Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Записки на доске. Колонка Федора Павлова-Андреевича

Записки на доске. Колонка Федора Павлова-Андреевича

Тэги:

У Бразилии такой запах, что сразу щекотно в носу.

Чтобы не чихнуть, я долго старался. Приехав оттуда, мне нужно было донести до компьютера и этот запах, и это чувство Бразилии - которое и сразу тебе чувство страха, и чувство локтя, и чувство родины одновременно. Написав то, что написалось, я подождал еще пару минут - и чихнул. Даже ведь удивительно, что в итоге от Бразилии у меня остались прямая речь людей и мои собственные записки на обороте серферской доски (а больше писать было и не на чем). Сначала они смывались после каждого захода в волны, а потом я нашел несмываемый фломбик и стал писать уже им. Расшифровать было легко (хоть в этих записях почти все написано такими зверскими каракулями и местами на таком плохом бразильском, что вообще ничего не понятно), потому что внутри меня все еще жил этот запах. А потом, чихнув, я враз все позабыл. Но к тому моменту этот текст, к счастью, уже жил своей жизнью.

 

У Бобэна аллергия на закат.

«Когда начинается закат, я должен куда-нибудь тут же спрятаться. Что самое интересное, то же самое у моего кота», - говорит Бобэн, который везет меня с самого роскошного в мире серферского пляжа Праинья обратно в Рио (BobN- его артистический псевдоним. Один лихой бармен на Праинье, его звали, кажется, Педрио, при мне назвал Бобэна, между прочим, совсем не Бобэном, а Роберто, вот и весь секрет), и тут же сворачивает с дороги, которая идет вдоль моря и рано или поздно привела бы нас с Бобэном на Копакабану, но этот аллергик сворачивает в сторону фавел, даунтауна и музея МАМ. Там, типа, меньше видно солнце и более скверная картинка. От хорошей картинки у художника Бобэна возникает чувство художественного противоречия, ему хочется все испортить. И вообще, по сути это - суицидальный эффект, про себя думаю я, и нам такого эффекта надо бы избежать, особенно пока Бобэн за рулем, а я сижу рядом.

Проклятый закат настигает нас и у фавел. На облезлый рынок у подножия одной из фавел падают зеленые почему-то лучи солнца. Они нежно, но настойчиво лезут в лицо всем оборванцам, спустившимся к вечеру с вершин фавел купить маниоки, и Бобэну, жмурящемуся за рулем, тоже достается. «Caralho!» - в сердцах вопит Бобэн, зверски шмыгая носом, и мне, второй день судорожно терзающему англо-португальский учебник «Portugueseinthreemonths», уже понятно, что Бобэн зачем-то призывает на помощь половой член. И тогда Бобэн принимает нечеловечески мудрое решение: «Мы поедем ко мне. У меня там мастерская, заодно посмотришь мои работы, все такое. Там деревья все закрывают». И на этих словах Бобэн, еле сдерживаясь, чтобы не посморкаться прямо в окно, разворачивается через не знаю уж сколько сплошных и чуть не раздавив пару десятков жителей фавел (жители, по ходу, ничему давно не удивляются), рвется напролом в свой Леблон.

Его назвали Гау-Минь, потому что «миньгау» - это такая бразильская каша, которой его откармливали после помойки, и он все время блевал. Теперь его зовут Гау-Минь, как бы миньгау шиворот-навыворот (как когда тошнит)

Леблон - такая Барвиха внутри Рио. Видно, что не добрались сюда еще длинные руки наших Ленчиков, потому что ни Dolce & Gabbana, ни Bentleyздесь пока не дают и всю гордость LeblonLuxuryVillageсоставляют одни только серферские магазы - нечеловечески дорогие. Правда, в них можно купить оченьдорогую и очень модную футболку Cavalera(это, типа, тут пропуск в ночной клуб, если тебя вдруг не оказалось на гест-листе), ультрасалатовые шорты моднейшей бразильской серферской марки Osklenи саму доску, если кто сумасшедший и хочет заплатить в пять раз больше. У Бобэна в Леблоне квартирка под крышей, иными словами, небольшой милый пентхаус с видом сразу и на пляж Леблона, и на Ипанему, где основная пидарская движуха, но Бобэн - слава Аллаху! (меня так приучила говорить одна девочка, наполовину ирачка - или как правильно сказать? ираченка? - когда хочешь сказать грубо, а нельзя, то надо так: слава Аллаху! У нее и папа, сотрудник посольства Ирака, так делает, и она сама) - все время как заведенный повторяет про свою герлфренд, так что хотя бы с этим все ясно, приставать сегодня ко мне никто не собирается, йо. Так вот, о бобэновской телочке: во-первых, ей пофиг, что он, Бобэн, так растолстел, он ей нравится любым, говорит Бобэн, слегка гнусавя, а во-вторых, ей дико хочется свалить из Леблона, потому что все друзья и друзья друзей, кто идет/едет мимо, почему-то считают своим долгом забуриться в гости, а у Бобэнов (не знаю, как уж там зовут его девушку) мало места, эти приходят тусоваться, а Бобэн сразу не может работать, потому что друзья и покурить, друзья и бухнуть, и еще хрен знает чего эти друзья, бурчит Бобэн себе под руль.

Но мне все еще интересно.

Не интересно мне становится, когда мы заходим к Бобэну. Наверное, это гостиная. Здесь стоят деревянная лавка и старый телевизор, а по всей гостиной разбросаны белые комки, судя по всему, от гигиенического средства CatSan, которое насыпают кошкам для уменьшения риска обоссывания ковра. Следом за комками выкатывается страшно худой ч/б кот, у которого совершенно точно аллергия на закат, да и вообще просто аллергия - такой он худой и такой он слегка плешивый. Кота зовут Гау-Минь. Его нашла на помойке Бобэнова девушка. Его назвали Гау-Минь, потому что «миньгау» - это такая бразильская каша, которой его откармливали после помойки, и он все время блевал. Теперь его зовут Гау-Минь, как бы миньгау шиворот-навыворот (как когда тошнит). Мне нравится такое объяснение. И тут кот, как бы подтверждая свое имя, начинает нервно вопить на Бобэна, почти что кота тошнит от Бобэна, он явно не рад хозяину, и видно, что Бобэну от этого неловко. «Вот, - говорит толстый растерянный Бобэн, - кота три дня взаперти держал». «Зачем?» - спрашиваю я про себя. Бобэн, как будто услышав, отвечает: «А просто дома не был, тусовал напропалую, корма ему сухого насыпал».

Бобэну 41 год.

Я подсмотрел в паспорте, который на столе валялся, пока Бобэн рылся в своих подрамниках, чтобы что-то мне показать. «Вот это моя работа. Ее в Лондоне галерист продал удачно, три копии. Это я на Шри-Ланке серфил, и там на пляже жила свинья. Она была огромная, ее звали, конечно, Лола, и ближе к закату эта Лола заходила по колено в воду - это у нее был такой ритуал - и там срала. При этом она издавала страшно громкие смешные клокочущие звуки, а волны как бы разбивались об эту огромную свинью, не в силах сдвинуть ее с места. И я один-единственный раз на закате не спрятался в свою хижину, как я всегда делаю, а вышел на пляж, чтобы ее сфотографировать. Вот эта фотография. Называется “Дефекация-2”». «А почему два?» - « А потому что у свиньи же две дырки в носу? Вот и два». В этот момент Бобэнов кот заглушает остаток рассказа про дефекацию, и Бобэн достает ему из сумки полурастаявшую рыбу (вот что так воняло, оказывается, в машине, пока мы час по пробкам ехали из Праиньи!).

Никаких следов никакой девушки в Бобэновом пентхаусе не обнаруживается.

Я тихо тухну.

 

СЛОВО БОБЭНУ

Ну да, и я не могу взять в толк, почему этот нетерпеливый русский парень начинает нервничать. Я вижу, как он невнимательно просматривает тридцать три отпечатка моего популярного перфоманса «Еда для населения», смысл которого сводился к раздаче бананов людям, пришедшим в музей. И я настаиваю, что самое красивое, самое чистое с точки зрения концептуального искусства - это когда люди уже съели фрукты, и кожура фруктов, в беспорядке раскиданная по музейной территории, начинает на глазах у посетителей музея чернеть и сгнивать (и на отпечатках это отчетливо видно!), и небольшие фруктовые мухи целым роем летают вокруг свежеокрашенной телеги, на которой еще недавно ровными рядами были выложены свежие фрукты, и директор галереи Озеус Фернандеш, мой близкий товарищ, с удовлетворенным выражением лица глядит с этой запоминающейся фотографии, - все это, очевидно, не особенным образом интересует торопливого гостя из Москвы. Он с трудом может стоять на месте, и тут мне приходится уточнить у Федора (какое необыкновенно странное имя! Кажется, он и не подозревает, что именно оно обозначает по-португальски), не опаздывает ли он на следующую встречу, и мои опасения подтверждаются, и мы спускаемся обратно в мой просторный гараж, где я заодно храню целый ряд своих работ. Я довожу Федора до оживленной Копакабаны, и он горячо благодарит меня за утро на нашем лучшем серфпляже Праинья, и передает привет моей девушке, и предлагает обязательно написать ему дружеский имейл, если я соберусь в Москву, потому что у него там много знакомых в арт-мире, но я понимаю, что уже темно, прошел закат, и еще, что у меня завтра не будет чесаться моя необыкновенно волосатая грудь (как она чешется всегда после серфа: проклятая доска сдирает шерсть, и это очень больно), тем более что на ней больше нет волос, потому что пока Федор серфил, я сходил к парикмахеру Лусиано, специалисту по бритью мужской груди, и дал ему возможность сделать свое дело.

(И это ведь как хорошо!)

Трансух, кстати, на фавелах уважают и не трогают, а кто попробует их обидеть, будет иметь дело с шефами мафии, так что лучше сто пятьдесят раз подумать

Мне недостаточно одного Бобэна.

Мне нужно дружить с большИм количеством людей в Рио. Мне нужны знакомые красавицы. Влиятельные банкиры. Накуренные интеллектуалы. Жадные арт-дилеры. Мне нужны все, кто занимается организацией карнавала, и все, кто участвовал в биеннале в Сан-Паулу. Мне нужны главы обеих мафий и порнозвезды, лучшие пластические хирурги и руководитель службы сохранения национального наследия. Мне нужна пожилая дочь певицы Марии Бетаньи и молодые гении художники-близнецы Ос Жемеош.

Мне вообще нужно побольше художников.

И тут я случайно нахожу у себя в палме мобильные художниц Полы-Габриэлы. О-па, они же из Рио! Тут же набираю Полу. К моим услугам «каиша поштале» (почтовый ящик). Жаль, как жаль. Это ведь я с ней, кажется, спрятался после вечеринки в центре молодых художников «Уотермилл» у Роберта Уилсона под Нью-Йорком. Если это она была Пола, то и правда жаль. Зато все складывается с неприступной Габриэлой, за которой было бессмысленно ухаживать - Габриэла имела каменный взгляд (и глаза нездешней причем красоты).

 

СЛОВО ГАБРИЭЛЕ

Ну да, Федор (какое все-таки расперченое у него имя, и кажется, он им горд!) позвонил мне вчера вечером, он только прилетел в Рио, а я как раз была на уроке у своих.

Федор (ну я просто не могу от этого имени) хотел увидеть Рио, а я хотела увидеть Федора, мы с ним познакомились в Нью-Йорке, нас познакомил мой друг Антуан Вагнер, правнук композитора, и мне хотелось узнать, как живет Антуан, который умеет говорить по-бразильски, как нормальный кариока, и который пел мне песни Бетаньи и Марисы Монте и знал наизусть все слова, а я не знала, ну, в общем, Федор (!) сказал, что виделся с Антуаном и что есть новости - я хооочууу увидеть этого Федора (ну просто). Мои-то на уроке сказали: «Что, друг приехал?» И посмотрели так специально. Я говорю: «Ну да, друг». Я им в прошлый раз, когда Антуан приезжал в Рио, все рассказала. Своим надо все рассказывать. А Фабио до сих пор не знает, ну и что. Короче, мы как раз учили седьмую книгу Торы наизусть, и в этот момент позвонил Федор, и я не стала скрывать, что обрадовалась. Утром мы с Федором пошли в мою акаджемию. У меня хорошая акаджемия, больше пятидесяти человек сразу не бывает, очереди на тренажеры недолгие, туда ходят все ребята из банка - друзья Фабио, а мои друзья-художники не ходят, у нас своя акаджемия, но я не понимаю, какой смысл курить в раздевалке маконью, а потом заниматься - ведь ни расслабиться, ни напрячься. Ну и потом, я вообще маконью курю как ритуал, на ходу не умею, не могу, мне-то надо сосредоточиться, поколдовать, а тут что. Потому я и хожу в акаджемию к Фабио, но он там зависает каждый день перед работой со своими телочками-секретаршами из банка, а я хожу туда перед своими уроками Торы, и Фабио надо мной смеется. Он говорит: «Ты бразильянка, а я еврей. Я Тору в жизни не открыл, а ты ее наизусть учишь». А я ему на это: «Знаешь, если ты решишь меня бросить, я ведь все равно останусь иудейкой и найду себе другого обрезанного, и все равно рожу троих еврейских детей, чтобы ты там себе ни возомнил, потому что Тора - истина, а ты мне тут только поводом послужил».

Фабио не обижается и смеется своими черными глазами.

Я знаю, что он хочет сказать: что в Бразилии на одного парня двенадцать девушек, и проблемы, по мнению Фабио, будут у меня, а не у него.

В ответ я напяливаю ему на темя кипу, он дерется, не хочет, и, боже, как ему идет кипа, как сразу начинают блестеть его черные глаза! 

Габриэла отказалась ехать со мной на фавелы. Она сказала, что ей это в принципе не интересно, и что найдется масса людей, которые с радостью туда со мной отправятся.

Нашелся, конечно, Бобэн. Этот повел меня смотреть поселение трансвеститов посреди фавел.

В общем, конечно, фавелы - это такая типичная посреди Бразилии Индия. Бразилия включает много разных внутренних стран, и Внутренняя Индия там не из последних, как выясняется.

Оказывается, у трансух на фавелах свой отдельный микрорайон. И там уже не стоит запах безработицы (хоть и считается, что на фавелах люди живут на 5 долларов в месяц), и даже вот эти ненастоящие девушки работают, причем на какой-то приличной работе, а не в виде «гарота джи програма» (так по-бразильски называются женщины не за бесплатно). И трансух, кстати, на фавелах уважают и не трогают, а кто попробует их обидеть, будет иметь дело с шефами мафии, так что лучше сто пятьдесят раз подумать.

Но вот тут я задумался: что же это за приличная работа, на которой работают трансухи? Ну бывают, конечно, случаи: у одной моей знакомой, Карины, была машина черная, «Волга», и на ней водитель - трансуха Константин из шоу Зазы Наполи (кажется). Самая роскошь была, когда Каринина «Волга» глохла посреди Тверской, и тогда ее роскошная водитель вылезала из машины и принималась материть весь свет, как Анжела Вячеславовна из поселка Лобня (вопрос: кто из них бОльший трансвестит, Анжела Вячеславовна или эта/этот Константин, остается открытым; причем в слове «Анжела» она сама не выговаривает букву Ж, выходит что-то такое: Ан[щ]ела, и язык надо набок и в сторону, тогда получится похоже). Потом Константин начинала копаться в двигателе прямо этими своими жилистыми пальцами с нарощем («нарощ» - гигантские накладные ногти) и фальшивым бриллиантом в большом кольце.

(А мне, конечно, всегда хотелось увидеть, как эта водитель лежала бы под своей «Волгой».)

А что, в Олд-Дели тоже есть поселения трансух - очень, правда страшных, лица у них все в рытвинах и колдобинах, - но тоже домики из коробок, а то и никаких домиков вообще, просто на циновке спят вдоль дороги, голые ноги торчат, зато головы замотаны. Правда, там нету двух мафий (траффиканчес), и нету танцующих поп, и вообще нет этого волшебного движения, превращающего Бразилию в отдельный универсум, которого гражданином я бы стал - если бы этим распоряжался.

Всем тут в Бразилии очень кажется смешным мой паспорт. Я вообще люблю и сам его порассматривать, наизусть знаю свою фотографию и даже от зубов помню все указанные в паспорте номера. Но тут мне стало непонятно. Я долго изучал паспорт заново, не в силах понять, обо что же такое они все спотыкаются и над чем таким портье в гостиницах, не в силах сдержаться, тихо ржут, прыскают и отчего иногда даже падают под стойку.

Пусть все уже наконец перестанут думать, что бразильские женщины самые красивые на свете и что у них самые лучшие тела, вообще можно у них у самих спросить, и они скажут: у нас только жопы большие, а зато сиськи — маленькие

На фотографии я как я. Ну да, слегка выпятил нижнюю челюсть, как всегда на фотографиях. Ну поджал немного нос. Год рождения. Фамилия. Имя.

И почему все, кто смотрит на мою визитку, когда я ее тут кому-нибудь даю, тоже по-дурацки таращатся.

Спросил Габриэлу. «Ну ты понимаешь… [трагически молчит] …просто португальский язык - он такой грубый. Вот это слово, fedor, оно означает, как тебе сказать… Оно в переводе будет просто “вонь”. Или “смрад”. Понимаешь?»

Жалко, что до конца моей Бразилии оставалось только два дня. Я не успел как следует переучить всех своих бразильских друзей, что меня зовут Theodor. (Они, правда, все равно произносят «Чеодору».) Больше никому из португалоговорящих не даю свои визитки. Что за дела. «Смрад Павлов-Андреевич».

А больше всего над моим именем издевался бойфренд Габриэлы (по-бразильски называется namorado), инвестиционный банкир Фабио.

 

СЛОВО ФАБИО

Ну да, и вечером мы зовем Чеу к нам в гости (так проще его называть, тем более у меня есть друг, Чеу, Чеудору, по фамилии Кокрейн, звезда наших сериалов, надо будет его тоже как-нибудь назвать словом «фёдор» - вот он порадуется).

Хочу его напугать, этого смешного Чеу. Вот он заходит к нам с Габриэлой в гости - а там из темноты все оживает и начинает разговаривать.

Я еще недавно купил себе в коллекцию вещь Ос Жемеош (это у нас такие модные близнецы-художники) - она не только разговаривает, но еще и переливается.

И мы же не можем завести себе домашних животных! Габриэла все время то в Нью-Йорке, то в Индии, а я каждую неделю по филиалам мотаюсь, так что кошка бы уже тридцать раз сдохла, а собака бы очумела, поэтому у нас дома живет одно современное искусство, и ему с самим собой не скучно.

Дверь к нам домой открываешь - а там тебе из темноты и голоса, и все переливается, и даже местами крыльями хлопает (один художник у нас специализируется на чучелах попугаев, вживляя в них моторчики), а потом уже на третий раз твои эти новообретенные домочадцы тебе радуются - при открывании двери раздается зверский гвалт, иллюминация, праздник, короче говоря.

Я так сначала Габриэлу испугал, когда только с ней познакомился. Привел ее к себе домой, открываю дверь, а там голос: «Входи, недостойная человеческая особь». Габринья офигела, постояла и говорит: «Ну я пошла отсюда». Я ей: «Чего так?» Она: «Ну я-то достойная ведь». Пришлось выключить этот объект (такой говорящий сморчок, проекция на наддверный косяк, очень неприятное лицо и дико скрипучий голос, купил за многие тысячи риайш), а когда она уже у меня поселилась, то и продать (продал за пару лимонов, вот так на современке делаются деньги).

«Я хотела самого большого черного в Рио. Самого опасного, желательно наркоторговца. Мне казалось: я такая выхожу, он такой подходит, я такая: который час? А он такой: прыгай ко мне на руки, детка!»

У Габриэлы я тогда купил семь вещей. И когда я у нее со склада это дело забирал, она так на меня посмотрела, что ее захотелось поцеловать тут же, просто немедленно. Мне у меня в банке одна девушка купить посоветовала, она у нас эдвайзер по искусству. Так дело в том, что Габринья ведь в дуэте с Полой, они называются PolaGabriela, и все деньги у них пополам, хотя эту Полу мы последний раз видели, типа, полгода назад, она уехала с парнем одним простым, типа, из семьи рыбака, на остров в районе Санта-Катарины и подзабила на искусство. Говорят, что вроде наша Пола теперь хочет быть только женой, заниматься сексом, лежать у моря и никакого искусства - а вот как быть с процентами за проданное, она не уточнила. (И еще говорят, что Пола у нас беременная, месяце на шестом. Ничего подобного у нас не будет. У нас будет только современное искусство, и Габриэла без Полы, ничего страшного, и так прекрасно всем известно, кто из них все делал, а кто только советы давал.)

Ну и потом Габринья осталась жить со мной, было это три года назад, а сегодня мы немного напугаем нашего белого русского друга громким домашним искусством, а потом я пойду с друганами из банка на концерт группы «Жота Квест», а Габринья пусть ведет Чеу показывать свои закоулки в Рио.

Я только хотел еще добавить: пусть все уже наконец перестанут думать, что бразильские женщины самые красивые на свете и что у них самые лучшие тела, потому что самое лучшее тело только у Габриньи, а так вообще можно у них у самих спросить, и они скажут: у нас только жопы большие, а зато сиськи - маленькие.

И что все они стоят в очереди прооперироваться, чтоб сделалось наоборот - или чтоб хотя бы сисек добавить (но не Гарбиэла).

И еще что они если сильно загорают, то кожа портится (но не у Габриэлы).

И еще что хватит им приезжать и забирать у нас лучших женщин, потому что это единственное, что у нас по-настоящему есть, и мы не отдадим.

(Вот я выдал!)

 

СЛОВО МНЕ

И европейские мужчины потом жалуются: привез себе девятнадцатилетнюю бразильскую жену, а через два года ей стало как будто сорок, что делать?

А ничего. Хочешь жить с бразильянкой - живи с ней в Бразилии.

С парнями по-другому. Во-первых, все бразильские парни и так уже живут в Лондоне (их там один миллион, кто-то считал). Во-вторых, мужская проституция - ничего такого (думают в Рио), и за 40 долларов желающие женщины (но в основном, конечно, никакие не женщины, а гей-охотники со всего мира) могут дотронуться до тех разных вещей, которых, по их прежнему мнению, на свете не бывает, и при этом, может быть, еще и ничем не заразятся (но вряд ли).

Потому-то такое творится на пляжах Ипанемы. Ипанема вся поделена на цифры. Цифры написаны на спасательных вышках. В субботу в районе полудня между вышками 10 и 11 лучше просто так не появляться - могут нечаянно съесть глазами.

Или вот звезда фильмов Альмодовара, самый длинный нос мирового кино Росси де Пальма. Когда ей было +–17, она ходила в показах у Готье, а сейчас, когда ей 40+, она приехала в Рио на кинофестиваль. Дождалась полуночи пятницы, надела самую свою красную мини-юбку, сильно накрасила глаза и губы и пошла в полном одиночестве на фавелы знакомиться.

«Я хотела самого большого черного в Рио. Мне подруги рассказывали. Самого опасного, желательно наркоторговца или того, который над всеми ними стоит. Мне казалось: я такая выхожу, он такой подходит, я такая: который час? а он такой: прыгай ко мне на руки, детка!»

Бедная Росси простояла три часа посреди адского ада на фавеле Росинья, никем не тронутая и никем никуда не унесенная, никакими сильными руками.

Ошибка системы - когда очень чего-то сильно хочешь, то никогда и ни за что не получишь, разве что в лоб (нужно ведь хитрить с судьбой, изгибаться, делая вид, что все относительно).

Потом выяснилось: в ту ночь на Росинье убили 17 человек, как раз были разборки траффиканчес, но бедная Росси не слышала ни одного выстрела, говорит, вокруг было темно и тихо, только дети иногда пробегали мимо.

(Дети пробегали, размахивая оружием, видимо. Она просто очень высокая, наша Росси. Ей все детьми кажутся.)

Или вот мой друг Лука, арт-директор местного MTV, шел один раз вечером домой с работы.

 

СЛОВО ЛУКЕ

Ну да, короче, меня остановили ребята. Я все сразу отдал, а потом они на своем баийском диалекте (люди из Баийи разговаривают с почти закрытым ртом) тихо, вполголоса - четверо держали меня с ножами, трое, рангом постарше, просто спокойно стояли рядом, чем-то играли в карманах - рассуждали, сначала все-таки ему яйца отрезать или понять, чего с него можно взять, и не поехать ли с ним сперва в банкомат, снять все деньги со счета. Ну и я начал расслабленный с ними разговор. Люблю, говорю, Жорже Бена (это у нас в Бразилии такой блатной певец), и тут же начал тихо напевать. Те, которые меня держали, стали смотреть с интересом. А те, которые стояли спокойно, просто перестали теребить какие-то вещи у себя в карманах и задали несколько вопросов. (А потому что я же на МТVработаю, всех звезд наших знаю!) Ну, например, если он так уверен, что он знаком с Жорже, то почему он сейчас при них ему по громкой связи не позвонит и не спросит, как у него дела. И хорошо еще, что Жорже так свирепо херачит кокос и поэтому никогда не спит в два часа ночи, в общем, я набрал его номер и спросил, как там у него, и Жорже сказал: «Лукиньо, заезжай, сегодня первый номер просто восторг», - а я вежливо поблагодарил и повесил трубку, и надо было видеть лица ребят, потому что они сияли и стали в результате сперва похлопывать меня по плечам (я-то два метра ростом, поэтому уж не знаю, как они меня там похлопывали - подпрыгивали, что ли?), а потом раскурили такой качественной вещью, что я пару дней приходил в себя. В общем, ребята, конечно, взяли у меня и телефон Жорже, и мой собственный телефон, довезли меня до дому, чуть ли не отнесли на руках до квартиры и пообещали раз в неделю подгонять стафф просто так, без денег.

А Жорже, сказали, сами звонить не будут, потому что они, типа, стесняются, и пусть бы я сам ему звонил по громкой связи, а они будут слушать и переться. 

Это Лука мне рассказал в ответ на вопрос, как в Рио разговаривать с теми, кто попросит у тебя мобилу погонять. Потому что я шел на Копакабану погулять вечером.

И попал на репетицию карнавала. Дороги перекрыты. Вокруг сияют флюровые обручи, которые как будто парят над землей. (Это люди возвращаются с репетиции.)

Я иду в полной тишине, в полной темноте - и как мне хорошо.

В ту ночь на Росинье убили 17 человек, как раз были разборки траффиканчес, но бедная Росси не слышала ни одного выстрела, говорит, вокруг было темно и тихо, только дети иногда пробегали мимо

Люди, которые идут сейчас со мной в ногу, - это не те люди, с которыми я тут, в Рио, дружу. Потому что за неделю до карнавала все мои знакомые сбегают из Рио или как-нибудь прячутся. Как бегут люди из Москвы на День города. Кто обычно остается? Те, кто пиво пьет под Надежду Бабкину и под ансамбли скоморохов на площадках городской самодеятельности. Вот и тут. Но и еще одна не какая-то приятная вещь. Некоторый запах. Такой, который остается, если сперва выпить очень много пива, а потом вокруг не будет ни одного биотуалета (только совсем уже био - то есть море. Говорят, на следующий день вода становится куда более соленой.)

А «отлить» по-бразильски будет, между прочим, «ши-ши». Несложно запомнить. Я теперь всегда буду так про это говорить.

Я кашляю и думаю тихо, про себя, что вот этот запах - и еще чтоб кто-нибудь рядом начал цыкать зубом - и пожалуй что меня можно будет отнести куда-нибудь на окраину города. Где у вас тут, парни, хоронят невостребованные трупы иностранцев?

Но на следующее утро я, как ни странно, опять размышляю на тему репетиции карнавала (они тут идут каждый день) и никакой запах меня не пугает.

И вот я выглядываю в окно своего пентхауса в отеле OrlaCopacabanaи разглядываю небо над заливом цвета сырого асфальта (почему асфальт не называют цветом грозового неба? Неужели асфальт важней неба?)

Ну потому что скоро дождь.

 

СЛОВО МНЕ

Я сижу на крыше своей прекрасной «Орлы».

Как это ни смешно, у меня внизу как раз таки пляж Копакабана. Тысячи и тысячи человек купают свои прекрасные бразильские тела в не самой чистой воде. Другие тысячи и тысячи ходят по набережной, мысленно совершая торг и обмен: мое тело на твое тело, я тебе то, ты мне это и т. д., и т. п.

В этом нет ничего страшного, потому что на Копакабане по-другому просто нельзя.

Я смотрю сверху вниз, но теперь уже налево, и улыбаюсь как полный идиот. (Как сказала мне моя учительница Инга Петровна, когда я однажды повел ее в ресторан, глядя на меня сквозь очки в большой красной оправе: «Федя, мне вкусно! Ты понял, Федя?») Мне вкусно. Я чувствую во рту вкус «абакошиа ко менте» (ананас с мятой), который в этот момент бармен Лусиано мешает в баре свежих соков на углу. Я вижу людей в их обеденный перерыв, которые сосредоточенно едят асайю - асайя багрового цвета, свежезамороженная, очень холодная, ее все едят очень медленно и почему-то обязательно с серьезными лицами (а когда я спросил, бывает ли она незамороженная, на меня плохо посмотрели и сказали, что бывает, но только в лесах Амазонии, а туда лететь шесть часов). Еще я вижу, как Лусиано сочиняет «банана ко авейя» (это свеженамятый банан почему-то с овсом) и выдавливает фрукт под названием «каки» (это ничего страшного, всего-то хурма). Выдавить и выпить у Лусиано можно все, что хочешь, даже фисташки, проблема только в том, что даже Лусиано не в курсе всех фруктовых названий, населяющих его бар: когда, выпивая третью подряд bananacomaveia, я показываю на что-то очень большое и напыженное и спрашиваю у Лусиано, как оно называется, он смотрит по очереди на меня и на это большое и не может ничего ответить. (Для себя я на всякий случай решаю, что это и есть садовая жака. Ведь я видел ее в диком виде в джунглях, она падает на головы проходящим по джунглям людям и если промахивается, то начинает от огорчения моментально разлагаться и в разверстом виде очень напоминает женское лоно, которое так и шепчет: съешь меня, съешь. Так вот, эту жаку вывели где-то далеко от Рио, привезли и теперь выдавливают только для своих. Иначе зачем вообще нужна эта жака? Падать под ноги и всё?) В общем, я смотрю из своего окна на этот Лусианов бар, на перекресток, где толпы почти голых людей, на красавиц, на педиков, на молодых преступников, на пацанов с лицами, вымазанными белым (и это до карнавала две недели, а они уже!), и мне хочется, чтобы этот вид - отсюда сверху туда вниз - как-нибудь так остался моим навсегда.

Если бы я только этим распоряжался.

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №120, 2008


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое