Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

«Героям страшно!», или Совки против всех. Беседа с Николаем Княжицким

«Героям страшно!», или Совки против всех. Беседа с Николаем Княжицким

Тэги:

Княжицкий Николай Леонидович. Родился 2 июня 1968 года во Львове в семье учителей. Закончил Киевский национальный университет им. Т. Шевченко, факультет журналистики, затем факультет международного права и бизнеса Львовского университета им. И. Франко.

Популярный на Украине журналист, директор ООО «Телерадиокомпания “Телерадiосвiт”» (телеканал ТВ1). Работал в Национальном совете Украины по вопросам телевидения и радиовещания.

Женат, воспитывает сына и дочь.

В 1990-е годы работал корреспондентом украинского «Гостелерадио», спецкором ВГТРК (Украина), участвовал в медийных проектах «Газеты 24», телеканалов ТОНИС, СТБ и УТ1.

С 2008 года работает на телеканале ТВI (принадлежит российскому бизнесмену Константину Кагаловскому), гендиректор ТВIи ведущий еженедельной авторской передачи «Вечір з Миколою Княжицьким».

В апреле 2012 года Николай Княжицкий в прямом эфире канала сообщил о давлении на ТВIсо стороны налоговых органов. 3 июля 2012 года на Княжицкого было заведено уголовное дело в связи с уклонением от уплаты налогов на сумму более 3 млн гривен (примерно 375 тыс. долларов). Одновременно кабельная компания «Триолан» отключила вещание канала в 11 городах Украины, а на телеканале налоговиками была произведена выемка документов. Николай Княжицкий и представители западных и украинских СМИ назвали это «давлением на независимые СМИ в Украине накануне выборов».

В настоящий момент генпрокуратура распорядилась закрыть дело. Вещание канала в регионах до сих пор не восстановлено.

30 июля 2012 года Николай Княжицкий был объявлен 11-м в списке объединенной оппозиции «Батьковщина» на выборах в Верховную Раду.

Справка и фото предоставлены Полiт.ua (www.polit.ua)

 

Игорь Свинаренко: О, спасибо! (Это кофе принесли.)

Николай Княжицкий: И мені теж зробіть каву, з молоком.

И. С.: Да. Ну это такой тандем русско-украинский — я и Юля Каденко. Я не очень знаком с местными реалиями, и она будет где-то встревать, уточнять, задавать вопросы, которые мне не приходят в голову. Значит, Николай, такая история. Вот смешно! При советской власти я думал: «Щас мы дадим народу свободу, и он начнет употреблять качественную продукцию. Высокоинтеллектуальную». Но этого не случилось. Качественный продукт очень трудно продать. Я писал про любовь русских ко всему хуевому. Да и не я один. Каково ваше мнение по этому поводу? Вот нам, производителям интеллектуальной продукции, приходится несладко.

Н. К.: Тяжело, но я не сказал бы, что его сложно продать. Имеется аудитория. И в отличие от России в Украине очень маленькая конкуренция. В России качественного продукта очень много. Много хорошей литературы, журналов. Несмотря на давление, все это существует. Есть интеллектуальная жизнь. А в Украине все это до такой степени скукожилось, что почти исчезло. Поэтому в Украине проще.

И. С.: Потрясающе. Вы меня загнали в тупик. Вы так красиво рассказали мне про интеллектуальный подъем России, что я растерялся. У нас классики занимаются литературной поденщиной, Александр Кабаков вынужден работать в прессе, сейчас он, правда, безработный, и это его беспокоит, — а у вас такие комплименты. Мне приятно слышать такое про страну, паспорт которой я таскаю где-то в кармане. И якобы у нас там конкуренция имеется…

Н. К.: Я купил книгу Кабакова. Можете так ему и передать. Вот, Кабаков: «День рождения женщины». Аудио. Еду в машине и слушаю. Я был в отпуске на майские праздники, на Мертвом море. Гулял там по берегу и слушал Кабакова.

И. С.: У нас была общая знакомая с ним, она уехала в Германию. И как-то она его встречает и говорит: «Саша, почему вы не уезжаете? Мы уже все уехали. Я уехала. Мальчика от армии отмазала. Очень хорошо нас в Бундесе принимают». А он грустно посмотрел на нее и отвечает: «Я не могу, Алла. Вы уехали, ладно, а я все-таки русский писатель».

Н. К.: Ну он прав, да.

И. С.: Безусловно. Расскажите мне еще, что у вас слабая конкуренция и интеллектуальная продукция ценится. Я даже как-то непроизвольно задумался: может, действительно надо все бросать в России, про которую вы рассказываете мне такие волшебные сказки, и перемещаться сюда? Репатриироваться, типа.

Н. К.: Это не комплименты, я серьезно. Уровень российского телевидения, например, выше украинского, в интеллектуальном смысле. Потому что есть канал «Культура», есть какой-нибудь канал «Дождь». Есть разные телевизионные программы. В Украине ничего этого нет! Когда я говорю, что, может, нам чуть проще, я говорю о том, что умные разговоры в эфире у нас все-таки смотрят. Я сейчас говорю о ТВ, а не о литературе. И здесь, и в России читаемая литература — это массовые детективы.

И. С.: Сравнения — это интересно. Парфенов, когда начинал делать «Русский Newsweek», ну вы помните, была такая затея… И вот в ее рамках он ездил в Польшу, и он удивился: там огромные тиражи их «Польского Newsweek», он набирает страшное количество рекламы. Я не помню цифр, но в разы больше. А Польша по численности населения ближе к Украине…

Н. К.: Да. Там 38 миллионов, а у нас сейчас — 46. А рынок рекламный у нас по объему почти такой же, как в России.

И. С.: Тогда и он, и я были просто сражены тем, что Польша по деньгам и интеллектуальному уровню массового читателя выше России. Получается, можно здесь сравнивать — со всеми допущениями — Украину с Польшей, противопоставляя их России?

Н. К.: Ни в коем случае! Мы же между, там мы и находимся. В Польше существует общество… Newsweek, Wprost, «Политика» — у этих СМИ там действительно очень большие тиражи. Несмотря на то что сейчас тиражи принтмедиа везде падают, и у них тоже. Есть общеевропейская культура чтения. У нас это в Западной Украине сказывается. Скажем, во Львове есть две газеты — «Экспресс» и «Высокий замок», у них до сих пор огромные тиражи. А где-нибудь на востоке Украины, в Харькове, местной тиражной газеты нет…

И. С.: «Экспресс» — это не желтая, не таблоид, она просто так называется?

Н. К.: Она что-то среднее между качественной прессой и таблоидом. Массовая газета это называется, но это не таблоид.

И. С.: «Комсомольская правда», грубо?

Н. К.: Да, где-то так.

И. С.: Я когда-то работал в «Комсомолке», при советской власти.

Н. К.: «Экспресс» издается во Львове, у них вообще чуть ли не самый большой тираж в Украине. В Западной Украине, как и в Польше, есть культура чтения. В Польше существует общество, там идет открытое обсуждение общественных проблем, там от общества что-то зависит. Там есть демократия! Когда «Солидарность» договаривалась с властью, важнейшим условием было свободное распространение Gazeta Wyborcza. Поляки выстроили самую лучшую сеть распространения! Киосков у них огромное количество. Это все независимо от государства, при том что население Польши меньше не то что российского, но даже и украинского. Это несравнимо ни с Украиной, ни с Россией. Там на душу населения киосков намного больше, чем в России, поэтому там Newsweek просто физически можно продать. А в России и Украине, к сожалению, нет. Сети распространения потому что монополизированы, контролируемы, зависят от городской власти, нет единой системы. В Украине в этом смысле еще хуже, чем в России. Если говорить проNewsweek, то его формат своровали и сделали «Корреспондент». В отличие от «Российского Newsweek» это прибыльный журнал, один из самых успешных украинских медиапроектов. С легким завалом в желтизну, но, в общем, качественная пресса.

И. С.: Очень хорошо. Но в Украине население более однородное, меньше разница между верхами и низами, не считая татар, я не знаю, кто там еще…

Н. К.: Но тут еще однородность и неоднородность — она в разных вещах проявляется. Украинское общество так же дезорганизовано, мы такие же постсоветские люди, как и русские. В этом мы очень близки, мы гораздо ближе к русским, чем к полякам.

И. С.: Но хоть классовая рознь слабее? Ненависть между верхами и низами?

Н. К.: Да нет!..

И. С.: Точно так же мечтают идти жечь поместья, с вилами громить панов…

Н. К.: Да это вообще украинская традиция. Я думаю, здесь мечтают идти жечь гораздо больше, чем в России. Но в России это традиция, скажем, классовая, а здесь она еще и национальная. Потому что фактически половина Украины, даже, может, большая ее часть, украинокультурна…

И. С.: Большая все-таки?

Н. К.:Ну 50 на 50, 55 на 45, что такое.

И. С.: Но все же можно сказать, у кого контрольный пакет, или нет?

Н. К.: Контрольный пакет — в руках украинокультурных людей, но преимущество небольшое, примерно 51 процент. Фактически страна разделена пополам. Причем это не украинокультурные и российскокультурные люди…

И. С.: …как некоторым кажется со стороны. А на самом деле — ну-ка, ну-ка!

Н. К.: Скажем так, это украинокультурные и советскокультурные люди. В этом разница.

И. С.: Именно не русско-, а советско-?

Н. К.: Абсолютно верно. Это — советские люди без какой бы то ни было идентификации. И это — трагедия Украины. Мне кажется, что в России… Но в России-то ведь тоже, наверное, есть русские, а есть совки — без корней, культуры, им все равно, где жить, они просто привыкли, они общаются на каком-то языке, который все знают, но у них нет сопереживания за страну. И есть русские, которые хотят построить какую-то человеческую Россию. И вот эти совки и Украину, и Россию тянут, в принципе, в одну сторону. А в Польше этих людей гораздо меньше — в силу того, что советская система, во-первых, была там немножко другой, а во-вторых, там она существовала более короткий период времени.

И. С.: Вы говорите: куда это все катится, падение нравов чудовищное. Дети из хороших семей мечтают устроиться в прокуратуру, чтоб брать взятки, и не стыдятся в этом признаваться!

Н. К.: Недавно у нас была выемка документов — из налоговой приходили…

И. С.: Не к ночи будь сказано… Я в курсе: 12 июля это было?

Н. К.: Да. Пришли совсем молодые сотрудники. Ну вот что толкает этих ребят там работать? А потом было заседание Комитета по свободе слова украинского парламента, там был представитель налоговой, чиновник, начальник следственного управления… Ребята из налоговой и прокуратуры тоже все молодые. Все эти украинские кэгэбисты новые…

И. С.: Свежие, чистые?..

Н. К.: Это не старые профессиональные. Теперешние, во-первых, совсем не профессиональные. Во-вторых, я не могу понять, что толкает туда молодых ребят? На ужасно низкую зарплату?

Юлия Каденко: Они надеются на соцпакет, и подкормиться можно помимо…

Н. К.: В Украине есть еще одна трагедия. У нас работают девочки-практикантки. Они совсем молоденькие, первый курс университета, и у всех мечта: свалить из страны.

И. С.: В Россию?

Н. К.: Нет. В другую заграницу. У нас институт Горшенина проводил опрос среди молодежи. Так вот, количество украинцев, которые хотят уехать из страны, огромно. Причем оно гораздо больше, чем у русских и казахов. Самое большое из всех не только постсоветских, но и постсоциалистических стран. А вот в России, кстати, не так много людей хотят уехать из страны навсегда. По общим опросам.

Николай Княжицкий

И. С.: Может, мы говорим про какие-то две разные России? Вам она видится симпатичной, счастливой, порядочной…

Н. К.: Ну это соцопрос, международные организации проводили, он есть на сайте института Горшенина.

Ю. К.: То, что не в Москве, там очень большой процент тех, кто хочет свалить.

Н. К.: Но я говорю просто цифрах, которые есть на сайте института Горшенина. У них этому была посвящена огромная презентация. В Украине количество молодых людей, которые хотят уехать из страны, действительно очень велико. Если говорить о том, кем люди хотят быть, ну они же смотрят на лидера. Если уж мы сравниваем Россию, Украину и Польшу… Ну вот есть Путин. Во-первых, Путин точно русский, в этом никто не сомневается…

И. С.: Он же из чухонцев, угро-финн скорей всего, посмотрите на него!

Н. К.: Но это же и есть русские люди?

И. С.: Вот такой вы русофоб! Кстати, я ничего не имею против русофобии. Выражайтесь свободно. В данный момент мы находимся на территории свободной страны. Я даже обратный билет еще не купил.

Н. К.: Посмотрите на Януковича.

И. С.: Симпатичный, высокий! Вы специально сравниваете: Путин компактный, а Янукович — атлет; вы специально их поставили рядом, из русофобских побуждений!

Н. К.: Когда я смотрю на Путина, я русофоб, но когда я смотрю на Януковича, я русофил.

И. С.: А он же белорус? Ваш-то?

Н. К.: Да, он белорус.

И. С.: Так вы белорусофоб? А він знає беларуську мову?

Н. К.: Не уверен.

И. С.: Скажите, а вот разговоры, что он воровал шапки… Правда это или нет? Я не могу ни у кого добиться… Где правда?!

Н. К.: У меня он шапку не воровал. Какие-то другие вещи — частоты у канала — вот это было. Но с шапками пока все в порядке.

И. С.: Вот мы выпивали с Выдриным, и я уже начал его душить: скажи, да или нет? А он начал выкручиваться…

Н. К.: А Юля сказала, что вы не пьете. Она мне сказала, что вы придете, я спросил: «Что, надо пить?», а она говорит: «А он уже не пьет». Обманула?

Ю. К.: Ключевое слово тут «уже».

И. С.: Мы с ним встречались год назад. А в завязке я с октября.

Н. К.: Ага, понятно.

И. С.: Ну что ждать от Выдрина? Он же опытный политтехнолог, никогда не скажет ни «да», ни «нет», правильно?

Н. К.: Я понял: если человек не говорит ни «да», ни «нет», следовательно, он опытный политтехнолог. Или Выдрин.

И. С.: Да. Или бабки есть. Или и то, и другое, и третье. Судя по тому, что к вам приходили ребята из налоговой, и это получило широкий международный резонанс, — я ж из заграницы все-таки, иностранный агент, в России модно так говорить — вы порешали с ними вопросы, потому что вы сидите такой расслабленный, веселый, в белой рубашке, в богатом летнем пиджаке — на Кот-д`Азюр выезжать можно…

Н. К.: Пиджак скромный.

И. С.: Вы как будто сидите на террасе, на променаде, реально…

Н. К.: Да нет, ничего мы с ними не порешали, мы же с ними живем. Мы уже приспособились с ними жить.

И. С.: А дать денег, чтоб они отстали?

Н. К.: Это как люди, которые жили в недоразвитых странах, приезжая туда из более развитых, они в общем-то вели такой же образ жизни, к какому привыкли у себя на родине. А вокруг происходил ужас, и сейчас, наверное, происходит, бедствия, там, где-то в Азии, в Африке. А вот здесь наоборот. Здесь эти люди, как оккупанты у власти, но мы пока можем пока жить в той или иной форме, и живем так, как привыкли, пока. Поэтому я так и сижу.

И. С.: Значит, мы не обсуждаем, как вы порешали вопрос…

Н. К.: Ничего мы не порешали, и вот я сижу, и непонятно, что с этим будет.

И. С.: А какие-то аналогичные ситуации были? В России, например, понятно, где какой расклад, на кого наедут и т. п.

Н. К.: Вот там и были аналогичные ситуации. А в Украине, я думаю, что…

Ю. К.: Это, пожалуй, первая такая история?

Н. К.: Сейчас да. Но на разных этапах были разные ситуации. В 1992-м, между прочим, против меня было возбуждено уголовное дело за клевету на тогдашнего президента Кравчука. Первое подобное уголовное дело у нас! В России было первое уголовное дело по Новодворской, а в Украине — первое дело по мне. Я дал тогда интервью одной из газет. Я работал тогда на телевидении, вел новости, был совершенно юн, поэтому ничего не боялся, говорил, что думаю. Сейчас тоже говорю, что думаю, но наполовину.

И. С.: А в чем разница?

Н. К.: В том, что я говорю-то все, что думаю, но — боюсь! То уголовное дело против меня потом закрыли. «Нью-Йорк таймс» писала об этом, это была довольно шумная история. Теперешний наезд на нас — самый жесткий при этой власти. У нас сильные, хорошие журналисты, и власть пока не понимает, как ей себя с нами вести.

Николай Княжицкий

И. С.: Ваши журналисты сильные, но силовики ваши тоже сильные?

Н. К.: Силовики? Да нет! Ну у нас налоговую возглавляет молодой парень 32 лет, я думаю, он понятия не имеет ни кто такой я, ни кто такой Виталий Портников, наш главный редактор…

И. С.: Донецкий?

Н. К.: Да, он из Донецка.

И. С.: Ничего личного, я просто с Макеевки.

Н. К.: Да тоже ничего личного, я из Львова, но он из Донецка.

И. С.: Просто так получилось, мы не виноваты.

Н. К.: Это правда.

И. С.: У вас, насколько я знаю историю новейшей Украины, самый серьезный наезд на СМИ, самое острое противостояние журналистов с властью — это Гонгадзе.

Н. К.: Ну это не противостояние. Это смерть конкретного человека. Противостояние было в разные периоды. Разные были истории. В 1997 году я был соучредителем телевизионного канала СТБ, мы его создавали фактически с нуля, и тогда вот у нас этот канал забирали. Забирали так: расстреляли моего начальника службы безопасности, повесили журналиста, взорвали мою квартиру. Я переживал «веселые» времена. Прятался у своих друзей-депутатов дома.

И. С.: Но кончилось все хорошо, как я вижу?

Н. К.: Ну со мной — да. А некоторые пострадали. Кое-кто погиб.

И. С.: Микола, я не знаю, какие у вас были глаза раньше, а сейчас, знаете, какая-то глубокая в них печаль.

Н. К.: Это не печаль, я просто не выспался, вел передачу вчера до ночи.

И. С.: А я думал, у вас это то ли грусть от пережитого, то ли вековая печаль еврейского народа — непонятно. Или вы поляк?

Н. К.: Я немножко поляк, немножко украинец, немножко еврей и даже немножко швед. У меня все хорошо.

И. С.: Да-да, шведы — это качество, низкие цены, честность… Я все-таки хочу сравнить. Провести некоторую параллель вашего канала с НТВ, старым НТВ. Где был Парфенов.

Н. К.: Параллель в чем?

И. С.: Вы тоже интеллектуалы, и у вас противостояние с властью.

Н. К.: Вопрос не в интеллектуализме, это слишком сложно.

И. С.: Вот вы и поясните мне.

Н. К.: Мы неподконтрольны этой власти. И НТВ в свое время тоже был неподконтролен — когда был Гусинский… Просто причины разные. В НТВ, во-первых, на Гусинского можно было надавить, он был в то время гражданином России… Жил в ней, брал деньги у российского государства — кредиты и все прочее. А у нас ситуация немного иная. Наш собственник тоже, кстати… Как в том анекдоте советских времен про спор Брежнева с Картером, где больше свободы слова. Можно было выйти перед Белым домом и заорать: «Картер — дурак!» А Брежнев ответил, что и в Москве можно выйти и тоже безнаказанно кричать «Картер — дурак!». Вот у нас почти то же самое, но немного по-другому, потому что наш собственник тоже бывший русский, не украинец, бывший житель России, он русским так и остается…

И. С.: Константин Кагаловский. Бэнк оф Нью-Йорк.

Н. К.: Костя там не работал, его жена там работала.

И. С.: Писали, что он был замешан в махинациях.

Н. К.: После этих публикаций перед ними извинились, никто не доказал никакого его вмешательства. Скорее, был некий пиар, чем что-нибудь реальное, потому что американцы тогда проводили расследование и перед его супругой извинились, так что там все нормально. А Костя, если уж мы заговорили о поляках, с Бальцеровичем общается, с кучей других известных экономистов. Он был кандидатом экономических наук в советские времена…

И. С.: Продвинутый парень! Младореформаторы, кстати, держат его за своего…

Н. К.: Собственно, он из этой среды и есть. Его либеральные взгляды поэтому естественны — это во-первых. А во-вторых, он у украинского государства ничего не брал, он сюда вкладывал, являясь нашим собственником, поэтому давление на нас немножко отличается от давления на Гусинского, который все-таки у «Газпрома» кое-что брал. В этом разница. А в остальном очень похоже. С политической точки зрения, безусловно, очень похоже.

И. С.: Допустим, старое НТВ у нас… переформатировалось. Как-то все образовалось. Леня как-то устроен при старом друге Косте Эрнсте, жена его работает на НТВ, не дали пропасть. Кто-то перебрался к вам в Киев. А куда вам-то бежать, случись что?

Н. К.: Во-первых, я точно бежать не собираюсь. А во-вторых, я знаю польский — вы Польшу упомянули.

И. С.: To pan dobrze muwię po-polsku?

Н. К.: Muwię. Muwimy, muwimy… Друзей у меня там достаточно…

И. С.: Bardzo dobrze?

Н. К.: To zalezy… Czasem dobrze, czasem zle. Mogę muvic tak ze nech pan sie ne donerwuje…

И. C.: Muwię zawsze zle.

Н. K.: Zawsze muwie, ze po dwoch tygodniach meszkania w Warszawie juz muwie absolutnie dowolnie.

И. С.: Польша, значит, для вас открыта.

Н. К.: Есть еще Америка. Вообще, мир открыт — везде интересно. Но зачем убегать? Такая страна прекрасная! Это они пусть убегают. Да и они-то уже наворовали, им есть, с чем убегать, а мы все дальше живем иллюзиями и идеями.

И. С.: Ну офис у вас класса «А», чего ж вы еще хотите? Неплохо устромились.

Н. К.: Класса «А»? Нормальный офіс.

И. С.: Да, нормальный. У вас хорошо! К вам народ тянется! Киселев, Савик Шустер…

Н. К.: Непонятно только, куда и откуда сбежал Савик. То ли из Канады в Италию, то ли из Италии в Россию, то ли из России в Украину, то ли наоборот...

И. С.: Но паспорт итальянский?

Н. К.: Канадский, кажется.

И. С.: А, итальянская у него жена, кажется. И дети.

Н. К.: Жены у него нет. А сам он у нас первый красавец. У нас журнал Vivaкогда-то конкурс проводил, так его назвали самым красивым мужчиной Украины.

И. С.: Буду с вам откровенен. Задам главный вопрос. Не пора к вам вообще бежать? В свободную европейскую страну, которая уже в Европе одной ногой?

Н. К.: Я когда-то вел программу здесь вместе с Димой Киселевым, который в свое время сюда переехал, потом, правда, уехал. Он был тогда либералом и демократом, одним из самых больших в России, — и в Украине, естественно, тоже. Потом он несколько сменил ориентиры, стал традиционалистом и консерватором, скажем так. И вот у него была присказка… Когда он только сюда приехал, он говорил, что «Украина испекаема» — она в объемах такова, и по населению, и по территории, что из нее можно испечь что-то нормальное. Вот поэтому у нас есть какая-то надежда, в отличие от России.

В 90-х годах, кстати, я работал в Киеве корреспондентом ТСН — с Сашей Гурновым, Таней Митковой, тогда Сагалаев пытался изменить перестроечное телевидение. У нас тут был полный застой, запрещали что-либо говорить, а там была полная свобода. И я был их украинским корреспондентом. Они меня любили, и когда создавали РТР, меня звали туда работать. Сорокину позвали из Питера, а меня позвали из Киева. А это было перед самой независимостью Украины, кажется, 1990–1991 год, когда РТР создавалось… Или сразу после путча? И я поехал туда, они только создались, они на пятой улице Ямского Поля находились.

И. С.: Так называемая Яма.

Николай Княжицкий

Н. К.: Посмотрел… прикинул перспективы. И решил туда не уезжать. Нет смысла! Ведь Украина скоро изменится! Я тогда сделал для себя выбор. Была еще одна ситуация, когда я уезжал в Россию, — меня управляющим «ЛУКойла» работать звали. «ЛУКойл» был у нас одним из собственников СТБ, и когда на нас началось давление, Кучма хотел забрать контроль над СТБ, то они сказали: чего ты там сидишь, давай приезжай к нам работать…

И. С.: Ну там бабок-то можно было поднять хороших!

Н. К.: Да. Тогда холдинг был большой, туда «Рен-ТВ» входило, ТСН, который на ТВ-6 выходил в те времена… У меня был водитель. У меня была замечательная квартира на улице Рочдельская, напротив Белого дома.

И. С.: Это такой сталинский дом на углу Рочдельской, и внизу кафе «3-17»?

Н. К.: Да-да-да. Я приехал и говорю: чего-то надо делать? А для них же тогда это были непрофильные активы, они потом это все продали. И они говорят: че ты спрашиваешь? Тут Dolls рядом, спорт-клуб рядом — зачем тебе напрягаться? Деньги платят, водитель есть, машина есть — все, что хочешь, зачем?

И. С.: Dolls— это где бляди в аквариуме плавали, как же.

Н. К.: Месяца два или три там я пожил, и — не смог. Выходил как-то из «ЛУКойла» и у лифта встретил украинского олигарха Виктора Пинчука — он тогда был олигархом-лайт, начинающим…

И. С.: И вы на него посмотрели с жалостью: где он и где вы, эге-ге!

Н. К.: …и я говорю: «А ты что здесь делаешь?» — «Да вот на переговоры прилетел, а ты?» — «А в Киев когда?» — «Сегодня вечером. Тебе надо — полетели, у меня самолет свой». — «Хорошо, я приеду». И я собрал вещи, все бросил…

И. С.: Бросил Dolls и улетел. Бляди плакали там, в аквариуме…

Н. К.: Я туда так и не дошел. Но они наперед плакали в аквариуме.

И. С.: Весь аквариум был из слез, которые они пролили по вам с Пинчуком, що ви ïх кинули.

Н. К.: Вот такая история. Потому что все время есть какая-то надежда на Украину. Живешь этой надеждой постоянно, это единственное, что здесь держит.

Ю. К.: А она не подзатянулась? Потому что как-то очень давно Украина выглядит как молодой, подающий надежды специалист, а она, в общем, не молодой давно.

Н. К.: Правда. Но как только начинаешь совсем разочаровываться, в России происходит что-то такое ужасное, что надежда здесь опять рождается.

Ю. К.: «Другие еще хуже нас».

Н. К.: Вот-вот.

И. С.: Кстати, приведу здесь в пример ситуацию с моим товарищем — вот уж поистине интеллектуал, и невероятно воспитанный, и талант. Это Александр Ефимович дорогой наш…

Н. К.: Роднянский.

И. С.: Да. Он сейчас мне пришел на ум в связи с тем, что вы говорите о надеждах, возложенным вами, да и нами, на Украину. Вы же помните, он уехал, прекрасно устроился в Германии со своей кинодокументальной продукцией, плененный, как он рассказывал, образом юной счастливой Украины, которая такая европейская, просто Свобода на баррикадах… И потом как-то его тут обломало, он поехал в Россию, вот где было, типа, свободное большое телевидение, а там его хорошо тоже мордой об стол. И теперь он ненавидит это телевидение и всю эту хуйню провинциальную, и теперь он американский продюсер. Ко-продюсер — ну вы знаете эту историю. Работает с Родригесом напрямую… Вот как его пример ложится на ситуацию, о которой мы говорим?

Н. К.: Он очень талантливый. Но поскольку у него только еврейская кровь, а у меня еще и значительная часть украинской, то этот сантимент меня все время здесь держит. Я думаю, что если бы я не был крепко привязан к этой стране по своему происхождению, то я бы точно уехал.

И. С.: Он был украинский патриот! Вы же знаете, когда они учились в Карпенко-Карого на киношника, они там говорили на украинском, и евреи в том числе. Он всяческий украинский патриот.

Н. К.: Я с Лешей прекрасно знаком, и мы были приятелями, когда он жил здесь и работал.

И. С.: На телевизоре?

Н. К.: Да. У нас прекрасные отношения, и я прекрасно его знаю с очень ранних лет. Когда я вспоминаю своего дедушку, который жил во Львове и тайно рисовал иконы, когда это было запрещено, у себя на чердаке…

И. С.: И вы не донесли на него? Как Павлик Морозов?

Н. К.: Взрослые от меня вообще скрывали, чем они занимались.

И. С.: А как вы узнали? Когда? Уже потом?

Н. К.: Я это видел, но я был ребенком и не понимал, что там происходит. Видел, приходили какие-то люди, брали книги, молитвенники, куда-то уносили, приносили… Когда я думаю, как это происходило и как это функционировало на Западной Украине, то что-то начинаю понимать… У меня родители были учителями, отец вообще русский язык преподавал — в Западной Украине это было катастрофой. Их постоянно выгоняли на религиозные праздники дежурить под церквами и записывать учеников, которые туда ходят. А они постоянно отлынивали от этого, не записывали, если шли ученики, они их куда-то прогоняли, говорили: «Уйди отсюда!», а рядом гуляли кэгэбисты, которые смотрели, правильно ли учителя переписывают тех детей, которые…

И. С.: Чтобы их унизить? Или проверить?

Н. К.: Проверить, проконтролировать, да. Это была совсем другая жизнь.

И. С.: И они должны были скрывать, что они нормальные люди?

Н. К.: Конечно. Все там было очень сложно. Тем не менее у меня было два столкновения, если говорить о национальной идентификации. Первый раз, когда я приехал из Львова в Киев поступать… Вообще, из Львова в Киев не уезжают. Если уезжали, то в Москву. Киев считался некой провинциальной столицей, здесь были крупные города — Львов, Харьков, Одесса. В Киев никто не стремился.

И. С.: А не ехали, в частности, потому, как мне рассказывали ребята из «Квартета И», что в Киеве свободы было значительно меньше, чем в Москве.

Н. К.: Правда. Но не только из-за свободы. Киев был гораздо провинциальнее. Какой смысл ехать в псевдостолицу, если можно поехать в настоящую?

И. С.: Это как соблазнять красавицу и не красавицу. Усилия те же, а выхлоп другой.

Н. К.: У меня есть знакомый миллиардер, который живет в России, но активы у него были на Украине, и еще остаются, Костя Григоришин. Он мне когда-то рассказывал — а у него в собственности Сумы, сумской огромный завод, где десятки тысяч людей работают, 60 тысяч, у него много разной собственности… Молодой. Он говорит: «Понимаешь, на управление огромным предприятием, где 60 тысяч работников, на попытки его как-то капитализировать, что-либо с ним сделать, ты тратишь столько же усилий, сколько на управление маленьким кафе. Так какой смысл тогда управлять маленьким кафе?»

Ну так вот, в Киев я не собирался, просто к нам приехали отбирать кандидатов на специальность «Русский язык как иностранный», преподавание русского языка для иностранцев — это было в тогда только в Киеве, Москве и Питере. И я приехал, поступил. Очень хорошо учился, был победителем всесоюзных конференций по русскому языку, будучи из Львова. А потом меня вызывает декан и говорит: «Мы тебя отчислили, потому что мы сократили одно место на нашем факультете». Я иду к ректору. Там говорят: «Пошел вон!» И я пошел к министру высшего образования Украины — в то время такое было. В 17 лет, без родителей, я принципиально поехал сам, записался на прием, попадаю, говорю: «Что вообще случилось?» А он смеется и говорит: «Ты знаешь, мы получили анонимку, что ты украинский националист» А я достаю свои грамоты и говорю: «Я победитель всесоюзной конференции по русскому языку, если я этот язык знаю лучше всех в вашей стране, как я могу быть украинским националистом?!»

И. С.: Так вы просто Штирлиц!

Н. К.: А он смеется и говорит: «Да мы не можем, на этом факультете всех КГБ контролирует, ну не можешь ты там учиться!»

И. С.: А вы знаете, сколько в Лэнгли специалистов, прекрасно знающих русский? Потомственных шпионов?

Н. К.: Да, вот так я замаскировался. Я перевелся на русскую филологию, потом в армию, после армии — на журналистику. Было распределение, и после русской филологии Киевского университета нужно было ехать три года работать в деревне, а после журналистики можно было это делать в районном центре — газет в деревнях, слава богу, не было. И квартиру давали молодому специалисту. С надеждой на работу в районном центре я свалил на журналистику, заканчивал ее, а в промежутке между этим был в Советской армии. И вот там у меня появился настоящий национализм, до армии я вообще не понимал, что это такое. Я попал в часть, где дослуживали…

И. С.: А где это было?

Н. К.: …в Белоруссии…

И. С.: Это важно.

Н. К.: …где дослуживали после дисбата. И нас первых троих туда привезли из учебки. Очень сложная была ситуация — и дедовщина, и землячество…

И. С.: А там были русские?

Н. К.: Нет, там были не русские, у меня был конфликт с узбеками, которые после дисбата. Я молодой солдат, они мне носки бросают, говорят: «Две минуты — постирано…», я им кидаю обратно.

И. С.:Так вы, значит, националист? Не нравилась вам дружба народов?

Н. К.: Они начинают меня избивать. Я в больницу даже попал.

И. С.: Что вам сломали? Кость не задета?

Н. К.: Нет, все нормально. Не будем об этом, сейчас налоговая интересуется моим здоровьем, поэтому не будем для них уточнять.

И. С.: Дай вам бог здоровьичка!

Н. К.: Спасибо большое! И вот там, в армии, национальный вопрос так выглядел. Русские были русские, они не очень защищали друг друга. Татары защищали друг друга, естественно, чеченцы — своих, все группы национальные так себя вели… А украинцы разделялись на две категории. Одни были «хохлы», они вели себя, как русские — им было все равно, что бьют своих. И вот тогда один парень подозвал меня и говорит: «А ты откуда?» — «Из Львова». — «А-а-а, так ты наш!» С тех пор у меня была крыша. Меня защитили те, кого называли «бандеры» — вторая категория украинцев. Вот уж о чем я никогда не мог даже подумать!

И. С.: А вы с ним на русском разговаривали?

Н. К.: Сначала он спросил меня по-русски: «Откуда? О, то ти наш». И мы перешли, естественно, на украинский.

И. С. :Вы поняли: в этом мире есть кто-то свой!

Н. К.: Да, как ни странно.

И. С.: Все вокруг чужие, и вдруг нашлись свои, которые впряглись за вас?

Н. К.: Да.

И. С.: Как трогательно.

Н. К.: Разницу между национальностями впервые я почувствовал в армии. До этого, живя в Советском Союзе во Львове, в Западной Украине, я этого не чувствовал.

И. С.: Как вас назвать? Bilingual? Или украинец, который блестяще знает русский? Вы, кажется, чище меня говорите по-русски, да?

Н. К.: Нет, у меня практики нету. Когда после армии я вернулся в университет, — а в армии все равно большинство говорило по-русски — говорил исключительно по-украински. Меня все считали ужасным националистом. А я просто хотел подтянуть язык, нужно ж было работать на украинском телевидении или в украинской прессе, они были украиноязычными, а я испортил язык в армии. Я вообще не переходил на русский — чтоб был достаточный запас слов. А сейчас у меня, наоборот, недостаточный запас русских слов, я дома, с женой и детьми, по-украински разговариваю.

И. С.: І вони все розуміють?

Н. К.: Коли я українською говорю? Звичайно.

И. С.: А в школуу яку воні ходять? В українську? Чи вони вже дорослі?

Н. К.: Син дорослий вже в універсітет ходить, а донька — в школу українську. Конечно. Я тоже ходил в украинскую школу. Причем во Львове. Мои родители считали, что русский язык я все равно буду знать, потому что он был в телевизоре, на нем разговаривало огромное количество людей вокруг, а по-украински...

И. С.: То есть они захеджировались?

Н. К.: Наверное…

Николай Княжицкий

И. С.: Ну а что говорить про меня, если в поселке шахты Бажанова была одна школа, вся насквозь русская, и куда мне было еще ходить? У меня не было выбора и все такое...

А все-таки вы кто? Какой язык для вас главней? Это я возвращаюсь к теме сравнения с Роднянским, вы говорите, что у него другое топливо. И поэтому он уехал, вместо того чтобы остаться и умереть, как в Бресткой крепости, защищая святыню.

Н. К.: Что значит главнее?

И. С.: Дома вы разговариваете по-украински. А родители с вами как разговаривают?

Н. К.: С мамой я разговариваю по-украински с детства. С отцом, поскольку он родился в Чигирине, вырос в Харькове, преподавал русский язык, я говорил и так, и так. В основном по-русски. Он говорил свободно и по-русски, и по-украински.

И. С.: И все-таки какой язык для вас родной?

Н. К.: Сложно сказать. В общем-то это редкий случай, но у меня два родных языка. Я в детстве мог переходить с одного языка на другой, вообще не замечая этого.

И. С.: Вы знаете, как по-немецки будет «родной язык»?

Н. К.: Как?

И. С.: Muttersprache. От слова «муттер», мать, соответственно «язык матери».

Н. К.: Ну с этой точки зрения — украинский.

И. С.: Если по немецкой Галахе — вы были бы чисто украиномовный. Ну а книги вы предпочитаете читать на каком языке?

Н. К.: Мне все равно. Абсолютно.

И. С.: А писать? Ну если вы пишете не завещание, а, скажем, для души? Послание потомкам якою мовою?

Н. К.: Ну если потомкам, то, наверное, все-таки по-украински. Но если я хочу написать рассказ, то мне все равно, на каком языке его писать — по-русски или по-украински. Если говорить не об убеждениях, а о реальной жизни, или о психологии, или о восприятии языка, я действительно двуязычный человек.

И. С.: То есть вы как Пушкин, которому было все равно, на каком языке писать — на русском, на французском... У вас место французского занял украинский?

Н. К.: Или русский.

И. С.: Ну русский-то у Пушкина тоже был.

Н. К. (смеется): Ну с этой точки зрения... Я всегда гордился, что в Западной Украине, где я жил, я очень хорошо говорил по-русски, потому что там мало говорили по-русски. Но когда я приехал учиться в Киевский университет, я был одним из лучших среди тех, кто знал украинский. Тогда в Киеве большинство разговаривало по-русски, а я очень хорошо говорил по-украински, для меня это было огромным плюсом, я мог работать в любых украинских медиа, а другие мои однокурсники, особенно из Восточной Украины, не могли, для них это было сложно. В этом было некоторое мое преимущество.

И. С.: То есть некоторое высокомерие — вот я такой крутой парень...

Н. К.: Нет, высокомерия не было. Я просто хочу чувствовать себя защищенно. Но тут не было моих усилий. Я вообще чрезвычайно ленив — что мне не очень нравится — к языкам. Вот сейчас CNNу меня брало интервью, я пытался сморозить два предложения по-английски, и у меня даже получилось, но я их скомбинировал, эти два предложения, из трех слов, которые я знаю, потому что CNN иначе интервью не дашь. То же самое с польским языком. Я, к моему большому сожалению и стыду, языки не изучал, но вот так мне повезло, что русский и украинский я знаю с детства. И это огромное счастье, потому что, если два языка как родные, это очень хорошо.

Продолжение следует.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое