Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Бомжи и люди: отделение Чистых от нечистых. Игорь Свинаренко — об «оккупай» и не только

Бомжи и люди: отделение Чистых от нечистых. Игорь Свинаренко — об «оккупай» и не только

Тэги:

Протестные лежания и ночевки на Чистопрудном бульваре вызвали во мне довольно сильные чувства.

Глубокие личные переживания.

Не в том даже смысле, что я в этом деле участвовал — нет, нет. Но мне приятно было лишний раз убедиться, что не вся молодежь копит на взятки, чтоб поступить в какой-то из силовых вузов, где кошмарный конкурс. Я таки рад, что кто-то из нового поколения размышляет о судьбах России, вот как, бывало, мы на пресловутых кухнях, — не все увязли в корпоративном говне, не все порвали себе связки в крысиной гонке.

Хотя, конечно, представители охранительной партии уверяют нас, что приличные люди должны думать только как набить брюхо и карман, а тупых идеалистов надо ну если не бить, так глубоко презирать.

И вот люди лежат (лежали) на бульваре.

Впрочем, они там всю жизнь лежали, просто эти новые как-то выгнали или, мягко говоря, вытеснили старых, старожилов. Сразу скажу, что новые лучше старых, по крайней мере мне так кажется, не вообще, а в данном конкретном случае. К старым я привык, поневоле привык, совершенно им не радуясь. Я тут про свою привычку прогуливаться по Чистопрудному (на котором я не живу и, поселившись несколько в стороне, от лица жильцов не выступаю). Каждый раз я с грустью размышляю, что по какой-то причине этот кусок бульвара принадлежит бомжам… Они хозяева тут! По той же схеме, по которой планета Земля принадлежит насекомым, они тут делают, что хотят, не спросив нас, они были до нас и останутся после нас, какие б ни были у нас политические преференции.

Легко догадаться, почему именно тут. Близко от трех вокзалов: приехал откуда ни попадя — и на лежку сюда.

На трех вокзалах бомжей, конечно, побольше, они и на площади сидят/валяются, и на пятачке по обоим бокам трамвайных путей, что разрезают Комсомольскую надвое. Этот пятачок просто рай для них! Там устроены крытые остановки — ну прям доступное жилье в рамках известного нацпроекта или за рамками его! Между крытыми остановками — лужайки с травой, некое подобие таунхаусов. Тут живут, готовят чего-нить пожрать, принимают пищу, нежатся на солнце, думают о смысле бытия и прочей возвышенной ерунде, презрительно посматривают на суетящихся бедных путешественников, отягощенных тяжкими чемоданами, которые, как понимают знающие люди, лучше выкинуть на помойку — они ж мешают идти по жизни, с таким скарбом попробуй побомжуй еще! И вот эти вольные дети газонов выпивают, разумеется, ну а как без этого, что за пикник! Что за выезд на дачу! Если в спешке и на трезвую голову, так это вы лучше не мучайтесь и сразу запишитесь в офисные хомячки, и кранты вам в момент.

И вот. Самые простые бомжи, значит, валяются вокруг вокзалов. А их элита — ну везде у нас иерархия, везде проклятая вертикаль! — благородные бродяги, тонкие натуры, истинные философы, может быть, самые рафинированные богоискатели (ну а чё, они же раздали, да хоть и по пьянке, какая разница, свое имущество, поняли, что враги человеку домашние его, плюнули на буржуазную мораль, на внешние приличия — и вперед, к свободе!) — так вот эта их элита, как мне представляется, данных «Левады» на сей счет у меня нету, и обосновалась на Чистых прудах. (Которые до начала XVIII века назывались Погаными, туда сливались стоки с мясных рядов, Мясницкая же вот она, поперек, а после зачистили, — ну и словечко, ну и переименование. Это знание я держал при себе, пока на Чистых происходила революция или чё.)

И вот на этих Чистых, точнее очищенных, и встретилась она, бомжовская элита, с иными борцами, именно борцами за иную свободу, борцами, а не искателями, — где бомжи и где борьба! — и отдала им это поле боя без всякого боя.

Про близость трех вокзалов уже сказано.

Здесь много лавок, в смысле скамеек, а кустов еще больше: хоть спи, хоть выпивай, хоть предавайся любовным утехам с помятой грязной пьяной старушкой, хоть сри интеллигентно, заслонившись культурными растениями, застенчивыми ивами, от публики.

А еще это действительно одно из лучших мест города. Красота тут! Остатки древней Москвы, без небоскребов, стекла и бетона, с некой природой, с воздухом, с неторопливостью. И главное — есть пруд, в котором, разумеется, можно очень ловко помыться и постираться. Летом по крайней мере, но и то. Да и сколько у нас той зимы.

Так бомжи ли люди? Можем ли мы обнять их, как братьев? Запустить себе на лысину их мандавошек? Рассматривать их мерзкие хари в упор?

И вот я, значит, полюбил прогулки по этим местам. Посматривая на бомжей, недобро причем, и более ровно — на мамаш с колясками, которые как-то вклиниваются в промежутки между профессиональными отдыхающими. Нега, досуг, лень, безмятежность разлиты в воздухе. Это я про будни, а в выходные там полно еще пэтэушниц в готском и эмо-прикиде и прыщавых парней с пивом. Но ведь и это тоже досуг и лень. Как, наверно, бомжи презирают рабов, которые только на выходные могут оставить тяжкие свои цепи и валяться на траве, как настоящие люди! Как миллиардеры! Никуда не спеша и ни о чем не заботясь!

Но тут встает, пардон, вопрос: а можно ли считать бомжей натурально людьми? Ответ на него безусловно положительный, его дает то и дело Достоевский, в частности, когда упоминает Иоанна Милостивого, который приютил бомжа и «лег с ним в постель, обнял его и начал ему дышать в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни рот его» («Братья К.»). Франциск Ассизский тоже любил пообщаться с прокаженными, поковырять их раны. Мать Тереза практически жила в хосписе, где опекала умирающих калькуттских нищих, которые ну не благовонней парижских клошаров, тех, что в метро занимают по полвагона на брата даже в час пик, и лоховатые невонючие пассажиры теснятся в дальнем углу, проталкиваясь как бараны к лучшим местам. Ну чтоб не ходить далеко — до Парижа пёхом, небось, месяца три ковылять — возьмем нашу доктора Лизу. Которая, думаю, тоже святая. Вот она кормит и умывает бомжей, и уж не знаю, как она все терпит. Я смирился, что это выходит за пределы моего понимания, я с этим живу. Так же, как с пониманием того, что большая часть мира непознаваема, и потому можно расслабиться, и выпить пива, и не ломать голову до конца. Чтоб два раза не вставать, скажу: умом Россию, как известно, не понять, так что можно и вторую бутылку смело откупорить. Главное, вовремя остановиться — и в философствовании, и в питье, чтоб не вывалиться из колеи на площадь трех вокзалов безвозвратно, типа, onewayticket, на все вокзалы сразу.

Так бомжи ли люди? Можем ли мы обнять их, как братьев? Запустить себе на лысину их мандавошек? Рассматривать их мерзкие хари в упор? Искренне, по-общечеловечески блевать от их вони? Пить их жуткое пойло из их стакана? Хватать за сраку их как бы вытащенную из гроба бабушку-блядь?

Да хоть минимум миниморум: вызовем ли мы скорую валяющемуся на улице бродяге, да даже и без того, чтоб делать ему искусственное дыхание, не говорю уж про минет, или хоть пощупать пульс?

Или так: бросим хоть рубль ему в кепку? Угостим сигареткой? Подарим гондон? Блядь, да хоть скажем доброе слово? Или хоть поостережемся в его присутствии мечтать, а вот как бы его ненароком облить бензином и нечаянно чиркнуть зажигалкой?

Да, сцуко, мутно как-то получается у нас с общечеловеческими ценностями. Никто не торопится лобзать Человека, никто не идет на баррикады помирать за абстрактную свободу, никто не помогает ближним своим, хоть это так легко (исключения не в счет).

Что делать с этим? Раньше было проще и понятней. Правдорубов рассовывали по психушкам, бомжей и проституток высылали на 101-й, прочих асоциальных — туда же; я как-то в дальнем колхозе познакомился с бывшей стюардессой международных линий, с которых ее ссадили за пьянство и блядство. А инвалидов, как известно, отправляли на Валаам, чтоб они не портили людям настроение своей однобокостью. Но это все в прошлом. В наши дни, когда, в сущности, все дозволено, все смешалось в доме Облонских и даже с пол-литрой не расшифровать коан насчет того, что свобода лучше несвободы…

Мы живем в тумане, и путь наш во мраке. А Россия, как известно, — во мгле.

И мгла уже сто лет как не рассеивается.

Вот. Об этом замечательно думается мне во время прогулок по Чистым, бывшим Поганым, но никто ж про это не знает, прудам. 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое