Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Город без войны

Город без войны

Тэги:

В издательстве «Амфора» вышла книга известного журналиста-международника, бывшего пресс-секретаря президента Ельцина «Парижские истории». Книга не туристическая, она – о менталитете парижан, об их недавней истории, которая порой остаются закрытыми для туристов.

 

Колонна немецких солдат неспешно огибает Триумфальную арку и готовится спуститься вниз по Елисейским Полям. Кадры победного марша — символа четырехлетней оккупации Парижа — переходят затем в черное. Это эпиграф «Армии те- ней», одного из лучших, по общему признанию, фильмов о войне, сформировавших представление о ней французской нации. В 1969 году его снял Жан-Пьер Мельвиль по мотивам романа ветерана двух мировых войн и выходца из России писателя Жозефа Кесселя.

Мельвиль гордился планом. Он добился разрешения снимать немецкий марш там, где по негласному правилу люди в нацистской форме, даже если это актеры, не должны были появляться больше никогда. Репетиция сцены прошла в три утра, съемки начались в шесть. На большом экране можно детально рассмотреть, как выглядела площадь вокруг арки на рассвете — в кадр не попало ничего постороннего, что противоречило бы эпохе. Эффект такой, будто смотришь немецкую кинохронику сороковых годов. Кинообразы часто предопределяют дальнейшее восприятие истории. Прошло немало лет, но по-прежнему помню, как школьником смотрел «Армию теней» в кинотеатре «Мир», когда картину привезли на очередную неделю французских фильмов. Тогда впервые увидел на экране Лино Вентуру. В фильме Мельвиля он сыграл одного из руководителей Сопротивления, инженера-голлиста Жербье. Жербье арестовывают, приговаривают к расстрелу, и командующий казнью немецкий офицер приказывает заключенным бежать по подземному туннелю, за что обещает сохранить им жизнь до следующей казни. Жербье колеблется, но, когда ему стреляют по ногам, срывается с места и бежит. Через несколько метров сверху через люк ему бросают веревку, и товарищи вытаскивают на поверхность. Сидя в увозящей всю группу легковой машине, как бы между прочим Жербье — Вентура произносит, не обращаясь ни к кому конкретно: «А если не побежал бы?» В «Армии теней» передана вся атмосфера военного времени во Франции: жесткие условия работы в подполье, разделение страны на сотрудничавших, сопротивлявшихся и просто выжидавших.

Париж и война — противоестественное сочетание слов. Не из-за срока давности. Первая мировая война отстоит от нас уж совсем далеко, но ее следы в большей степени присутствуют во Франции. В каждой деревне есть ухоженный памятник погибшим. Весь восток от Парижа до Страсбурга усеян бесконечными кладбищами, в том числе и русскими. Грандиозный военный мемориал под Верденом подавляет вопросом, на который невозможно найти разумный ответ: как могли две цивилизованные нации-соседи — французы и немцы — сначала ввязаться в немыслимую бойню в центре Европы, а затем планомерно изничтожать свои молодые поколения в течение стольких лет?

На фоне первой масштабной войны ХХ столетия, которую до середины прошлого века было принято называть Великой, Вторая мировая война представляется для национального сознания французов гораздо более противоречивой историей. Перефразируя название одной книги, рассматривающей период режима Виши, это то минувшее, которое сопротивляется стать прошлым. Иногда оно выливается в запоздалые акты возмездия. Уже в наше время — в 1990-е — один из руководителей вишистской полиции Рене Буске, против которого неоднократно выдвигались обвинения в военных преступлениях и который, тем не менее, оставался на свободе, был застрелен в своей парижской квартире «охотником» за военными преступниками. В живых практически не осталось ни героев, ни антигероев, но смысловые точки еще до конца не расставлены, оценки подвижны и пересматриваются, воспоминания не смягчаются. Наоборот, как будто происходит все большее осознание коллективной ответственности за преступления — не немцев, а французского государственного аппарата в лице режима Виши.

Мой товарищ фотограф Антон Ланге считает, что в 1940-м Франция оказалась настолько морально сломленной, что не оправилась от поражения до сих пор. Нобелевский лауреат по литературе за 2014 год французский писатель Патрик Модиано, называющий себя ребенком оккупации, посвятил большую часть традиционной речи, произносимой при вручении премии, осмыслению этой страницы в истории страны. Общественная интерпретация случившегося в военное время прошла несколько этапов.

В первые послевоенные десятилетия происходила героизация роли французского Сопротивления. Это укрепляло авторитет двух самых влиятельных политических группировок — коммунистов и голлистов, которые действительно составляли костяк подполья и выступали союзниками. У истоков объединяющей нацию идеи примирения с прошлым стоял сам де Голль. Уже в своем первом выступлении в освобожденном Париже он в свойственной ему стилистике (де Голль говорил энергичными рублеными фразами) произнес: «Париж возмущенный! Париж раненый! Париж принесенный в жертву! Но Париж освобожденный! Освободивший себя сам при поддержке всей Франции, Франции сражающейся, единственно возможной Франции, настоящей Франции, вечной Франции». Заинтересованный в возрождении сильной духом страны и нации, де Голль хотел избежать гражданского раскола, прекратить сведение счетов и жесткие чистки, которые начались сразу после освобождения, хотел убедить людей поскорее забыть моральные травмы, нанесенные войной. «Произошло политическое чудо, — пишет историк и публицист Александр Адлер. — Де Голль легко сумел сдержать центробежные силы как слева, так и справа. И не состоит ли загадка популярности де Голля в первую очередь в его фантастической способности отождествлять себя с невероятным взрывом идей и настроений, которые принесло движение Сопротивления. Ведь глубина поражения Франции, тяжесть морального краха режима Виши могли бы привести к настоящей гражданской войне, как это произошло в 1871 году». Вторую подобную операцию по удержанию гражданского мира в стране де Голль предпринял в 1958 году, когда Франция оказалась на грани нового грандиозного взрыва и даже военного переворота из-за недовольства его решением оставить Алжир.

В начале семидесятых, после ухода де Голля с политической сцены и пересмотра некоторых идеологических постулатов вследствие событий мая 1968 года, оценки войны качнулись в противоположную сторону: стало модно утверждать, что Франция пережила тотальный коллаборационизм. Первым документальным прорывом в понимании подлинной роли французских государственных институтов во время оккупации стала книга американского историка Роберта Пакстона «Франция Виши: старая гвардия и новый порядок». Как констатировал в своей статье «Парижане и немцы» Жан-Поль Сартр: «Все то, через что Лондон сумел пройти, не потеряв чувство гордости, Париж пережил с чувством стыда и отчаяния». Понадобилось время, чтобы уйти от крайних оценок и осмелиться говорить публично о самых тяжелых вопросах. Совсем недавно — всего лишь в 1995 году, полвека спустя после трагедии, — президент Франции Жак Ширак совершил мужественный поступок. Он официально попросил прощения за те «непоправимые» действия, которые совершало в годы оккупации само французское государство. Его предшественник Франсуа Миттеран избегал разговора об ответственности государства, что, возможно, было продиктовано его связью с режимом Виши. Покаяние Ширака было приурочено к очередной годовщине массовой карательной операции против евреев, проведенной в июле 1942 года в Париже. Тогда людей согнали в здание крытого велодрома, находившегося в 15-м округе, и затем отправили в товарных вагонах в Освенцим. Когда отмечалось семидесятилетие этих трагических событий, новый президент — Франсуа Олланд — пошел еще дальше в своем выступлении. Он заявил: «Правда состоит в том, что ни один немецкий солдат — ни один — не был задействован в этой операции. Все сделали французы».

Париж практически не знал ни больших разрушительных бомбежек (хотя некоторые французские города — Руан, Нант, Гавр сильно пострадали от авианалетов союзников), ни тяжелых и продолжительных уличных боев. В 1940 году немецкие войска вошли во французскую столицу, не встретив сопротивления. Париж была объявлен открытым городом. Интересно, что вход немецких военных колонн — как и последовавшая вскоре инспекторская поездка Гитлера — словно бы повторяли обычный экскурсионный маршрут, который совершают туристы и сегодня, приехав в Париж впервые. Гитлер въехал в город с северо-востока, проследовал по длинной-длинной улице Лафайет до здания Оперы, от нее к церкви Мадлен. Выехал на площадь Согласия и повернул направо, вверх по полям до самой арки. Оттуда — к Трокадеро, где запечатлел себя на фоне башни, далее — к площади Инвалидов, бульвару Сен-Жермен и назад на аэродром в Ле Бурже мимо собора Нотр-Дам. Гитлер как бы хотел удостовериться, что все это историческое и архитектурное богатство теперь действительно принадлежит ему. А в августе 1944-го Париж освободили за несколько дней. Готовясь к отходу, немцы заминировали многие дома и мосты, чтобы оставить после себя развалины, и тогда в список ключевых фраз мировой истории вошел истеричный вопль Гитлера, обращенный к коменданту города: «Горит ли Париж?». Париж не сгорел, хотя угроза такая была: помешали и быстрое наступление союзников, и выход на улицы бойцов французского Сопротивления, и колебания самого немецкого командования. Летом 1944 года дело близилось к развязке, и приказы гитлеровской ставки — тем более такого рода — беспрекословно уже не выполнялись. По сравнению с захваченными немцами другими европейскими городами в Париже внешних проявлений войны было мало. Если отбросить такие ограничения, как рационирование продуктов для населения или раннее закрытие метро, и ряд других деталей: появление дорожных указателей на немецком языке, использование лучших гостиниц города — «Крийон», «Мажестик», «Мёрис», «Лютеция» — и особняков под штаб-квартиры гестапо, военной разведки, авиации, военного коменданта, то Париж продолжал жить примерно так же, как и до войны. Как отмечал Сартр, немцев не любили, но они, тем не менее, уступали пожилым людям места в метро. Все продолжало функционировать: работали рестораны, в театрах давали новые представления — причем с успехом, снимались фильмы. Первое издательство страны — «Галлимар» — продолжало выпускать книги, пели Эдит Пиаф и Морис Шевалье.

Арлетти много играла в кино и театре. Коко Шанель плела интриги и работала на абвер. Сартр и Симона де Бовуар переживали интеллектуальный расцвет. Творили Морис Вламинк, Жорж Брак, Пабло Пикассо. Исследуя то, как вели себя художники при немцах, бывший корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Париже Алан Райдинг выпустил книгу о культурной жизни в оккупированной нацистами столице Франции. Она называется показательно — «Шоу продолжается». Из французских кинозвезд первого ряда один только Жан Габен воевал в Северной Африке и вошел в Париж освободителем в составе танковой дивизии генерала Леклерка, из-за чего его актерская слава подкрепляется неоспоримым моральным авторитетом. Сент-Экзюпери был одним из немногих писателей, кто воевал. Для парижан война проявлялась в необходимости делать моральный выбор. Было два Парижа. В нем жили и те, кто доносил, занимал квартиры депортированных и арестованных, присваивал их собственность, прославлял новую власть. А рядом существовали те, кто укрывал на чердаках и в подвалах еврейские семьи, кто саботировал приказы, кто не подчинялся фашистской цензуре, не шел на компромиссы, кто доставлял шифровки, кто влился в «армию теней». В фильме Мельвиля ключевые персонажи списаны с реальных людей — руководителей Сопротивления, например с Жана Мулена, выполнявшего приказ де Голля по объединению разрозненных отрядов Сопротивления, действовавших в разных регионах страны и принадлежащих подчас к противоположным политическим течениям. Один из признаков неугасающего интереса к военной теме в сегодняшней Франции — это выход многочисленных исследований о судьбе и загадочных обстоятельствах гибели Мулена, личности героической. Его прах перенесен в парижский Пантеон. Я застал в живых еще одного человека-легенду из того поколения — коммуниста полковника Роль- Танги, командующего вооруженными силами подполья парижского региона. Его имя стоит под воззванием о начале августовского восстания вместе с генералом Леклерком, представлявшим воссозданную регулярную французскую армию. Полковник Роль принимал капитуляцию города на площади перед снесенным в шестидесятые годы старым вокзалом Монпарнас. В послевоенный период авторитет полковника был огромен, с чем считался и де Голль, так и не присвоивший соратнику-коммунисту генеральского звания. Зато Роль-Танги стал кавалером почетного ордена участника движения Сопротивления, которым награждали лишь с 1941 по 1946 год. Словно бы подтверждением его жизненной позиции и закреплением места во французской истории служит вся большая семья Роль-Танги — его дети и внуки, по-граждански активные и занятые в разных сферах: образовании, журналистике, муниципальных и государственных органах. Они представители мощнейшей французской демократической, левой культуры, которая была двигателем развития страны после ее освобождения. Без нее нельзя ни понять всю послевоенную историю Франции, ни представить себе характер, мотивы, поступки тех людей, которые в оккупированном городе делали тот выбор, за который не стыдно и поныне.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое