. Когда я приехала туда в 88-м на волне дикой, страшной любви к России, один мой знакомый журналист сказал мне…

– …быстрей руби бабки!

– Да. Он сказал – особенно рот не разевай на этот каравай, я тут живу уже 15 лет и скажу, что я все видел: страстную любовь к индусам, к папуасам… Полюбили – а потом разлюбили. И я это глубоко восприняла. Я была востребована, я писала статьи, рецензии – до тех пор пока это не обмелело. Пишу я вообще мало, но они мне платят очень, очень, очень хорошо. Но мне тяжело для них писать, очень. Я должна им тщательно все объяснять, как иностранцам. И после еще переводят,  – так что от моего стиля ничего не остается.

Если бы мне были нужны очень большие бабки, я знаю, как их срубить.

– Торговать нефтью?

– Нет – собой. Словом. Наняться туда, где требуются писцы – на какую-нибудь политическую кампанию. Но я делаю только то, что я люблю, и я могу себе это позволить.

– Но в целом бабок срубить – это тебе не чуждо…

– А почему это должно мне быть чуждо? Это же прекрасно! Но дело в том, что это у меня не приоритет.

– Вот, вот ключевой термин! Не приоритет!

– Да. Но я знаю, что некоторые бабки, они не то что грязные – они скучные. Я скучных бабок не беру.

– Тут, поверь, я тебя очень понимаю. И задаю наводящий вопрос: на выборах ты могла бы работать?

– Могла бы! Но – не на всяких. И прецеденты были. Но я не беру бабок просто так. Я жутко брезгливая и разборчивая. Я не могу работать в ситуации скуки и не-интереса к тому, что я делаю. Хоть ты что! Если я не верю в то, что я делаю – то я работать не буду. Я могу работать только на бесконечно любимых.

– Ну, это и не женское дело. Это мужики должны бабки зарабатывать во что бы то ни стало.

– Не в этом дело. Я сама себе и баба, и мужик. Так жизнь моя складывается. Как пели после войны: «Я корова, я и бык, я и баба, и мужик». Я – вот такая.

– Сама, значит, зарабатываешь на жизнь.

– Да. А чего ждать милостей от природы, когда можно пойти и заработать? Более того, у меня пропускная способность бабок – фантастическая. Я не знаю, что с ними делать. Мне, в общем, так мало надо, что я просто со страшной силой их через себя пропускаю.

– Недвижимость скупаешь?

– Ну да. Только очень скромную. Ты обхохочешься, когда увидишь. Я очень много родственникам раздаю… Доставляет ли это им удовольствие – другой вопрос! Люди ведь не любят просто так деньги получать. А я получаю от этого огромное наслаждение: вот я пришла и раздала подарки. Но с этим надо быть очень осторожным.

– А то отравят. Ты им даешь, даешь… Достала вообще!

– Нет, но им обидно, что им дают. Это же контроль: ими распорядились, им дали. Незаработанные деньги людям определенного склада руки жгут. Ненавижу паразитов, бездельников, ноющих… Надо тебе – иди и возьми. Только людей не убивай! Иди работай – мир открыт, слава тебе Господи!

Татьяна Толстая

Если я когда-нибудь увижу товарища Зюганова лично, я кинусь на него как волк и перекушу ему горло. Пусть лучше не подходит

 

 

ПОЛИТИКА

– Я счастлива, что я встретила человеческий режим – пусть кривой, косой, неизвестно как сделанный – новый буржуазный – в нормальном здоровом среднем возрасте. Я счастлива. Я просто безразмерно, ох...енно счастлива. Так что когда я пойду голосовать, я отдам свой голос тем, кто сделал это возможным: Гайдару, Чубайсу – обожаю! До гроба! А знаешь, мой папа родился 27 февраля 1917 года, в самую что ни на есть буржуазную революцию… А потом вся жизнь... И вот приходит новая власть в 1991 году.  И нищета… И развал всего…  И ему, депутату Верховного Совета, – он всю жизнь был чужд политике, и вообще беспартийный, а тут пошел во власть, –  дают шесть таблеток аспирина по депутатскому блату. А он сейчас же коррумпировался, жульнически стал второй раз в очередь, и получил еще шесть!!! И приехал в Питер, и всем раздал этот аспирин, двенадцать таблеток, – нас же дома девять человек в семье, а есть еще и друзья! – всем раздал. Ему было семьдесят четыре года, он мог бы уже вполне легитимно ворчать и брюзжать. А он мне говорил: я счастлив, что дожил, Господи, ведь я мог и не дожить, но я дожил до свободы и до торжества разума… Гайдар и Чубайс для него были наглядное торжество разума… А я б здесь могла удавиться задолго до наступления глубокой старости. Что, я не видела тех, кто прожил по 88 лет, ничего не увидев? Помню, Брежнев умер. А я как раз ехала на перевязку с глазом. В Федоровскую клинику, мне там операцию на глазах сделали. И, значит, еду я… Еду в Бескудниково. И все едут в автобусе замотанные, у каждого марлевая лепешка на глазу, и автобус старый тупорылый, с кожзаменителем, – ужас… И вдруг останавливается автобус прямо на рельсах через какие-то пути. Выключает мотор, а это ноябрь, и сию же минуту все прооперированные начинают страшно мерзнуть. А это – пять минут молчания по поводу смерти товарища Брежнева! Люди, сидевшие вокруг меня с лепешками на глазах, мерзли лишние пять минут. Это была пятиминутка ненависти к советской власти. Один глаз залеплен, в другом ненависть светится, и – молчание, только пар изо рта! Люди сейчас забыли, что такое советская власть, кто такой был Брежнев! Забыли всю эту пакость – и смеют теперь голосовать за то, что пахнет хотя бы одной молекулой этого е...аного коммунизма. Суки, они забыли! Мы вынуждены были молчать,  – пять минут молчать – потому что эта бл...ь померла! Знаешь, сколько диссидентов в эти пять минут родилось?

– А может, не на пустом месте все эти революционные дела? Наши миллионеры ведут себя кое-как…

– У олигархов никакой социальной ответственности – согласна.

– Авен говорит – интеллигенция слила…

– А ко мне приходили спрашивать за интеллигенцию? А я ведь не затерялась под кустом. Хоть один олигарх обратился ко мне? Сказал – у меня бабки, у тебя голова – сказал? Нервная система, что ли, слабая у русского народа… 12 лет не могли подождать нового режима – это что? Да, кто-то пьет шампанское на стриженых лужайках, потому что быстро разбогател. Зрелище омерзительное. Но я потерплю!

– Наша элита в основном состоит из долбое...ов. Они не понимают, что своим шампанским на лужайках они подстрекают левых, чтоб те им спалили усадьбу. Мало усадеб типа спалили в России за последние сто лет… Если уж элита не может себя держать в руках, не способна себя как-то ограничить – так что спрашивать с колхозников? Какой социальной ответственности, какой мудрости?

– Есть элита административная, творческая, есть интеллигенция. Так вот административная элита не равна интеллигенции. Не равна государственникам; есть такие люди, их хлебом не корми, а вот они государственники. Вот я за Родину болею и я вычислила, что я могу для нее сделать. Я не буду орать на площадях! Это бессмысленно, собака лает – ветер носит. Я буду делать то, что мне доступно! Когда я буду писать, голосовать, я буду иметь в виду это. У меня такая agenda.

– Да… Новых лучших начальников нам неоткуда взять.

– Не скажи. У нас было великолепное руководство. Потому что управлять Россией – это все равно что балансировать на высоком столбе. Никакой поддержки, тебя еще подзуживают и столб трясут. В 91-92-м демократическая молодежь, Чубайс и Гайдар…

– Которые стране не соответствовали…

– И не надо. Страна не такова, чтоб ей соответствовать! Они должны были  вперед прыгать с этой страной! Ее надо тащить за собой, дуру толстожопую, косную! Вот сейчас, может, руководство пытается соответствовать, быть таким же бл...дским, как народ, тупым, как народ, таким же отсталым и косным, как народ. А демократы пытались это все вытянуть – а им сказали за это спасибо? А я им буду говорить спасибо, пока жива. Я очень благодарный человек. Верным путем идете, товарищи! Господу Богу надо каждое утро хвалу возносить – солнце опять выкатил, синее небо расчистил, зелень опять распустил… Или дождь полил – надо ему спасибо за это говорить. У меня есть единственный способ говорить спасибо реформаторам – я пошла и за них проголосовала. Потому что они – лучшие. Как вспомню 60-е… Наша юность просто загублена! Нам был кляп всажен прямо в голосовые связки. Все эти коммунистические цепи, эта шелуха… Если я когда-нибудь увижу товарища Зюганова лично, я кинусь на него как волк и перекушу ему горло. Пусть лучше не подходит. Потому что он взял на себя это название, это слово. И всю кровь, все лагеря, всех изнасилованных «колымским трамваем» – он это все на себя взял! И несет это! Сука, бл...ь.

– Но мы же понимаем…

– Отказываюсь я понимать.

– …понимаем, что лучше ему дать легальную трибуну…

– Нет, пусть лучше зароется в землю, пусть удавится.

– …легальную. Чем они будут взрывать автобусы.

– Взрывать автобусы – это терроризм, есть соответствующая статья!

– Так большевики же и были, и есть террористы! Зюганова посадили в Думу – и он ничего не взрывает, хотя мог бы, как Камо с Кобой… А Басаева в Думу не берут, вот он и захватывает заложников. Лучше б он сидел в Думе и там исполнял что-нибудь. Между Жириновским и Зюгановым. Я много думал об этом. Мне представляется, как в Кремле выбирали генсека коммунистам. Вот Анпилов – более или менее симпатичный, худой, бодрый, языки знает, голос у него приятный, лицо русское, бухает – наш человек! И какой-нибудь Павловский говорит – нельзя такого, за ним много людей пойдет. Лучше давайте противного кого-нибудь найдем! Вот он, Зюганов! Крепкий харизматический лидер у коммунистов – нужен тебе? Мы должны просто беречь товарища Зюганова…

– О’кей. Согласна. Пусть живет. Он похож на подвальный картофель такой – пророс. Лицо коммунизма.

– Геннадий Андреич мне должен теперь проставиться – я ж ему жизнь спас. Фактически. И эти строки я пишу буквально 7 ноября, в его праздник. Вот как я берегу этого человека… А за что ты так сильно любишь Чубайса?

– Я считаю, что Чубайс – очень правильный человек. Он – за собственность. Собственность священна. Потому что, если у человека нет собственности, то он приблудный становится. И ему наплевать на все. Это, кстати, всегда все хорошо понимали, а потом это смело ураганом… Если ты помнишь, в начале перестройки, когда пошли проблемные статьи, вдруг кого-то осенило, и правильно осенило, что лимита – это ужас. Когда люди без жилья, без своей  местности, когда им все чуждо, они приезжают, живут в ссаных общежитиях и всех ненавидят. Там происходит одичание, происходит расчеловечивание. Потому что – ну что, они за эти стенки страшные, за крыши текущие будут жизнь свою отдавать? Другое дело – за свой участочек… Хочется же маленький кусочек мира сделать хорошим!

– Да… А ты не задумывалась о том, отчего же большевики, так не любя частную собственность, вдруг кинулись защищать семью и в парткомах удавливали неверных мужей? Притом что семья – не более чем частный случай этой самой частной собственности…

– Причем они семью начали защищать с какого-то определенного момента. Сначала у них были какие-то дикие авангардные взгляды. А потом они поняли, что от этих людей что-то можно взять… А как взять? Человек должен быть на месте, прикреплен, прибит гвоздиком… Вообще ранний коммунист – это авангардист, радикал и панк, а поздний коммунист – это бюрократ. А бюрократ любит, чтоб бумажка была пронумерована, входящий–исходящий, и чтоб находилась на месте. Кто бумажку переложил? Почему это человек позволяет себе такое? Прикреплен ты к этой бабе – и сиди у нее, пожалуйста! Нам так удобней, тебя так найти проще. А если вернуться к теме выборов… Я так скажу: за что борется Чубайс, за то и я буду бороться. Так тебе прямо и скажу.

– А почему он тебе так нравится? За что его вообще девушки любят? Потому что он красавец?

– Нет, не потому. Кому красавец, кому нет… Мужчины эволюционно не выработали в себе красоту в отличие от павлинов, поэтому внешность тут не очень важна. Важно другое. У девушек есть такое свойство особое: они видят сквозь. Они умеют видеть за внешностью – суть.

– У них, то есть у вас, подсознание работает.

– Да, подсознание! Я никогда в жизни не видала человека с таким огромным государственным умом, с такой государственной ответственностью.

Патриотизм, не побоюсь этого слова, совершенно негосударственная любовь к России, к языку, к литературе, к этим пределам, этим границам, ко всему русскому – я в том же русле существую, что и Чубайс. Это моя идеология, я с этой идеологией не скажу, что родилась – но она у меня где-то класса с первого начала вырабатываться.

– Может, это у тебя – от дворянства? Гены такие? Дворяне же люди служивые, служили государю…

– Ничего подобного. У нас семья очень демократичная. Хотя, если это генетически наследуется, это отношение – то может быть… Мои взгляды и ощущения мало того что были сформированы моими родителями, хорошей профессиональной литературой, – так еще и ранним знанием того, какой ужас есть коммунизм и советская власть…

– Когда ты это осознала?

– Осознавание же идет медленно… Ты хочешь узнать, когда был первый толчок?

– Ну типа.

– Первый толчок…  Когда я училась в первом классе, то, естественно, нам долбали на мозги учителя. А поскольку дома мы про это вообще не разговаривали, да ты к тому же не забывай, что нас было семеро детей…

– Семеро! Как так?

– А так. Это отдельный разговор. Значит, в школе тебя тепленького из ванны берут и начинают жучить… Они тебя невротизируют! Ну, это ж 58-й год; а я 51-го года рождения. Заметь, два года всего лишь прошло с хрущевского съезда… И вот нам в школе говорят: «Всюду шпионы, всюду враги, они ищут разные государственные учреждения, чтобы пробраться туда, напакостить и уничтожить их... И если когда-нибудь кто-нибудь у вас спросит, как пройти куда-то – знайте, это шпион». Это говорится, говорится… И вот однажды сижу я в песочнице у своего дома в Питере, играю, леплю куличики свои. А мимо идут старик и старуха, еле ноги волоча. Я сейчас понимаю, что это блокадники, они же опухали потом долго, всю жизнь опухали. И вот идут они на своих ногах раздутых, идут, идут, поддерживают друг друга… Это, видимо, весна… И старики спрашивают меня: «Деточка, мы к Ботаническому саду правильно идем?» А идут они правильно, этот сад от нас через два дома, на набережной прекрасной реки Карповки… А сад у нас красивый, огромный, древний, еще Петровский. И в этот момент я вспоминаю, чему нас учили в школе, и думаю: «Шпионы!» И вот это идеологическое, вдолбленное идет вперед, я на автомате, испугавшись – это ж шпионы – отвечаю: «Нет, неправильно, вам в обратную сторону!» Они развернулись и пошли обратно… И вот я со своим глупым семилетним мозгом смотрела им вслед, и вдруг на меня знание и понимание всего этого вот так снизошло. Я увидела в этих людях больных стариков, которые брели на своих распухших ногах, – и я, сволочь, сука, тварь коммунистическая, отогнала их от Ботанического сада! Куда они шли на скамеечке посидеть со своей стенокардией, посмотреть на какие-то свои крокусы. И я все поняла в этот момент!  Стыд меня объял, у меня нет языка, я не могла за ними кинуться и сказать: «Это неправда, неправда, я ошиблась, я не то хотела сказать!» Конечно, не в таких терминах, это было только чувство… Клянусь, я только сейчас могу найти этому слова – а в семь лет их не было. Я тогда прокляла коммунизм, я прокляла авторитаризм, тоталитаризм, удушение свободы воли, индоктринацию вот эту, прокляла всю советскую идеологию, – я все это прокляла без слов, молча, на уровне чувств. Я испытывала такой стыд, такой страшный стыд… Никогда в жизни – а есть много в жизни стыдных ситуаций – такого страшного раздавливающего стыда я больше не испытывала. Бог на меня ногой наступил: «Вот тебе,  маленькая тварь!» И меня пяткой растер. И с тех пор я ничего нового про это не поняла, дальше я только наращивала аргументы, слова, как это проговорить, сказать, доказать, сформулировать, как сделать палку с гвоздем, чтоб ударить коммуниста по лицу. И вот я в этом состоянии так с тех пор и нахожусь. Я никогда этого не забуду. Спасибо Господу Богу, что он наказал меня так рано, что он мне голову-то поставил на место! Спасибо!

– Где ж наказание? Наоборот – по дружбе…

– Да, он смахнул эту пакость. Вот ты спрашиваешь – почему Чубайс. А – потому! Чубайс, он вот такой.

Татьяна Толстая

 

АМЕРИКА

– Вот твой дед в свое время уехал с белыми. Но тебе приятно, что он вернулся и сотрудничал с властями? Иначе тебя б не было…

– Да, конечно.

– Ты как бы в некоем сокращенном облегченном виде повторила его жизнь, да? На Запад съездила. Но не с такой драмой…

–  Да… Я отъезжала, но не навсегда, а на 10 лет. И возвращалась не так. Он вернулся в ухудшающуюся Россию, а я – в улучшающуюся. И вернулась с таким чувством облегчения… Чему быть, того не миновать – но там я жить не буду. Там неинтересно! Я его очень хорошо понимаю. Он был весь здешний.

– Мы при советской власти не могли поверить, что за границей – плохо.

– Я тоже думала раньше, что этого не бывает. Раньше, в советское время, я думала, что врали, не верила! Когда писали, что трудно покидать родину, уже, мол, через неделю за границей рвусь назад. Врет! Сволочь! Просто у него чемодан переполненный и деньги кончились, так что пора уже домой. Я думала  –  ерунда это собачья, за границей хорошо жить, за границей нужно жить. По ней нужно путешествовать. Ведь что такое заграница? Это – мир наш. Это мир, мир! Но теперь-то мне все понятно. Ну полгода, год, два можно там жить… А всю жизнь? Со всем этим вокруг? Это страшно… Оно – иное… Птице – воздух, рыбе – вода… Рыба ищет, где глубже, а человек не знает, чего ему надо.

– Это называется – мудак.

– А здесь, может быть, мудаку очень хорошо!   

– Да скорей всего. Не зря ж тут все так как-то устроено... И так все идет себе, идет – и не меняется. Хватает, значит, заинтересованных лиц – такой порядок сохранять. Возьмем для сравнения Штаты. В которых ты долго жила. Это очень настоящая страна, очень настоящая валюта. И полиция.

– Да, валюта очень настоящая.

– А ты не хотела свалить при Советах?

– Нет. Муж хотел, а я – нет. Он филолог…

– Из-за этого развелись?

– Нет. А насчет отъезда… Во-первых, инстинкт, во-вторых, язык. Я его люблю. И потом: наши, бабушка с дедушкой, съездили – и вернулись. Я хорошо знаю эту историю, ее подкладку. Я понимала это… Лет в 25 я все поняла.

– Но ты никому не могла это объяснить! Все говорили – да ладно, джинсы-жвачка…

– Я в 88-м году съездила в Америку. И, когда назад приехала, тут собирались гигантские залы нас послушать. В основном – евреи, которые собирались эмигрировать и хотели от нас получить полезные советы. Я рассказывала – и меня начинали не любить с бешеной силой. Потому что я рассказывала так, как я это увидела. А они хотели услышать, как я была в раю и как в раю хорошо. Что там можно было увидеть за две недели? Америка совпала с моими ожиданиями, но только она оказалась еще хуже. И вот одна баба пробивается ко мне сквозь толпу. И она говорит – вот я зубной врач, но это тут. А я хочу уехать в Калифорнию и там организовывать литературные вечера. Держись, говорю, милая, за свое ремесло, инструменты вези в пакете! Потому что с этой профессией ты можешь там выжить! Она орет – нет, я еду на свободу, в настоящую страну!

– Скажи, а вот Штаты. Ты чего туда поехала? Как это было?

– Случайно. Сначала я попала в поездку с группой советских писателей. Потом меня еще пригласили на три месяца. Потом я там получила работу, муж получил работу… Детей взяли. Но Темка свалил – год прожил, и свалил. Не понравилось.

– Да ладно! А что ж именно?

– Ограничение свободы. Он учился в принудительной школе для эмигрантов. Он отказывался вставать под гимн – я, говорит, не ваш гражданин. Вы лучше под мой встаньте. Сидел на уроках читал «Войну и мир».

И был такой случай. Темке 15 было. И вот он едет в школьном автобусе. Все эмигранты. И негр начинает приставать к корейской девочке, дергает за волосы. И обзывает ее: корейская бл...ь. Она в слезы. Тема говорит – оставь ее в покое, а то дам в рожу. Тот не понял. Дернул – и получил в рожу. Звонит мне в глубоком трауре директор школы. Чудовищная история! Побили негра! Знаю, я б сама побила. Тем более негр потом ему сказал – о, да ты нормальный парень, давай дружить! Не негра побили, а просто за дело дали человеку в рожу, все правильно. Директор говорит – я сам понимаю, я бы тоже его побил, но вы войдите в мое положение! Негр ведь! Ну, как тут было мальчику не уехать?

– У тебя дед был белый, потом стал красный, а сын побил черного, – яркие краски!

– Да, белый вступился за желтую против черного. Ребенок сказал, что это все невыносимо – и уехал в Россию, и я его очень понимаю. Это 90-й год, он тут в путч попал…

– Он поехал за свободой, а ты осталась поклоняться Желтому дьяволу.

– Который был ко мне милостив. И младший ребенок как-то тоже сговорился с Желтым дьяволом и остался там, женился на русской девочке. Он программист.

– Тоже знаменитый, как старший?

– Ну… Нет. Там трудно стать таким знаменитым. Нужны другие усилия. Там же густо все этажи заполнены. Там нельзя придумать новое – столько ж всего. Он просто встроился в существующее. А Темка – это удивительно. У него vision. Он построил свою жизнь сам. Он сделал все хорошо, с любовью к делу, он стал лучшим в стране – правда, лучшим! Тогда все можно было! Он начинал в блейковский хаос, когда все сталкивается и Солнце еще ходит пьяное непонятно как… Вселенная строится, это такое юное начало мира, когда он только начинает формироваться… В 16 лет у него были дикие амбиции и чудная генетика. Он совершенно был бы не пришей кобыле хвост в советское время…

– Он кто считается?

– Веб-дизайнер. Он зарегистрировал этот термин в России. Он делает дизайн сайтов для интернета и соответственно навигацию, картинки, всю логистику и поддержку этого дела.

– А учился на кого?

– Ни на кого. Пошел на журфак – а там скучища, пыль, мухи. Он там промучился пару лет и бросил.

– А в армию?

– У него детей много: четверо. Он их рожал по любви, а не по армии – но с двумя уже не берут. Но армия его не захомутала. Откосил – и правильно сделал. У меня ненависть к армии велика есть. У меня свекор – генерал! Он тоже против этой армии. Он боевой человек, в 18 лет на войну пошел. Кончил две академии. У него на глазах это все превращалось в омерзительную продажную структуру. Поэтому никогда он не был обуреваем этим идиотизмом – вот, мужчина должен в армию… У него нет ни дачи, ни машины. И никогда не было. Потому что это все только на нечестной основе там. А он честный. Он своим шоферам казенным сам котлеты жарил, солдатики-то голодные. Бывало, зайдешь на кухню, а там солдатик сидит, уши торчат… От стыда умирает. А генерал ему котлеты жарит – неслыханно, культурный шок! Всегда был хорошим человеком, а с каждым годом становится все лучше. Между прочим, за СПС голосует.

 

О ВЕЧНОМ И ТВОРЧЕСКИХ ПЛАНАХ

– Может, и мы на старости лет станем хорошими…

– Если грехов тяжких не наделаем. По молодости-то еще ладно, а теперь… Нехорошо. В три ночи просыпаешься – воды попить, потом лежишь в потолок смотришь. Мертвая тьма, тишина, – вот тогда все и выходит. Если ты чего сделал нехорошего в жизни, оно приходит и сидит у тебя в ногах. Ты думаешь – Боже, ну зачем я это сделала? Сидишь плачешь… Вот не надо этого.

– Ты меня пугаешь.

– Даже маленькие грехи приходят. Даже подлые намерения, даже неосуществленные.

– Фолкнер про это писал – большинство необъяснимых самоубийств оттого, что человек сам все осознает.

– Нет, есть выход. Надо просто дать себе отчет в содеянном. И решаешь: пойду и за все расплачусь. И ты назначаешь себе плату. Ты себя в этой плате не обманешь, не обманешь. Ты понимаешь, что плата должна быть адекватной. Ты должен помочь, прорваться, защитить. Зло ногами потоптать, добро вытащить, просто денег дать. А где деньги не помогут, сделать что-нибудь безденежное. И если ты пойдешь это делать, то не покончишь с собой, ты увлечешься. Потому что ты себя чистишь, авгиеву свою конюшню.

– Да-а-а…

– А думать, что ты пришел в церковь, покаялся – и грехи с тебя сняли? Нет… Это нытье, дайте им все, они хотят сию минуту пройти в Царствие небесное. Пардон – за что? Вот будь я Господь Бог, я б сказала: «Вон рядом с тобой человек стоит, ты ему ногу отдавил, ты локтем в грудь толкнул хилую старуху – и тебя в Царствие небесное, тебя, дрянь такую? Ты, который хуже нерва, из зуба вытянутого, который на иголке весь дрожит – тебя?! Извини, здесь на Земле 5 000 000 000, мне есть кем заняться! А ты – уйди! Иди работай! Сделай что-нибудь для собрата своего! Вот тогда приходи, а сейчас вон отсюда!» И ногами бы так затопала: «Вон! Дрянь, паразит!» Вообще – что такое Иисус Христос? Я это всегда понимала как притчу, как символы, как образы. Христос, Будда… Это трансформации чего-то, чего мы не видим, но что явлено нам вот в этом виде. Иногда это является в виде соблазна творчества.

– Ну да, есть версия, что писатель не должен верить в Бога, а должен сочинять.

– Это и будет его вера в Бога.

– А зачем тебе ТВ? Бабки, слава?

– Нет, славы полно. Просто предложили интересное дело. Плюс бабки. Интересное дело без бабок – такого я просто не выдержу, мне ж надо есть и пить. И потом, я люблю менять образ жизни. Что-то новое пробовать. Не знаю, сколько жизней я еще проживу. Я думаю, что несколько жизней прожила уже, просто от прежних жизней остается очень мало памяти, буквально несколько моментов. В этой жизни я хочу попробовать разные существования. Я чувствую, что у меня остались еще неиспользованные валентности, и я их попробую. Я очень хотела бы уйти в домработницы. Мне дико интересно, как это выглядит с той, с другой стороны.

– Со стороны домработницы?

– Я же не была домработницей! Мне это страшно интересно! Как они чувствуют? Как хорошо быть умной домработницей, которая наблюдает и все понимает! Вот у меня домработница в 98-м сказала, чтоб я ей платила меньше. А я настаивала, чтоб платить как раньше. Я знаю, что у нее стало меньше клиентов. И вот она мне рассказывает, как она видит дефолт: «Заходишь к людям, а там в ванной флаконы, флаконы… Зеркала, розовый кафель, и флаконы… Уровень во флаконах все ниже и ниже, а после и совсем пустые, и я их протираю. Они снаружи красивые, а внутри-то пустые…» Это же художественная деталь! Это же неграмотная тетка рассказывает! Она же настоящий художник! У нее же глаз есть! У нее душа есть! Я когда на нее смотрю, думаю: я тоже так хочу! 

Опубликовано в журнале «Медведь» №74, 2003

Заходная фотография: Татьяна Фомичева


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое