Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Дети и революция. Игорь Свинаренко о поколении оккупай

Дети и революция. Игорь Свинаренко о поколении оккупай

Тэги:

«Огарев… был одарен особой магнитностью, женственной способностью притяжения. Без всякой видимой причины к таким людям льнут, пристают другие; они согревают, связуют, успокоивают их, они — открытый стол, за который садится каждый, возобновляет силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и идет прочь — другом.
Знакомые поглощали у него много времени, он страдал от этого иногда, но дверей своих не запирал, а встречал каждого кроткой улыбкой. Многие находили в этом большую слабость; да, время уходило, терялось, но приобреталась любовь не только близких людей, но посторонних, слабых; ведь и это стоит чтения и других занятий!
Я никогда толком не мог понять, как это обвиняют людей вроде Огарева в праздности. Точка зрения фабрик и рабочих домов вряд ли идет сюда».
А. И. Герцен. «Былое и думы». Часть четвертая (кусок 1)
Москва, Петербург и Новгород (1840–1847)
 

Зачем это все и о чем?

А вот зачем. В книге Герцена, тем более его лучшей и, строго говоря, единственной, — никак нельзя без Огарева. (Про которого я часто вспоминаю, проходя мимо офиса областного управления внутренних дел Москвы, прославленного ментовским боевичком «Огарева, 6», по улице, переименованной обратно в Газетную, названной так оттого, что туда в какую-то лавку Пушкин заворачивал за свежими СМИ.) Эта романтическая возвышенная пафосная дружба, которая и была возможна только в те наивные времена, когда мобилы не разрывали людей на части, не взрывали им головы своим излучением и невозможностью на чем-то сосредоточиться, о чем-то задуматься! Когда еще не было убийственных самолетов, которые сжирают пространство и перекидывают человека с континента на континент самым бесчеловечным образом. Вместо того чтоб ему в единении с природой и миром и людьми, и страной и планетой, тащиться на лошадке от Москвы до Калуги за неделю. А куда, блять, спешить! Зачем палить жизнь! Комкать ее, сжевывать второпях, прогоняя через тракт, как фастфуд какой. Вот представьте — вчера вы познакомились с барышней, тут же ее оприходовали, записались в ЗАГС, сегодня утром сочетались, в обед она родила, ночью ваши новорожденные дети родили вам внуков, которые не дают поспать, а ведь надо писать завещание, завтра ж помирать! Не лучше ли, хрен бы с ним, на кой он нам, этот fast fuck, полгода переписываться с этой девицей, через год ухватить ее за бюст, через три года неумело и бестолково присунуть и далее нудно готовить и скучно справлять свадьбу! Так и жизнь как-то протянется-продлится, даст Бог.
 
И, конечно, важно само это растянутое время, эта его как бы безграничность, бесконечность, такая же, какая числилась за пространством в счастливые до-самолетные века. Досуг, вообще говоря, жизненно необходим не только для любви, которая при цейтноте сжимается до мини-размерчика секса, если не сказать «поебаться» или, мягко выражаясь, «присунуть» — но и для, чего уж там, дружбы. Кто сам работал на бешеных работах, без выходных и с мимолетными отпусками, в которые улетаешь стремительно с семьей и возвращаешься похмельный и тупой, тот это знает. Или посмотрите на жизнь обитателей Останкина, которые живут, спят, едят и сношаются главным образом со своими, потому что тяжело же вырваться в город. 
 
Досуг же, про который тут неслучайно сказано — «нужен», да просто необходим, еще и для такой актуальной вещи — я по другим причинам углубился в эту книгу, но жизнь подкидывает свои, непонятные дураку подсказки — для такой, значит, вещи, как революция. Революция молодежи. На которой белые одежды и моральная правота. Далее следует клятва друзей на Ленгорах и через пару-тройку остановок — Абай. 
 
«Может, в конце прошлого и начале нашего века была в аристократии закраинка русских иностранцев, оборвавших все связи с народной жизнью; но у них не было ни живых интересов, ни кругов, основанных на убеждениях, ни своей литературы. Они вымерли бесплодно.»
 
Это я еще раз объясняю, уточняю, отчего начал про Огарева и почему тут про него так много. И про праздность строки я не случайно тут даю, — сколько было говорено про бездельников, которые бунтуют на прудах. Ха-ха!
 
«Помню я, что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом за рейнвейном, он становился мрачнее и мрачнее и вдруг, со слезами на глазах, повторил слова Дон Карлоса, повторившего, в свою очередь, слова Юлия Цезаря: „Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!“ Его это так огорчило, что он изо всей силы ударил ладонью по зеленой рюмке и глубоко разрезал себе руку».
 
Я, честно говоря, уж и не помню, что за Вадим — но как чисты и красивы дети, и те, что вокруг юного Герцена, и теперешние 20-летние! Ну скажите же, что вы хотите видеть ваших детей успешными, какими-нибудь продажными состоятельными прокурорами, — ну скажите! Кстати, многие, довольно многие — и скажут... Но эта книга и этот ее конспект не для них, они такое и читать не будут. Не волнуйтесь за них.
 
Далее Герцен элегантно уточняет: «Меня никто не упрекал в праздности, кое-что из сделанного мною нравилось многим; а знают ли, сколько во всем сделанном мною отразились наши беседы, наши споры; ночи, которые мы праздно бродили по улицам и полям или еще более праздно проводили за бокалом вина?» 
 
Гуляния небось — по бульварам, а вино в розлив — в «Жан-Жаке» каком-нить. То ли это смешно, то ли нет, но мы топчемся на одном месте и смешим европейцев все тем же старым анекдотом — из середины позапрошлого века — про русских силовиков-держиморд. 
 
И еще не в бровь, ох не в бровь, друзья: «Шумели друзья, кипели споры, лилось иногда вино — но не весело, не так весело, как прежде. У всех была задняя мысль, недомолвка; чувствовалась какая-то натяжка… Посторонняя нота звучала в нашем аккорде вопиющим диссонансом…» 
 
Ну хватит уже, хоть я и не могу остановиться. 
 
А теперь про другое. 
«Жесток человек, и одни долгие испытания укрощают его; жесток в своем неведении ребенок, жесток юноша, гордый своей чистотой, жесток поп, гордый своей святостью, и доктринер, гордый своей наукой, — все мы беспощадны и всего беспощаднее, когда мы правы. Сердце обыкновенно растворяется и становится мягким вслед за глубокими рубцами, за обожженными крыльями, за сознанными падениями; вслед за испугом, который обдает человека холодом, когда он один, без свидетелей начинает догадываться — какой он слабый и дрянной человек. Сердце становится кротче; обтирая пот ужаса, стыда, боясь свидетеля, оно ищет себе оправданий — и находит их другому. Роль судьи, палача с той минуты поселяет в нем отвращение.
Тогда я был далек от этого!»
 
Ну, про это не время еще, революционеры не готовы. Позже! 
 
И еще кусочек не скажу про кого теперешнего, теперешнюю:
«Ее растрепанные мысли, бессвязно взятые из романов Ж. Санд, из наших разговоров, никогда ни в чем не дошедшие до ясности, вели ее от одной нелепости к другой, к эксцентричностям, которые она принимала за оригинальную самобытность, к тому женскому освобождению, в силу которого они отрицают из существующего и принятого, на выбор, что им не нравится, сохраняя упорно все остальное. Разрыв становился неминуем…»
 
И вот еще некстати, как бы некстати:
 
«Иметь влияние на симпатический круг гораздо легче, чем иметь влияние на одну женщину. Проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка. В аудитории, в церкви, в клубе одинаковость стремлений, интересов идет вперед, во имя их люди встречаются там, стоит продолжать развитие».
«…их связывала общая религия, общий язык и еще больше — общая ненависть. Те, для которых эта религия не составляла в самом деле жизненного вопроса, мало-помалу отдалялись, на их место являлись другие…»
 
И уж совсем про другое, не про связь с современностью, но не только ж так вот цинично я взялся за Герцена — а потому что в этой книжке ему удалось дойти до такого градуса откровенности и безжалостности к себе, не говоря уж о прочих, и что он пережил и переощущал столько всего, что дай Бог всякому — то есть, пардон, наоборот, скорей не дай Бог. Просто мощные мысли.
 
«Сближение с женщиной — дело чисто личное, основанное на ином, тайно-физиологическом сродстве, безотчетном, страстном. Мы прежде близки, потом знакомимся (курсив мой. — И. С.). У людей, у которых жизнь не подтасована, не приведена к одной мысли, уровень устанавливается легко; у них все случайно, вполовину уступает он, вполовину она; да если и не уступают — беды нет. С ужасом открывает, напротив, человек, преданный своей идее, что она чужда существу, так близко поставленному. Он принимается наскоро будить женщину, но большей частью только пугает или путает ее. …В голове, в сердце — беспорядок, хаос, вожжи брошены, эгоизм разнуздан... А мы думаем, что сделали дело, и проповедуем ей, как в аудитории!»
 
Новая цитата. Тут глаз цепляется за типа актуальное: «Тридцать лет тому назад Россия будущего существовала исключительно между…» — так-так-так! Это где же, где же, пардон, и самое важное — когда, когда она существовала и в каком виде?! Любопытно тут сверять даты и века и выковыривать из носу сравнения эпох и тиранов, то есть не тиранов, я хотел сказать, а гарантов. Но не будем отвлекаться на мелочи. 
 
«…между несколькими мальчиками, только что вышедшими из детства, до того ничтожными и незаметными…»
 
До чего? Что они вышли на площадь? Нет, площадь была еще раньше, если мы говорим про наш век, про век в смысле прошлый, а не позапрошлый. Значит, позже; вот что у нас, просто любопытно, было 30 лет назад? 82-й! Брежнев помер. Начало новой эпохи. Толком еще никто не знал, что начало, но тем не менее.
 
«…что им было достаточно места между ступней самодержавных ботфорт и землей — а в них было наследие 14 декабря, наследие общечеловеческой науки и чисто народной Руси. Новая жизнь эта прозябала, как трава, пытающаяся расти на губах непростывшего кратера.
В самой пасти чудовища выделяются дети, не похожие на других детей; они растут, развиваются и начинают жить совсем другой жизнью. Слабые, ничтожные, ничем не поддержанные, напротив, всем гонимые, они легко могут погибнуть без малейшего следа, но остаются, и если умирают на полдороге, то не все умирает с ними. Это начальная ячейка, зародыши истории, едва заметные, едва существующие, как все зародыши вообще.
Мало-помалу из них составляются группы. Более родное собирается около своих средоточий; группы потом отталкивают друг друга. Это расчленение дает им ширь и многосторонность для развития; развиваясь до конца, то есть до крайности, ветви опять соединяются, как бы они ни назывались — кругом Станкевича, славянофилами или нашим кружком.
Главная черта всех их — глубокое чувство отчуждения от официальной России, от среды, их окружавшей, и с тем вместе стремление выйти из нее — а у некоторых порывистое желание вывести и ее самое.
Возражение, что эти кружки, не заметные ни сверху, ни снизу, представляют явление исключительное, постороннее, бессвязное, что воспитание большей части этой молодежи было экзотическое, чужое, и что они скорее выражают перевод на русское французских и немецких идей, чем что-нибудь свое, — нам кажется очень неосновательным».
 
Длинная, может, чересчур длинная цитата, которую мне жаль было обрывать. Потому что она таки забавна. Хочется это перечитывать, и перечитываешь ведь. 
Я, кстати, часто удивляюсь: как же так выходит. что режимам не удается передушить просто всех, всех без исключения честных благородных людей? Ведь это легко — перестрелять их и сгноить по тюрьмам, чтоб остались одни корыстные подлецы, одни бесстыжие твари и угрюмые животные, и отставная вохра с бычьими загривками. Но почему-то остаются дети из хороших семей, которые подрастают и смело грубят королям, не говоря уж про челядь. И снова возникает пространство, в котором можно без отвращения находиться! Чистое и красивое. Открытое и светлое. Которое не стыдно показать детям. И чужим. Ну, потом опять начинают душить — но удается подышать свежим воздухом. Чтоб его хватило до нового выныривания на волю из мутных глубин. Кстати или некстати, тут вспоминается ковровое избиение младенцев одним гарантом… Спецоперация была масштабная, куда там нашим — но цели не достигла, кстати.
 
Дальше цитата, которую я после своих первых прочтений этой книги не заметил совершенно — или забыл. Слаб наш, сцуко, ум, и если не перечитывать великие книги, то в головах образуется пустота — еще страшней, чем теперешняя, та, что возникла в русской жизни! 
 
Итак, медленно и не спеша войдем в новый, то есть забытый, кусок книги:
 
«Может, в конце прошлого и начале нашего века была в аристократии закраинка русских иностранцев, оборвавших все связи с народной жизнью; но у них не было ни живых интересов, ни кругов, основанных на убеждениях, ни своей литературы. Они вымерли бесплодно. Жертвы петровского разрыва с народом, они остались чудаками и капризниками; это были люди не только не нужные, но и не жалкие. Война 1812 года положила им предел, — старые доживали свой век, новых не развивалось в том направлении». 
 
И тут же хлесткая, но невнятная оговорка:
«Ставить в их число людей вроде П. Я. Чаадаева было бы страшнейшей ошибкой».
 
Ну вот почему — ошибкой? Какая тут ошибка в оценке Чаадаева? Где связь Чаадаева с народом? (При всем к нему сочувствии и интересе.) Какой он оставил плод? Католичество, что ли, приняв? — экий плод…
 
А вот еще смешно, вполне себе: «Протестация, отрицание, ненависть к родине, если хотите, имеют совсем иной смысл, чем равнодушная чуждость. Байрон, бичуя английскую жизнь, бегая от Англии, как от чумы, оставался типическим англичанином». 
 
О, привет в Лондон или уж из Лондона, какая разница, но связь с современностью налицо. И с традициями: «люблю Россию я, но странною любовью». Эксперимента ради попробуйте наедине с собой, не для публикации, не для разглашения — дать свою формулировку, рассказать своими словами о своей любви к России. Даже если вы себя позиционируете как патриот. У вас ничего не получится! Максимум, что вы сможете — это сказать несколько комплиментов казенным языком, а слово «люблю» вы не сможете из себя вымучить. Вам нечего будет, нечего было бы сказать. Так-то. Не верите — поднимите файлы казенной пропаганды. Нету там ничего про любоff к России. Нету. И этим все сказано.
 
И вот пассаж. «Гейне, старавшийся из озлобления за политическое состояние Германии офранцузиться, оставался истым немцем. Высший протест против юдаизма — христианство — исполнено юдаического характера. Разрыв Северо-Американских Штатов с Англией мог развить войну и ненависть, но не мог сделать из североамериканцев неангличан». 
 
Хорошо тут про североамериканцев неангличан, при том что англичане — сегодня — не только самые верные союзники Штатов в Европе и оплот в Европе НАТО, который всегда поддерживает решения старшего заокеанского брата — но даже и вовсе, как верно подмечено мудрым стариком Бжезинским, не Европа, а некое продолжение Штатов на нашем с вами берегу Атлантики. Этот вот современный взгляд, брошенный на Европу и ее проблемы с учетом Герцена, — весьма современен. Вот — Герцен был, наверно, первым беглецом из России в Лондон, и сколько за ним народу побежало! Само собой. Но и: это был взгляд не русского путешественника по Европе — но беглеца, это была как бы новая осовремененная версия, и не такая удачная, уж точно не такая яркая, как оригинал — Гришки Отрепьева. Как-то это перекликается с книгами бывшего совецкого шпиона Резуна, не правда ли?
 
А вот цитата, еще, — угадайте от кого. 
 
«Нравственный уровень общества пал, развитие было перервано, все передовое, энергическое вычеркнуто из жизни. Остальные — испуганные, слабые, потерянные — были мелки, пусты; дрянь (…) заняла первое место; они мало-помалу превратились в подобострастных дельцов, утратили дикую поэзию кутежей и барства и всякую тень самобытного достоинства; они упорно служили, они выслуживались… (…) Время их прошло.
Под этим большим светом безучастно молчал большой мир народа; для него ничего не переменилось, — ему было скверно, но не сквернее прежнего, новые удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. 
Между этой крышей и этой основой дети первые приподняли голову, может, оттого, что они не подозревали, как это опасно; но, как бы то ни было, этими детьми ошеломленная Россия начала приходить в себя».
 
Вы, наверно, думаете, что это я про последние русские события, про зиму-лето? Ошибаетесь! Это пишет все тот же Герцен в своем уютном, но таки достаточно отвратительном веке, в котором, как и в нашем, хватает, хватало своего говна. 
 
Это все он пишет «об застое после перелома в 1825 году». Вот вам, нате, берите, про революцию, про связь с современностью, — Герцен же и Лондон. Так это правда, что нету ничего нового и не будет? Все уже было? Что все проходит и проходит, что это не более чем карусель? И мы видим только повторы? Римейки? В других костюмах? С актерами, которые все бледней от поколения к поколению? Так мы, друзья, и до мышей доебемся…
 
Еще он пишет про «совершеннейшее противуречие слов учения с былями жизни вокруг. Учители, книги, университет говорили одно — и это одно было понятно уму и сердцу. Отец с матерью, родные и вся среда говорили другое, с чем ни ум, ни сердце не согласны — но с чем согласны предержащие власти и денежные выгоды. Противуречие это между воспитанием и нравами нигде не доходило до таких размеров, как в дворянской Руси». 
 
Ну, надо вам тут разжевывать про депутатских сынков на джипах, про дикие конкурсы в силовые и просто чиновные вузы? 
 
Читайте, читайте! Ухмыляйтесь! Чешите репу! «Для одних, более слабых и нетерпеливых, начиналось праздное существование корнета в отставке, деревенской (на Рублевке и Лазурке — И.С.) лени, халата, странностей, карт, вина; для других — время искуса и внутренней работы. Жить в полном нравственном разладе они не могли, не могли также удовлетвориться отрицательным устранением себя; возбужденная мысль требовала выхода. Разное разрешение вопросов, одинаково мучивших молодое поколение, обусловило распаденье на разные круги».
 
В самой пасти чудовища выделяются дети, не похожие на других детей; они растут, развиваются и начинают жить совсем другой жизнью.
 
Вот оно, расслоение общества. Не сразу понял, отчего эти мои слова прозвучали так пафосно, где пафос — там и ложь, но таки понял: речь не об обществе, а о том, что от него осталось, оно-то уничтожено, а остались вот какие-то осколки. Из которых молодежь, может, что-то склеит. 
 
«…Продолжать нечего было… Юноша, пришедший в себя и успевший оглядеться после школы, находился в тогдашней России в положении путника, просыпающегося в степи: ступай куда хочешь, — есть следы, есть кости погибнувших, есть дикие звери и пустота во все стороны, грозящая тупой опасностью, в которой погибнуть легко, а бороться невозможно». 
 
Это что же, мы всегда тут так жили, и такое же повторится еще через 150 лет? Не, не повторится: сейчас все происходит быстро, и наше вялое сонное государство не протянет долго…
 
Про тогдашнего титана еще вам.
 
«Бакунин, кончив курс в артиллерийском корпусе, был выпущен в гвардию офицером. Его отец, говорят, сердясь на него, сам просил, чтобы его перевели в армию; брошенный в какой-то потерянной белорусской деревне, с своим парком, Бакунин одичал, сделался нелюдимом, не исполнял службы и дни целые лежал в тулупе на своей постели. Начальник парка жалел его, но делать было нечего, он ему напомнил, что надобно или служить, или идти в отставку. Бакунин не подозревал, что он имеет на это право, и тотчас попросил его уволить. Получив отставку, Бакунин приехал в Москву…»
 
Каково? Илья Муромец, блять, не выковырян из носа (не могу избавиться и отделаться от этого мудрого изречения кого-то из наших последних президентов), но вышел из толщи и глубины нашей жизни на этой территории, которая как только ни называлась и ни переименовывалась за последнюю тыщу лет…
 
«Бакунину родные не давали ничего…»
 
Какая красота! Ах, Бакунину не давали родные денег! Взрослому мудаку с седыми яйцами! А работать?! Не пробовал он работать? Это восклицаем мы с вами выспренно. Но дальше, вы уж небось не ждали, опять осуществляется связь с современностью. 
 
«Белинский — сын мелкого чиновника в Чембарах, исключенный из Московского университета „за слабые способности“, жил скудной платой за статьи».
 
Ну, во-первых, мы тут обратим внимание на то, что в XIX веке еще водились в России бедные чиновники, даром что вертикаль стояла ого-го, как у молодого, не просто мифический какой кровавый режим, а прямая и непосредственная монархия! А вот ввести ее, будет счастье? Ни хера не будет, или будет/не будет вне зависимости от формы правления. 
Во-вторых, мы тут еще отметим, что Белинского исключили «за слабые способности», что бы это ни значило, а звучит по-любому симпатично и парадоксально. Хотя — кто такой Белинский? Ну критик. Легко, сцуко, критиковать, ни хера ни делая, скажу я тут в шутку, в злою шутку, вполне самоироническую, я и сам люблю этим побаловаться. И — еще с другой стороны кстати — меня в свое время выгнали из «Комсомолки» за профнепригодность. По той же статье выгнали когда-то из другой, кажется, газеты Геннадия Бочарова, блестящего журналиста, который еще пишет, но уже и я стал ветераном, а ему, который мне годится в отцы, каково? Вот надо молодежи объяснять, кто есть кто, хотя — зачем? Она пишет жизнь и заметки с чистого лица, а мы, пикейные жилеты, толпимся праздно на площадке, и бывшая молодежь подваливает к нам неустанно, выпизженная новыми медиамагнатами из новых и старых СМИ, и удивляется — как же так, мы только что были на коне! — а так, блять.
 
И в-третьих — плата за статьи, скудная во все времена в России. Стабильность! Это ж не Америка какая с ее кризисами…
Так вот.
 
Продолжение следует

Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое