Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Натуральный ад. Игорь Свинаренко — о градациях разврата

Натуральный ад. Игорь Свинаренко — о градациях разврата

Тэги:

Друзья, редакция понимает, что важней белого движения и оппозиции ничего нет. К сожалению, нам не удается заполнить ресурс материалами только на эту тему. Приходится забивать разным прочим. Да вот хоть Герценом, который на самом деле умер, и кому он может быть интересен?

Вы нас простите, ок?

Итак. Рубрика «Изюм из булки». Ведущий — Игорь Свинаренко. Продолжаем публикацию избранных отрывков из книги Герцена «БЫЛОЕ И ДУМЫ»

 

Часть 3. ВЛАДИМИР-НА-КЛЯЗЬМЕ (1838–1839)

(Этот город к юбилею нашего начальника хотели, если помните, переименовать во Владимир Владимирович; да, впрочем, это никогда не поздно. — И. С.

Эта часть книги, пожалуй, самая нудная и тоскливая. Ну а чего веселого ожидать от описания ссылки? В которой у Герцена — а он в ту пору был молодым парнем — случился, что совершенно не удивительно, роман. В смысле, не текст, а отношения. Герцена это развлекло, а нам что с того? О, эта смертельная скука тогдашних ухаживаний, когда год, или два, или пять ничего не происходит, ни-че-го, даже петтинга не случается! Одни любовные письма, признания, тайное венчание — ну как в оперетте, как в дешевом бульварном романе. Ладно Пушкин взялся бы за этот сюжет, вот было б дело! Человеку попроще не утомить посторонних своими розовыми слюнями невозможно. Автор настолько погряз в своих книжных страданиях, что читать это невмоготу. Ограничусь парой-тройкой небольших отрывков. В которых есть хоть что-то смешное, вот уж вправду изюм из булки!

Прежде чем дать описание своей подружки, как бы для разогрева, чтоб подготовить и нас, и себя, Герцен описывает двух чужих красавиц. Значит, ссылка, Владимир; но Герцен тогда побывал и в других печальных местах. Взять хоть Вятку. В которой он завел знакомство, в частности, с двумя немками.

«Обе немки не говорили ни слова по-русски, в Вятке не было четырех человек, говоривших по-немецки. Даже учитель немецкого языка в гимназии не знал его; это меня до того удивило, что я решился его спросить, как же он преподает. “По грамматике, — отвечал он, — и по диалогам”. Он объяснял при этом, что он собственно учитель математики, но покамест, за недостатком ваканции, преподает немецкий язык, и что, впрочем, он получает половинный оклад».

Да, это похоже на преподавание иностранных языков в советской школе! Только редкие счастливчики чему-то научались. Еще это похоже на партийную работу: куда человека бросили, он тот участок и поднимает. Пытается поднять. Построить потемкинскую деревню? И представьте себе также жизнь иностранца в нашей глуши, да без телевизора, даже без радио, не говоря уж про интернет. Что сегодня сравнить с тем кошмаром? Герцен еще описывает особенную ужасность, которая была в таком глухом месте, как вот эта Вятка. Тогда. А что, кстати, изменилось за полтора прошедших века? Многое ли? Помню, Маша Гайдар, которая в Вятке/Кирове занималась социалкой как зам Никиты Белых, рассказывала мне, что иные врачи в тамошних больницах ведут себя как баре-крепостники. К счастью, жизнь закинула Машу из нашей полудикой провинции в самый что ни на есть Гарвард. Она клялась, что вернется в Россию, в нашу мрачную безумную политику — и ведь не ровен час таки вернется! Я ее отговаривал, если чё.

Беспомощные страницы Герцена о его тогдашней личной жизни написаны приблизительно в таком духе:

«Что, кажется, можно было бы прибавить к нашему счастью, а между тем весть о будущем младенце раскрыла новые, совсем неведанные нами области сердца, упоений, тревог и надежд. Несколько испуганная и встревоженная любовь становится нежнее, заботливее ухаживает, из эгоизма двух она делается не только эгоизмом трех, но самоотвержением двух для третьего; семья начинается с детей. Новый элемент вступает в жизнь, какое-то таинственное лицо стучится в нее, гость, который есть и которого нет, но который уже необходим, которого страстно ждут. Кто он? Никто не знает, но кто бы он ни был, он счастливый незнакомец, с какой любовью его встречают у порога жизни! Роковой день приближался, все становилось страшнее и страшнее».

И что ж это за день такой ужасный?! Да всего лишь роды! Которые, впрочем, при Герцене, особенно в России, были преопаснейшей авантюрой. Медицина в те времена была еще более жалкой, чем теперешняя бесплатная российская. Судя по классике, немногим роженицам удавалось выжить... Семье Герцена в тот раз страшно повезло. После на него свалилась куча несчастий, да — но годы ссылки были вполне счастливыми.

Он еще много пишет про «мучительное беспокойство — родится ли он [ребенок] живым, или нет? Столько же несчастных случаев кругом… Доктор улыбается на вопросы — “он ничего не смыслит или не хочет говорить”; от посторонних все еще скрыто; не у кого спросить — да и совестно. Но вот младенец подает знаки жизни; я не знаю выше и религиознее чувства, как то, которое наполняет душу при осязании первых движений будущей жизни, рвущейся наружу, расправляющей свои не готовые мышцы, это первое рукоположение, которым отец благословляет на бытие грядущего пришельца и уступает ему долю своей жизни».

Ну что ж, все тогда так писали, и даже путаней, и казенней, и — в плохом смысле слова — романтичней. Пушкин к тому времени только что помер и не успел стать сразу великим — все-таки прошло сколько-то времени, прежде чем люди поняли, что к чему, и додумались держать пушкинскую простую ясность за эталон. И про снижение смертности: не ценим мы своего теперешнего счастья, нет, не ценим. Та же Маша Гайдар рассказывала про боливийских индейцев, среди которых прожила лет пять в детстве с матерью и отчимом, уехавшими на время из России: они мечтают не о качественной медицине, а хоть о какой-то.

Приблизительно в то же время по Высочайшей воле было приказано балеринам сменить обычные трико — белые или, что еще ужасней, телесного цвета — на зеленые: а чтоб меньше думалось о порнографии

Далее Герцен кичится своей широтой взглядов и презрением к тогдашним расхожим предрассудкам, к невероятному совершенно ханжеству, которое было нормой жизни.

«“Моя жена, — сказал мне раз один французский буржуа, — моя жена, — он осмотрелся и, видя, что ни дам, ни детей нет, прибавил вполслуха: — беременна”. Действительно, путаница всех нравственных понятий такова, что беременность считается чем-то неприличным; требуя от человекабезусловного уважения к матери, какова бы она ни была, завешивают тайнурождения не из чувства уважения, внутренней скромности — а из приличия.

Все это — идеальное распутство, монашеский разврат, проклятое закланиеплоти; все это — несчастный дуализм... Честь и слава нашему учителю, старому реалисту Гете: он осмелился рядом с непорочными девами романтизма поставить беременную женщину и не побоялся своими могучими стихами изваять изменившуюся форму будущей матери, сравнивая ее с гибкими членами будущей женщины. Действительно, женщина, несущая вместе с памятью былого упоенья весь крест любви, все бремя ее, жертвующая красотой, временем, страданием, питающая своей грудью, — один из самых изящных и трогательных образов».

Кстати, приблизительно в то же время по Высочайшей воле было приказано балеринам сменить обычные трико — белые или, что еще ужасней, телесного цвета — на зеленые: а чтоб меньше думалось о порнографии. Вот так люди жили!

Далее еще про «клубничку» и про широту взглядов же:

«Позвольте же мне рассказать вам небольшое происшествие, случившееся сомною. Года три тому назад я встретился с одной красивой и молодой девушкой.

Она принадлежала к почетному гражданству разврата, то есть не “делала”демократически “тротуар” (в то время у нас этот тротуар переводили почему-то как “панель”, и невинное слово “панель” окрасилось тайной порока, хотя какой уж там порок: сунул, вынул и бежать; тогда голое колено считалось порнографией, как же люди жили! А звучало это, если мне не изменяет память, “faire le trottoir”, тоже, впрочем, невинно. — И. С.) — а буржуазно жила на содержании у какого-то купца» — это я завершаю цитату из Герцена, вот и конец ее.

Да, вот что они по своей бесконечной наивности держали за разврат... Дама живет с купцом. С одним! Да это же священный гражданский брак, друзья. Что они, бедные, знали о разврате. Посмотрели б они одним глазком на нашу теперешнюю жизнь! На гей-парады какие-нибудь или хоть на прилавок секс-шопа! Если б правда глянули, то им бы точно показалось, что, конечно же, это Ад! Натуральный Ад во всей своей дьявольской жуткой красе! Интересно, кстати, что будет считаться развратом еще через 150 лет? Если жизнь к тому времени еще сохранится на Земле. Вот чем тогда можно будет нас ужаснуть?

А употребленное Герценом выражение «почетное гражданство разврата» — это, видимо, ирония? Из того же ряда, что и советский анекдот, в котором на вопрос о том, как же она стала валютной проституткой, девушка ответила: «Да просто повезло!»

Далее Александр Иваныч выдает совершенно нравоучительный сюжет про эту вот содержанку. В развитие, так сказать, характера.

«Нынешней зимой, в ненастный вечер, я пробирался через улицу под аркадув Пель-Мель, спасаясь от усилившегося дождя; под фонарем за аркой стояла,вероятно ожидая добычи и дрожа от холода, бедно одетая женщина. Черты ее показались мне знакомыми, она взглянула на меня, отвернулась и хотеласпрятаться, но я успел узнать ее. (Это и была, как легко догадаться, та самая “развратница”, про которую речь шла выше. — И. С.)

— Что с вами сделалось? — спросил я ее с участием.

Яркий пурпур покрывал ее исхудалые щеки, стыд ли это был, или чахотка,не знаю (небось, это был банальный СПИД. — И. С.), только, казалось, не румяны; она в два года с половиной состарелась (орфография Герцена сохранена. — И. С.) на десять.

— Я <…> очень больна, да к тому же работы совсем нет. А что, яочень переменилась? — спросила она вдруг, с смущением глядя на меня.

— Очень, тогда вы были похожи на девочку, а теперь я готов держатьпари, что у вас есть свои дети.

Она побагровела и с каким-то ужасом спросила:

— Отчего же вы это узнали? ...у меня есть маленький... если б вызнали, — и при этих словах лицо ее оживилось, — какой славный, как он хорош,даже соседи, все, удивляются ему. А тот-то женился на богатой и уехал наматерик. Малютка родился после. Он-то и причина моему положению. Сначала были деньги, я всего накупила ему в самых больших магазейных, а тут пошло хуже да хуже, я все снесла “на крючок”; мне советовали отдать малютку в деревню; оно, точно, было бы лучше — да не могу; я посмотрю на него, посмотрю — нет, лучше вместе умирать; хотела места искать, с ребенком не берут. Я воротилась к матери, она ничего, добрая, простила меня, любит маленького, ласкает его; да вот пятый месяц как отнялись ноги; что доктору переплатили и в аптеку, а тут, сами знаете, нынешний год уголь, хлеб — все дорого: приходится умирать с голоду. Вот я, — она приостановилась, — ведь, конечно, лучше б броситься в Темзу, чем... да малютку-то жаль, на кого же я его оставлю, ведь уж он очень, очень мил!

Я дал ей что-то и, сверх того, вынул шиллинг и сказал:

— А на это купите что-нибудь вашему малютке.

Она с радостью взяла монету. <...>

Я с умилением взглянул на эту потерянную женщину и дружески пожал ейруку».

Ну это, конечно, подвиг, который Герцен сам и совершил, и сам же воспел, молодец какой. Подвиг заключался, типа, в том, что писатель, аристократ изо всех сил делает вид, что считает себя ровней уличной твари, которая, конечно, ему никак не равна, и он это прекрасно понимает! Но — провозглашает вот такое высокое отношение «верхов» к «низам». Игра в святость. Которой, игрой в смысле, он решительно увлекается. Ну и молодец. Может, он даже видит, что блядь эта ему нагло врет, как это обычно бывает, сочиняет про несчастных детей и больную старушку, чтоб выколотить из клиента побольше денег, но так думать ведь не возвышенно. Хотя, может, такой уж он инженер человеческих душ, что повелся! И невдомек ему, что падшая страдалица пойдет пропьет подачку и посмеется над доверчивым олухом, ах-ах. Тогда это было модно, вот так интересничать, играть в парадоксы — вот хоть Достоевского полистайте.

Интересно, кстати, что будет считаться развратом еще через 150 лет? Если жизнь к тому времени еще сохранится на Земле. Вот чем тогда можно будет нас ужаснуть?

И еще приблизительно про то же:

«Охотники до реабилитации всех этих дам с камелиями и с жемчугами лучшебы сделали, если б оставили в покое бархатные мебели и будуары рококо ивзглянули бы поближе на несчастный, зябнущий, голодный разврат, — развратроковой, который насильно влечет свою жертву по пути гибели и не дает ниопомниться, ни раскаяться. Ветошники чаще в уличных канавах находятдрагоценные камни, чем подбирая блестки мишурного платья».

О, а теперь уже ближе к реальности!

Хорош кусок про игру в демократию, про попытку такой игры, про хождение в народ, про безумную попытку стереть границы между «верхами» и «низами» при невозможности устроить социальный лифт — снести этажи. Безумству храбрых. Сразу после рассуждения про падших девиц Герцен пишет:

«Это мне напомнило бедного умного переводчика “Фауста”,Жерар-де-Нерваля... Он в последнее время дней по пяти, по шести не бывал дома. Открыли, наконец, что он проводит время в самых черных харчевнях возле застав, вроде Поль Нике, что он там перезнакомился с ворами и со всякой сволочью, поит их, играет с ними в карты и иногда спит под их защитой».

Поэт, наш человек! Типа известного кудрявого красавца: «Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт».

Далее про Нерваля:

«Его прежние приятели стали его уговаривать, стыдить (стыдить! Ключевое слово. В шутку поэт может себе позволить поиграть в Байрона какого-нибудь, но всерьез же нельзя якшаться с люмпенами. — И. С.). Нерваль, добродушно защищаясь, раз сказал им: “Послушайте, друзья мои, у вас страшные предрассудки; уверяю вас, что общество этих людей вовсене хуже всех остальных, в которых я бывал”. Его подозревали в сумасшествии; после этого, я думаю, подозрение перешло в достоверность!»

Не, хипповать, типа, нехорошо! Ну просто сумасшедший он, этот Нерваль. О судьбе которого, о логичном завершении недоброго пути, Герцен, впрочем, рассказал в самом начале этого пассажа, сразу обозначив, чем же кончил поэт: «...застрелился в прошлом году».

В таких случаях многие люди не могут скрыть злорадства: вот, талантливый и яркий и все такое, ну и где он — и где я! Выживший чувствует себя таки умным. Лишь был бы повод порадоваться, а уж чему — дело третье...

Это и есть оптимизм.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое