Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Дмитрий Быков: чекисты таки лучше блатных

Дмитрий Быков: чекисты таки лучше блатных

Тэги:

Модный писатель, или, шире, автор (в том числе и «Медведя») Дмитрий Быков, который всех знает и везде был и всегда на виду и на слуху, а теперь и вовсе – после того как он одну новую книгу издал и даже представил на книжной ярмарке в Москве, а еще одну дописал и раздал читать близким друзьям. И к тому ж на новом витке диалектической спирали снова стал телезвездой, на этот раз Пятого канала, и на следующем витке покинул и этот канал тоже.

Об этом беседа с Дмитрием Быковым обозревателя Игоря Свинаренко.

 

ДЕНЬГИ И СЛАВА

Ну, Дмитрий, давай рассказывай, как ты блистаешь.

– Не, блистает только Андрей Колесников из «Коммерсанта», а остальные так себе. Колесников блистает! Он просто номер один. Мне, честно говоря, даже страшно представить, сколько зарабатывает этот человек. Но это я любя говорю, потому что он действительно гений.

Ну не надо завидовать. Часто же по доходам и расход! Человек сразу начинает покупать другие машины и ходить в другие кабаки… Не как мы с тобой вот сидим чебуреки жрем с дешевой водкой. А люди, у которых бабок лом, иногда вынуждены девушкам покупать если не квартиры, то хоть машины.

– И что же такое должно быть внутри этих девушек, чтоб им покупали машины?

И это ты, писатель, спрашиваешь у меня? Ты, человек, торгующий резаной бумагой, к тому же испачканной черной краской? Это у девушек простая разводка! Как у писателей практически.

Он смеется. Тонкий все же человек писатель Быков.

И ты все спрашиваешь: ну откуда у тебя такая наивность? Ты спрашиваешь, что же такое умеет девушка, что ей дарят квартиру? Да она вообще, может, ничего не умеет, просто так удачно себя пиарит. И у нее артистизм.

– За что же их так любят?

Ну кончай, ладно. Инженер человеческих душ. Вот люди с деньгами – я иногда наблюдаю за ними – они или приступают к большим тратам, и это их сразу тревожит, или начинают обедать вскладчину: зовут людей в пафосный кабак, там спохватываются и предлагают всем скинуться. И то и другое как-то не очень, мне кажется, комфортно. Так что не будем завидовать чужому богатству! Ну расскажи же коротко о новостях своей жизни. Ты стал телезвездой в очередной раз, на другом, правда, канале – питерском. И уже не шуточно! Раньше у тебя были смех…ечки…

– А сейчас п…дахаханьки.

Не, я к тому, что раньше у тебя были шутейные передачи, а теперь тяжеловесные. Ты, как Женя Киселев, можешь теперь дать к своей передаче заставку: ты будешь идти по Красной площади на фоне стен Кремля со значительным, пафосным лицом. Я, кстати, изобрел новый термин – «пафосный, как Алексей Пушков». Это же перемена в жизни?

– Нет, ни хера.

Что, неужели это всего лишь очередная халтура, одна из многих?

– Нет, это не халтура.

Вон Петровская тебя ругала…

– Нет, ты перепутал, не Петровская, а Ларина, в вашем же «Медведе». А Ларина, как известно, этот тот человек, который мою книгу «ЖД» выбросил в окно. И сообщил об этом у себя в блоге. Это самая сильная реакция на мою прозу, которую я когда-либо видел.

Господи, да не обращай ты на это внимания! Я вон сто с лишним книг уже выкинул с балкона. Это я вообще-то Ларину научил такой реакции. Может, это с ее стороны акт антисемитизма?

– Нет, ей книга показалась, наоборот, антисемитской. Так вот моя программа «Картина маслом» на питерском канале, не самом рейтинговом, выходила раз в неделю. Который по определению сделал ставку на абсолютно разговорный жанр. И на рейтинг с самого начала не рассчитывал.

А бабки откуда они берут?

– Не знаю, откуда, но их не столько, чтоб беспокоиться. Я, во всяком случае, получаю там не такие деньги, чтоб они меня всерьез заинтересовали.

Да ладно! А зачем тебе тогда этот баян?

– Этот баян мне нужен вот для чего. У меня есть ощущение, что сейчас пределы твоей свободы становятся вопросом твоего личного выбора. Сейчас можно расширять эти границы изнутри, как в том анекдоте про зайца: «А можно не записываться? – Можно. Вычеркиваем». Вот и здесь нечто подобное. А насчет ТВ-заработка скажу так: это дает деньги, сопоставимые с моими радийными доходами. А радийные мои заработки довольно скромны. Эти разговоры о легендарно богатом ТВ ничего не дают. Прошли, к сожалению, те времена, и ты знаешь это лучше, чем я, когда ТВ было источником бабок.

Как, уже всё?

– Давно уже. Давно!

Гм… А зачем тогда ходить туда и выставляться дураком? Если там денег нет? Я-то думал, это вы за бабки все… Не, я не про тебя щас, а вообще.

– Не, ну на втором канале или на НТВ, может, и крутятся деньги, а у нас – нет… Но поскольку этот канал пока еще не самый раскрученный и не самый рекламоемкий… и очень антирейтинговый по сути своей, и программа у меня, в общем, не на рейтинг ориентирована – мне сразу сказали, чтоб я о рейтинге и не думал…

Чтоб ты расслабился.

– Да. Я так полагаю, что это была попытка Роднянского, попытка вполне мною уважаемая, продышать небольшой такой кружочек воздуха. Воздуха даже не в смысле политической свободы, а в смысле умственной: оказывается, некоторые темы можно обсуждать! Некоторые слова можно говорить! И меня это весьма привлекает.

Но рекламы там столько, что смотреть канал невозможно – то и дело прерывают! Лишь в записи удается что-то посмотреть. Прокручивая рекламные ролики на скорости. Вообще не понимаю: какой смысл давать рекламу на ТВ? Где она людей только раздражает? Довольно много брендов, кстати, я принципиально не покупаю, они меня достали своей рекламой. Куда комфортней ее в журнале пролистывать.

– А снимать легко с рекламой? Разбивать все на четыре части?

Ну это меня совсем не волнует, как вы там страдаете. Главное, чтоб вы меня не мучили. А смотреть я люблю по ТВ, в записи, конечно, кино и какие-нибудь передачи типа «Колчак в жизни и в койке» или «Дикие пингвины: мыслят ли они?».

– Они мыслят.

Не уверен. Их ум не из чего не следует. Они же ни хрена не делают. Может, они просто стоят там, в вашем ТВ, с умным видом, и все.

– Если ты видел мои передачи, то, наверное, понял, что я и есть такой пингвин. А что заработки на ТВ небольшие – ничего страшного. Я ж еще на радио что-то получаю. И в школе тоже немало…

Подожди, ты же обычно работаешь на восьми работах. А сейчас их сколько?

– Сейчас поменьше.

Ну-ка, давай считать. Значит, ящик. Радио. «Собеседник».

– «Новая газета». «Труд». «Известия». «Профиль». И, как я сказал, школа.

Поздравляю! Восемь, как всегда. Ты просто не считаешь, сколько у тебя работ, а я загибал пальцы, пока ты перечислял. Одной руки не хватило.

– И еще издательство «Прозаик», где я не только автор, но и редактор, правящий тексты. Но заработки везде упали. Везде! Тем более учитывая дороговизну и инфляцию…

Ага! Еще и «Прозаик»! Так, значит, девять! Священное число буддистов – по числу отверстий человеческого тела.

– А ты знаешь, что московские буддисты поддержали Лужкова?

Странно. Я думал, им все пох... А они кого-то еще поддерживают… Куда катится этот мир? Значит, девять работ!

– Ну и еще я читаю лекции в МГИМО.

Десять работ. Сколько б ни платили, наверное, приятно, что каждые три дня получка. А если еще и аванс брать, то без получения бабла ты только один день из каждых трех. То есть, грубо, каждый будний день получаешь бабки, а в выходные у тебя отдых – не надо никуда переться за кэшем. Чтоб я так жил. Это ж просто режим рэкетира: мотаешься по городу и везде собираешь конверты с банкнотами! Просто дон Димо.

– Ну это все шуточки, а главное – я написал очень хороший роман.

Да, мне докладывали об этом.

Дмитрий Быков

 

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ: КНИГА ПРО ЕЛЬЦИНА

– Это тебе докладывал, думаю, Минаев, любимый писатель В. В. Путина, который к его книжке про Ельцина написал предисловие. Не Сергей Минаев, а Борис Дорианович Минаев. Меня поражает, что Боря Минаев в одночасье стал главным русским писателем. «Не знаю, кто в машине едет, но шофер у него Брежнев». Пиарщик у него Путин! Который приехал на книжную ярмарку на стенд ЖЗЛ. Ты не представляешь, что там творилось. Он пришел, стал экземпляры подписывать – пятьдесят успел подписать. Его как только увидели, так вся толпа побежала за ним и смела тираж. Тираж в пять тысяч ушел прямо на ярмарке. Все пять тысяч ушли за девять дней – по числу отверстий. Они не успевали распечатывать пачки! Про Минаева забыли... Автор стоял в стороне и с ужасом смотрел, как сметают его бестселлер. Боря стал главным писателем России! Да и книга, надо сказать, замечательная.

(Далее мы обмениваемся секретными сведениями, связанными с историей создания этой книги.)

…Короче, когда я книгу прочел в первый раз, в первой редакции, она мне уже показалась хорошей. Россия ценит не вектор, а масштаб. А вектор – это мы потом разберемся… Ты, кстати, раз уж мы говорим о биографиях великих, читал пьесу Стаса Белковского про Гайдара, про то, как он спивался в последние годы жизни?

Нет. Я читал его заметку про то, что для повышения авторитета милиции МВД надо объединить с Патриархией, и чтоб мент ходил в рясе, с погонами и крестом, и тогда его будут уважать. Ручку будут целовать при встрече. Да и исповедь – без разглашения ее тайны – можно будет со спокойной совестью использовать в оперативно-розыскной работе… Креативно.

 

ОПЯТЬ ДЕНЬГИ

– Ну и потом, заработки меня уже не очень интересуют. Зачем мне много денег? У меня жена хорошо зарабатывает, и дочь тоже. Дочь – детский психолог клинический, довольно, кстати, престижный. Она заканчивает вуз со страшным названием «психпедун» – что означает «психолого-педагогический университет». Ее гонорары как бебиситтера сопоставимы с моими телезаработками. Она общается с детьми-аутистами. Выдерживает даже меня, хотя я не аутист. Она из немногих людей, кто может меня успокоить.

Ты не аутист. Ты антиаутист.

– Да… А Ирка, жена – известный писатель. Зарабатывает до хера. Так что я уже могу себе позволить не содержать семью.

Себе на шпильки только зарабатываешь.

– Ну да. На шпильки. И чтоб посидеть вот так. Или устраиваю себе другие маленькие развлечения… Кстати, вот наконец появились деньги за переводы. Моих книг прозы. И еще за границей русские издания перепечатывают мои стишки и шлют деньги.

 

ШКОЛА

Самая интересная из твоих работ для меня всегда была школа. Я потрясен. Чем в школу, я б лучше пошел шофером грузовика, если б жизнь прижала.

– В школе платят до …бени матери. Я сегодня там получил зарплату, кстати.

То есть сегодня ты проставляешься с получки.

– Да!

Он достает из кармана «котлету»: рубли в конверте, школьные 25 тыщ.

Если работать на десяти работах, то, сколько б ни платили, ты через каждые два дня, на третий, получаешь получку. Штуку-другую получать на каждой из десяти работ – и жить можно.

– Я сегодня дал четыре урока, между прочим: «Слово о полку» в одном классе, в двух – Бунина и еще в одном – символистов. И у меня комиссия сидела из Минобраза. Так что не хухры-мухры.

А что за школа у тебя?

– Обычная частная школа. «Золотое сечение».

То есть там секут золотыми розгами.

– Секут золотыми. И нагрузка у меня неплохая – три одиннадцатых и один девятый. Школа – это единственное место, говоря без дураков, где я чувствую, что приношу кое-какую пользу. Кое-какую пользу я приношу… У нас там есть американка, которая преподает английский. В нее влюблены все наши мужики абсолютно. Совершенно офигенная баба – Дженнифер.

Мужики – это кто, старшеклассники?

– Учителя! В нее влюблен историк, вся школа наблюдает за этим романом, все очень красиво. И вот как-то она сказала, что у профессии учителя, конечно, много минусов, но есть один бонус – we seeresult. Это единственное, что мы видим. Результат! Вот мы проходили «Вишневый сад», и я дал задание написать к «Саду» драматический эпилог. Из 1917 года, четырнадцать лет спустя. И вот у меня одна девочка написала текст, которого бы и Чехов не постыдился. Там большевики, захватив вишневый сад, засаживают его картофелем. И тут выходит призрак Фирса. Которого там заперли. И он начинает произносить потрясающий монолог: вас выгонят, как нас выгнали.

И студенты потом едут туда картошку копать.

– Абсолютно точно. Правда, она про это не написала. Я был поражен – это высокий класс, и это хорошо драматургически. У меня вообще проблема как у учителя такая – я не могу работать с хорошистами. Мне чтоб или отличники, или бандиты. Вот у меня есть один класс бандитский… Заставить их сидеть тихо совершенно невозможно. У меня там стоит вой и грохот, кидание стульев, ко мне люди просто боятся заходить. Но зато думают они, как боги. Это прекрасный класс. Когда я к ним захожу, у меня такое впечатление, что я попал к тиграм, и это очень страшно. Предыдущий класс у меня был такой же, он выпустился. И все поступили! Только двое на платные места, а все остальные бюджетники! Мы не очень дорогая школа, к нам конкурс огромный. Вот мы проверяли мальчика, и только Ленка, руководитель нашего методобъединения, добилась, чтоб его приняли. Мальчик чудовищно безграмотный, катастрофически недисциплинированный, абсолютно не могущий сидеть смирно – но прочитавший все! Безумно умный!

Подожди, так он читает много или умный?

– Для пятнадцати лет это синонимы. А в двадцать уже нет… Все были против, но мы его пробили, мы его взяли!

А помнишь, как ты учил детей, в каких случаях писать «…баный» с одним Н, а в каких с двумя?

– Да-да, конечно. …баный директор – с одним, а …банный в жопу директор – с двумя. Но я сейчас, к сожалению, русский не преподаю. Потому что в старших классах нет такого предмета.

Как нет?

– Так, нет. В девятом он заканчивается.

Сколько времени у тебя отнимает школа?

– Двенадцать часов. В неделю.

А еще ж дорога.

– Да нет, это рядом с домом.

 

ПИСАТЕЛЬСТВО

Так, значит, у тебя новая книга. «Остромов».

– Многие мои друзья ее уже прочли. А жена даже толком не открыла, она настолько за…балась со мной жить, что ей моя проза не нужна. Она, правда, и сама пишет, причем неплохо. Мне б хотелось, чтоб Лукьянова, моя жена, меня почитывала. Это хорошая проза. Я-то ее читаю, жену свою. А она меня – нет. Про эту мою книгу могу сказать, что она далась мне трудней всех. Очень сложное переплетение жанров внутри нее. Это плутовской роман, в общем, который переходит в роман мистический.

А, типа «Войны и мира» что-то?

– Нет, это как бы роман о Бендере глазами Грицацуевой. О реальном персонаже, похожем на Бендера. Двадцатые годы были временем авантюристов, очень изобретательных ребят.

Были и еще будут. Двадцатые. Опять.

– Да. В те двадцатые огромное количество людей вдруг оказалось бывшими… И они нуждались в пастырях каких-то своих. Им надо было чем-то жить. И появились люди, которые их стригли, отбирали последнее, как «Союз Меча и Орала», потихоньку отбирали бабло, отбирали, грубо говоря, ситечко у вдовы. Таким людям, как вдова Грицацуева, Киса Воробьянинов, нужен свой духовный пастырь, своя любовь, свои какие-то кумиры. И вот был такой Борис Викторович (у меня он Васильевич) Остромов, настоящая его фамилия была Кириченко, который внушал этим людям, что он масон.

И умеет летать.

– Да. Он был человек высокой силы убеждения. Замечательный авантюрист. Реальное лицо абсолютно. Он заставлял их голодать, и им действительно в состоянии истощения иногда казалось, что они выходят из тела. А сам он тем временем постукивал, чтоб ОГПУ ему разрешало эту деятельность. Но он не мог предвидеть, что всех их возьмут, причем его взяли первым. Они год ему дали поработать, поставляли ему мясо, винишко, баб он всех …бал в кружке, говорил, что это высокое посвящение – в рот предпочитал.

Это ты уже от себя добавляешь? Домысливаешь?

– Нет, это из протоколов допросов, они изданы. Их всех отправили в ссылку. Очень грустная история. Но дальше – тут уже я начинаю придумывать – остался один ученик, которого не взяли. Случайность. Его чудо спасло. Взяли любимую женщину, взяли учителя, а он остался один. Все трактаты взяли. И вот тут-то он, лишившись всего, и залевитировал! Такая история довольно грустная. А дальше у нее очень непредсказуемый хвост, который я придумал в последний момент. Там очень хитрая концовка… Я три года …бался с этой книгой. В общем, ни одна книга мне так тяжело не давалась.

Ну какие твои годы… В «Остромове» я наткнулся на стихи, на такие строчки: «Х…ёк заправил ей в м…нду» и «Упал в навоз и обосрался». Запоминающиеся образы. Это ты сам написал?

– Нет, эти стихи написаны поэтом… А сейчас я пишу такую книгу, что просто с ума сойти! Я даже боюсь рассказывать.

Что же это? «Человек в ящике»? «Педагогическая поэма»?

– Нет, это не поэма, роман. Продолжение книги «Списано», вторая часть трилогии. Это роман о новгородском деле, деле Тони Федоровой – довольно известной. Которую обвиняли в том, что она якобы сбросила свою дочь с балкона. А это неправда, не было такого. И ее вся страна спасала. А три года назад она исчезла. Хорошая история. Довольно документальная…

Сколько у тебя уже вышло книг?

– Я не считал. А романов – шесть.

А на самом деле ты поэт.

– Поэт. Можно подумать, что тебя это …бет.

Да! Я, кстати, когда сюда шел, то думал, что аналогичный – твоему – случай был с Ломоносовым. Он тоже думал, что поэт. А на самом деле он был бюрократ от науки и химик. Потомкам он запомнился в основном не поэзией, а другими вещами.

– Поэт он был замечательный.

Но памятник ему поставили не во дворе Литинститута, например. А во дворе именно МГУ. Его оценили как высокого наробразовского чиновника!

– Но и стихи у него были за…бись: 

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

 

Люблю это детям читать!

 

Ты теперь можешь кому-то рассказывать, что он поэт, но это твое личное дело. Вы думаете, что вы поэты, а вверенный вам народ числит вас по другому ведомству. Это ваша трагедия и боль.

– Ну что ты п…здишь? Ломоносов хоть химией занимался, а я-то полной херней. Так что у меня есть шанс остаться поэтом. Я ж не открыл закон Ломоносова–Лавуазье. А он открыл. Ты знаешь формулировку этого закона? Дословно?

Ты ходишь в школу каждый день, н…дрочился там и теперь вы…бываешься, что ты все знаешь. Эрудит, бл...

– А надо в школу ходить.

Я не был в школе тридцать пять лет.

– Так формулировку помнишь? Есть формулировка длинная и тяжеловесная. А есть гениальная формулировка Ломоносова.

А, если в одном месте чего убавилось, так в другом прибавится.

– Ну! А открыл он это наливая, потому что пил сильно. Не тебе чета. Причем жизнь Лавуазье была трагичней, чем жизнь Ломоносова: его обезглавили во время Французской революции. Он был сборщик податей вообще-то.

Дмитрий Быков

 

«ЖИГУЛИ»

Ты, как я знаю, ездишь на «Жигулях». Почему? Мы только что выяснили, что бабок у тебя до хера.

– Ну, во-первых, не до хера. А во-вторых, я очень консервативный и привычливый человек. Я к «Жигулям» привык. Прикипаешь все-таки… Другую машину надо учиться заново водить.

А какие они, твои «Жигули», и сколько им лет?

– Седьмые, девять лет. Эта машина семь раз возила меня в Крым, туда и обратно. Я раз в год делаю ей профилактику. Вот недавно мне что-то с тормозами сделали. И еще у меня цилиндр какой-то, оказывается, запотевал. Не знаю, что это значит, но, видимо, из него что-то вытекало. И мне его поменяли. А один раз – что такое карбюратор, я все-таки понимаю – так он на две части развинтился, но машина все равно заводилась! И я на ней приехал из Артека. Никакая другая машина такого не выдержит! Я «Жигулям» верен и благодарен.

Вот ты работаешь на своих десяти работах. А мог бы сидеть дома и херачить романы один за другим.

– Нет, так нельзя. Романов больше, чем можно, не напишешь. Роман же надо прожить, представить все… Так что я пишу романы только по выходным. А в будние дни работаю. Причем работа – это не только процесс писания. И у меня есть сегвэй, когда я на нем катаюсь, мне приходят мысли.

 

КРАМОЛА

Ну хорошо. А вот еще. Ты меня то и дело спрашиваешь: что будет дальше? Ужесточение режима или что? Перевороты, посадки? Теперь я тебе возвращаю эти вопросы. У тебя бывают вообще иногда мрачные предчувствия. Помню, как в дефолт пошел в школу работать, боясь, что…

– …газеты закроются. А школа будет всегда.

И в школе всегда дадут пайку хлеба рабочую. Ты от страха пошел? Тебе страшно, что поменяется режим в худшую сторону и начнут сажать?

– Ты знаешь, у меня есть подозрение, что у нас будет ненасильственный выход из-под власти. По индийскому сценарию. У Путина же не зря была оговорка по Фрейду, что кроме Махатмы Ганди ему поговорить не с кем. Все произойдет ненасильственно! Переворота – еще одного – Россия не выдержит. А Россия никогда лишнего не делает, она свои силы знает.

Ну да, знает. Больше тридцати-сорока миллионов человек за пять лет не отдает на убой.

– Но какой-то предел она же чувствует. Вот сейчас следствием перестройки станет территориальный распад – ну это чувствуется.

Да и я сам перестал об этом думать как об экзотике. Похоже, это единственный реалистический сценарий. Чтоб Россия при наших скорбных теперешних делах не развалилась – это такой сценарий, что его только Лукьяненко может сочинить.

– Мы знаем, что бизнес Лужкова аффилирован с не очень симпатичными персонажами. Немножко глубже аффилирован, чем мы полагаем. К примеру, если Лужкова решат снимать каким-то жестким образом, вдруг Кадыров будет против? Что тогда? Лужков чудом не стал президентом России в 1999-м, его от этого отделял воробьиный шаг. Я много делал для того, чтобы этого не случилось. Понятно, что мои статьи ему как слону дробина, но я считал необходимым в этом участвовать. Я знаю, что Юрий Михалыч хуже, чем Владимир Владимирович и Дмитрий Анатольевич вместе взятые, страшнее просто – по количеству и качеству стоящих за ним фигур… Я этого боюсь панически. Но я все-таки надеюсь на мирный сценарий, на русского Ганди, который тихо скажет: «Пусть они себе играют в свои игры, в свою вертикаль, а мы поживем отдельно. У них будет маленькая Британия такая – Москва, а у нас большая Индия. Которая постепенно обретет независимость». Ведь что случилось в Индии? Они разрывали себя пушками и лезли на рожон сто лет. Потом Ганди сказал: «Ребята, давайте без силового воздействия. Давайте аккуратно действовать, давайте просто будем жить отдельно от них». И у них все получилось! Надо только, чтоб у нас это поняли.

Куда нам! Мы же злые. Посмотри на наши лица на улицах – все ж друг друга ненавидят. Рады случаю пом…дохать друг друга. Никакой связи между нами и Индией.

– Связь есть: кастовое общество. И эта кастовость не имущественная, а психологическая.

Но они не злые.

– Это все на поверхности. А в глубине у нас – взаимопомощь. Что было во время пожаров? Все друг другу помогали, горизонтальные связи сразу наладились. Вот я за это. Я сидел в Москве все это время. Работал. Потом, правда, не выдержал и уехал в Одессу. Где было гораздо прохладнее. И вот что еще могу сказать. Я вот сейчас ездил во Владивосток и увидел: чем дальше от центра, тем самостоятельнее люди. Они уже смеются над этим всем, их мало волнует, что тут делается. Для них Россия кончается за Уральским хребтом. Но: там, на местах, к власти приходят тоже очень нерадужные персонажи. Блатота. Блатные – это плохо, да и могут ли они быть альтернативой? Беда в том, что блатной не озабочен соблюдением даже видимости закона.

А Юрий Михалыч страшно озабочен!

– И Юрий Михалыч не озабочен. А вот Владимир Владимирович очень озабочен. У блатных нет никакого закона, а у чекистов – есть.

Значит, думаешь, все закончится хорошо…

– Я не убежден.

По поводу приговора Ходорковскому ты на «Эхе» сказал: «Стилистика позднепутинской России – это такие голубые глаза и вопрос “Да, а что?”. То есть раньше бы еще стали возражать, говорить: “Нет, у нас законность”... Нет. “Да, вы совершенно правы. А что?” И что вы сделаете? Это такое легкое издевательство, да? Ну тут можно сделать многое довольно. …есть вариант терпеть, пока это произойдет уже само собою, потому что вечных диктатур не бывает и схлопнется, вероятно. …Есть вариант разнообразить подпольную борьбу… Я застал старых большевиков – это была прекрасная гвардия. Заниматься пропагандой, идти на заводы, размножать литературу». Конец цитаты. А скажи-ка, долго Ходорковскому еще сидеть?

– Я думаю, его помилуют скоро. Перед выборами. Для меня идеальной была бы страна, в которой президент – Квачков, а премьер – Ходорковский. Вот это интересно.

И обязанности они свои исполняют сидя на киче?

– На воле, конечно. Я думаю, если бы в России был реальный выбор, то он был бы между Будановым и Ходорковским. Это я говорил раньше. А сейчас уже, наверное, не Буданов, а Квачков. Согласись, что это был бы честный выбор!

Я думаю, чешу репу… А он продолжает:

– И тут можно было бы побороться. К тому ж эти два человека в хороших личных отношениях.

Да, они где-то сидели вместе.

– Отсюда мораль: президент – Квачков, а премьер – Ходорковский. Союз национал-технократов. Вот в этой стране я бы пожил, пожалуй…

А что с Кавказом, отделять?

– Это неизбежно. Мы цивилизовать его не можем, окультурить не можем. А военной силой не удержать.

И что ж будет дальше, по-твоему?

– Когда я подойду к пенсионному возрасту, то государства в его нынешнем виде не будет, я это точно знаю.

А что ж будет?

– Может, будет двадцать республик в границах РФ. Или семьдесят. Или фашистская диктатура…

Давай еще про судьбы России пару слов. Раз уж ты пошел резать правду-матку.

– Сейчас объясню. Глобализация – миф, общего социализма нет. Как и общего капитализма. Есть несколько национальных матриц. И вот я правильно исследовал русскую национальную матрицу. Она не совпадает ни с европейской, ни с азиатской – она совершенно отдельная. А мир, чтоб ты знал, построен, как человеческий организм. России в этом мире уделено место спины. С позвоночником в виде Уральского хребта.

Именно спины, не ниже?

– Нет-нет, ниже спины – это Африка. Она и похожа на жопу внешне. А Россия – это огромная неподвижная статичная спина. Которая делает все, чтобы оставаться неподвижной. Вот я недавно говорил с Новеллой Матвеевой, и она мне сказала: «Вас, Дима, спасает то, что вы умней, чем хотите быть». Это мне тоже понравилось.

 

P.S.

Дмитрий, а ты будешь этот наш текст визировать?

– Не хочу я ничего визировать. Б.., ну ты о…уел – визировать.

Ладно, тогда я просто вычеркну про .., про … и про ... (Что я и сделал.) А всю прочую правду-матку, что останется, будем резать как она есть. (И это тоже исполнено.)

 

Фото: Сергей Величкин

Опубликовано в журнале «Медведь» №148, 2011


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое