Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Евгений Цыганов: у меня отбили желание стать актером

Евгений Цыганов: у меня отбили желание стать актером

Тэги:

Евгений Цыганов хотел стать менеджером, но не сложилось. Тогда он пошел учиться на режиссера, но и режиссером не стал. А еще он играл в брит-поп-группе и писал стихи, но ни поэтом, ни музыкантом тоже не стал. Тем не менее судьба его удалась. Цыганова справедливо считают актером номер один его поколения.

 

– Какие события или люди оказали самое большое влияние на твою жизнь?

– А что, время подводить итоги?

– Думаешь, рано?

– Думаю, да, рано. Я уверен, что влияние оказывает каждый прожитый день.

– Хорошо, кем ты мечтал стать в детстве?

– В детстве я мечтал вырезать из дерева какие-то украшения. Это была единственная моя мечта и последняя. Она недолго просуществовала. Когда взрослые спрашивали: «Ты хочешь быть краснодеревщиком?», я отвечал: «Нет». Я не хотел быть краснодеревщиком, потому что это чудовищное слово какое-то. Я хотел вырезать красивые вещи из дерева. И когда меня еще пару раз переспросили про краснодеревщика, я остался без мечты вообще.

– И при этом в девять лет ты пришел в Театр на Таганке и четыре года участвовал в спектаклях.

– Это какая-то неосознанная вещь. Если тебя отдают в детстве в какой-то кружок, ты ходишь и ходишь. Что тогда меня в театре могло привлекать? Тебя используют как ребенка. Нужно, чтобы дети в спектакле бегали, пели, говорили, вот их и используют.

– В любимовских спектаклях?

– Да.

– Ты выступал на одной сцене с такими мастерами, как Филатов, Золотухин, Смехов. Кто из актеров произвел на тебя самое сильное впечатление?

– Да, там были очень крутые дядьки. Тогда был момент, когда театр как раз делился, и люди жгли очень жестко. Была атмосфера дикого конфликта: вешали замки на дверь, печатали списки артистов, которые не могут пройти в театр, квасили сильно, ругались, выясняли отношения. Вот это больше у меня осталось в голове, а не игра артистов.

– Поэтому актером ты стать не хотел?

– Да, у меня отбили желание стать актером, я понял, что мне это в принципе не подходит. Я говорил отцу, что буду менеджером, у меня будут костюм, чемодан и компьютер – обязательно лептоп. Это мне казалось круто. А сидеть перед зеркалом за два часа до спектакля, смотреть в свои красные глаза и думать: «Боже, что я здесь делаю?» – спасибо, нет.

– Но все-таки ты не стал менеджером.

– Ну да… Честно говоря, много рассказывать о себе, вспоминать что-то не очень хочется. Иногда залезаешь у родителей в шкаф, там до фига каких-то бумажечек, фотокарточек. Я нечасто это делаю. Вот ты десять минут быстренько все полистал, покрутил. Главное – вовремя этот шкаф закрыть и туда больше не залезать. А журналисты все время заставляют тебя там копаться. Да мало ли чем я в детстве увлекался? Ходил на большой теннис, в музыкальную школу, занимался плаванием и еще делал кучу ненужных вещей. С одной стороны, может, это как-то и повлияло на мою жизнь, а с другой – до пятнадцати лет я находился в состоянии глубокого сна.

– Когда ты проснулся или тебя кто-то разбудил?

– Думаю, проснулся я в тот момент, когда мне сказали: «Женя, к сожалению, вам придется уйти из школы, вы неуправляемы». Вот тогда я пришел домой и сказал родителям: «Я больше не учусь». Меня спросили: «Что ты будешь делать?» – «А я ничего не буду делать». – «Так не бывает». – «Бывает». И я ушел из дома. Вот когда ты вдруг оказываешься вообще без всего, тебя нигде не ждут: ни учителя в школе, чтобы написать в дневник замечание, ни родители, чтобы этот дневник проверить, – ты оказываешься сам с собой, и у тебя возникают вопросы: «Кто ты? Зачем ты? Чего хочешь вообще?» В этот момент просыпаешься.

– И что дальше?

– А дальше ты идешь в институт, потому что на горизонте – армия. Потому что если ты не пойдешь в систему, которая называется институт, ты пойдешь в систему, которая называется армия. Как правило, мы выбираем первое. В армию я не ходил, косил. В институт пошел и не жалею. В Щуке было интересно, я проучился там год и ушел к Фоменко, а у него было совсем весело.

Цыганов

– На режиссерский?

– Да. Есть такая шутка, что в режиссерскую группу берут тех, кто не прошел в актерскую из-за речи и внешних данных. Но это злая шутка, актерская. Все варятся в общем котле. И мы варились. Актеры режиссерствовали, режиссеры играли. Занятия и экзамены проходили в маленьких каморках, где толпились двадцать абсолютно чужих людей. Закончили, и все: «Ладно, я пошел, пока». Все разошлись, и не было такого: «Ребята, мы же отыграли последний спектакль, мы провели четыре года вместе…»

Студенческого братства как такового не было. Нам преподаватели говорили: «Вы не обязаны пить друг с другом водку, но вы должны показывать работы. А есть у вас отношения или нет – все равно». Мы так прожили четыре года.

– Почему после окончания режиссерского факультета ты стал актером?

– Потому что мне предложили быть актером. Сейчас самые безработные люди – это режиссеры. Не понятно, почему. У нас снимается двести фильмов в год, но многие талантливые режиссеры все равно сидят без дела. Например, Саша Котт. У него сценарий написан про военного оператора и лежит уже два года. Ему не дают денег. Те деньги, которые ему предлагали, ушли на другой проект. Это продюсерские дела. С одной стороны. С другой – я не стал режиссером, потому что режиссер – это такой человек, которому, как всем нам, хочется работать с родным и близкими людьми, с которыми разговариваешь на одном языке, которые в теме. И когда ты говоришь: «Ребята, мы же в десять утра договаривались быть на съемочной площадке!», а в это время родной и близкий тебе человек отвечает: «Слушай, у меня так болит башка, я, наверное, часам к трем приду». И ты понимаешь, что тебе башка родного и близкого значительно дороже всех тех идей или фантазий, которые в твоей голове крутятся. И ты не будешь орать на него. Хотя по-хорошему, чтобы быть режиссером, ты должен дозреть до такой степени, чтобы сказать: «Знаешь что, больная башка, если через десять минут ты не будешь, я найду другую башку – здоровую. И мне все равно, что мы с тобой работаем вместе уже десять лет». Я до такого состояния еще не дожил и не доучился.

– Ты сам с таким сталкивался?

– Когда мы снимали «Русалку», бегали по дороге с Шалаевой от милиции, и она к пятому дублю стала просить режиссера: «Анечка, милая, я тебя умоляю, я больше не могу бегать!» Ответ в рацию был: «Так, приготовились к дублю!» Потому что «Анечка» и «милая» не проходит. И сама Меликян приходила на съемки с животом на шестом месяце и с сорванным голосом. И просто если чуть-чуть убрать уверенности, что это все нужно, а уверенность – это такая зыбкая вещь, то кино не будет. Так, Меликян подошла однажды к нам и говорит: «Я посмотрела фильм “Ангел “А”, может, нам не надо снимать кино?» Я спрашиваю: «А причем здесь “Ангел “А”?» Ну, они там стоят на мосту и прыгают с него, и у нас прыгают с моста… В принципе, если посмотреть эти два фильма, ассоциаций никаких не должно возникнуть. Но режиссеру этого было достаточно, чтобы усомниться.

– Ты киноман?

– Да. Так получилось, что я успел поучиться три года в киношколе, пока меня не выгнали. И там была очень хорошая коллекция фильмов из Европы, из западных музеев. Если не было перевода, мы сами переводили. Для меня кино – это живопись, когда я смотрю на картинку; это язык, когда я понимаю, как построен кадр, как сделан монтаж, какие темп и ритм, контрапункты. Это интересно. И я знаю, что такое кино есть сейчас, это не просто музей. Я езжу на фестивали, я смотрю, что снимают чехи, румыны, корейцы. «Я обслуживал английского короля», например. По хорошему материалу снят хороший фильм. Мне все равно, какой у него был прокат, я честно завидую человеку, который позволил себе сделать не продукт, который хорошо продастся, а честную картину, как художник.

Цыганов

– Авторское кино может быть коммерческим?

– Может! Я считаю, что «Криминальное чтиво» – это авторское кино. Авторское кино – это кино, за которым стоит автор. Вот Балабанов снял фильм «Мне не больно» – нет там ничего сверхъестественного, простая мелодрама. Но это авторское кино, потому что за ним есть Балабанов. «Брат» и «Брат-2» – это коммерческое кино, но за ним тоже есть автор, у которого есть свои мысли, свое отношение к теме. Иногда злые мысли, иногда не очень потребные, и не всегда то, что ты хотел бы услышать. Но это – авторские мысли.

– Балабанов в интервью «Медведю» сказал, что режиссером можно быть до пятидесяти лет. А актером?

– Актер – это профессия молодых, у которых есть любопытство, желание делать открытия в себе и людях. Хотя некоторым актерам удается сохранить это детское восприятие до семидесяти лет. Я, например, очень люблю старого Клауса Кински.

– В мае выходит фильм с твоим участием, «Красный жемчуг любви». Чем тебя заинтересовал этот проект? Тебе понравился сценарий?

– Сценария у этого фильма не было, когда я согласился. Мне дали синопсис пошлейшего содержания про любовный треугольник: мотоциклист, девушка и ее муж-коммерсила. Но потом мне сказали, что там снимаются Фандера, Игорь Яцко, и я подумал: как прекрасно! Мотоцикл, Фандера, Киев, где я никогда не был – вообще нет никаких причин отказываться. Легкомысленно отнесся, надо сказать.

– Ты доволен результатом?

– Результатом оказалась разбитая голова.

– В каком смысле?

– За час до отхода нашего поезда Киев-Москва я оказался на столе у хирурга, который зашивал мне лицо и говорил: «Передайте Путину, чтобы газ не отключал». А что касается фильма, то я не ожидал больше, чем получил. А получил я до фига всего – в плане эмоций, впечатлений. Во-первых, пугающий режиссер, эстонец и грузин в одном лице – это безумец и фанатик профессии. Он может позволить себе сказать: «О! Как некрасиво, что красиво!» Во-вторых, мне было интересно поработать с оператором Тимо Салминеном – очень серьезным человеком в мировом кинематографе. А еще было «в-третьих», «в-четвертых»…

– Мотоциклист, которого ты играешь, не любит женщин?

– Я думаю, что изначально он, конечно, их презирает. Я помню, Петр Наумович Фоменко на первом курсе, когда разбирал наши этюды, где мы, «бодрые и раскрепощенные», раздевались на раз и начинали тискать друг друга, очень удивлялся: «Не могу поверить, что схватить женщину за жопу – это просто так!» А для моего героя это просто телка, и он разбивается об это.

– Наверное, многие актеры хотели бы оказаться на твоем месте и играть любовника Фандеры.

– Наверное, но играть сцены близости – это очень серьезный эмоциональный стресс. Обычно люди переживают этот стресс, смеясь. Они начинают хохотать. Смена заканчивается, актеры становятся зеленого цвета, и понятно, что они очень сильно устали. Когда я смотрел фильм «Необратимость» с Моникой Белуччи и Венсаном Касселем, я не понимал, как они так спокойно и расслабленно существуют в кадре – как животные. Понятно, что они муж и жена, но как они ходят в кадре, занимаются сексом, потом перестают, встают, варят кофе, потом возвращаются, какие-то ласки – и все это снимается одним кадром. В принципе кто-то из них уже должен споткнуться об какой-нибудь стул, сломать себе что-то, мне так кажется. Наши актеры уж точно что-нибудь сломали бы в зажиме.

– Почему?

– У нас такой менталитет. В каком-нибудь европейском театре актеры уже лет сорок скачут голышом по сцене. А у нас очень пуританский народ. Все пытаются его как-то раскрепостить, но я думаю, незачем это делать. Мне кажется, за это, наоборот, нужно держаться: за стыд, за трогательность, за нежность. На хрена нам вообще кому-то доказывать, что мы такие свободные и раскрепощенные?

– Тебя многие помнят по роли в фильме «Космос как предчувствие», а как ты сам оцениваешь эту работу?

– «Космос как предчувствие» – хорошее кино. Я недавно посмотрел его в Норвегии, мне понравилось. А на себя мне странно смотреть, потому что я играл старшего друга Миронова, который на самом деле мне в отцы годится. И я со стороны вижу, как молодой парень изображает из себя взрослого дядю.

– Говорят, что после роли Болконского в «Войне и мире» Вячеслав Тихонов хотел уходить из профессии. У тебя были такие моменты?

– Зачем вообще уходить, приходить. Хочешь – снимаешься, не хочешь – не снимаешься. Хочешь заниматься чем-то другим – занимайся. Куда уходить, тебя здесь никто не держит. Это же не то что: «О Господи, что же мы теперь будем делать без Цыганова?» У меня всегда была такая позиция, что у меня есть масса каких-то увлечений. Я всегда занимался музыкой, думал, что если я не рисую, то только потому, что у меня мало времени, а то бы я уже выставлялся, конечно. Есть силы, есть время – занимайся, чем хочешь, хоть овец стриги.

– А куда делась твоя группа «Гренки»?

– Она есть. Все чуваки на месте, они выпускают альбом. Да, вот это действительно было огромное счастье – сидеть на базе в студии с ребятами, приносить новые тексты. Но долго мы не смогли и разбежались по своим делам. Все как обычно. Бас-гитарист ушел в армию, женился, я тоже в своих каких-то проблемах был, и ребята сделали свою группу, играют уже пять лет. Теперь их группа называется «Трепанга».

– Ты и стихи писал?

– Да, я изначально думал, что я крутой поэт, сам пытался печатать какие-то сборнички.

Цыганов

– А какие книги ты читаешь?

– Я не читаю. Не получается дочитывать. Взять книгу – значит закрыться в каком-то параллельном мире, а в этот момент рядом может происходить то, что автору даже не снилось. Я вывез все книги на дачу, среди которых не было случайных, но за полгода я не открыл ни одной. Они лежали мертвым грузом. А вместе с книгами я вывез телевизор и два года не хотел смотреть его вообще. Только когда приходил к кому-то в гости, утыкался в него и жадно смотрел, как на звезду, по которой определяешь свое место в мире.

– Ты шутишь?

– Нет, абсолютно! Ты заметила, что некоторое время назад по всем каналам шли передачи про Сталина, его окружение, сына Василия, фильмы про его жену, Надежду Аллилуеву. И про Грозного. Ты смотришь и понимаешь, чем страну озаботили.

– Какие фильмы оказали на тебя влияние?

– «Фитцкарральдо» Вернера Херцога, «Любовники с Нового моста» Лео Каракса с Жюльетт Бинош и Дени Лаваном – такая чаплиновская история про слепую девушку, которая влюбляется в бомжа. Фильмы Копполы, Боба Фосса, да мало ли!

– С кем из наших режиссеров тебе было бы интересно поработать?

– Есть чудесный режиссер Герман. Но я считаю: не обязательно двадцать часов сидеть у него на съемочной площадке... Ради того, чтобы причаститься к Герману. От слова «часть». Мне вполне достаточно зрительского удовольствия от просмотра его фильмов.

– За роль Раскольникова ты номинировался на премию «Чайка». Насколько важны для тебя награды, премии?

– Мне очень интересно, что сказал бы Раскольников, если б узнал, что за его идею номинируют на премию. Наверное, пришил бы всех топором.

– Ну а что тогда для тебя является высшей оценкой твоего творчества?

– Высшая оценка творчества, я считаю, когда тебе звонят и говорят: «Мы ваше творчество оцениваем во столько-то». И эта сумма больше, чем ты предполагал.

– На что ты готов ради денег?

– Наш режиссер Евгений Каменкович говорил: «В театре должны работать богатые люди», – чтобы не бегать по корпоративам и не искать работу на стороне. Я не богатый, поэтому иногда приходится вести переговоры со своей совестью и убеждать себя сняться в том или ином проекте, когда этого не очень хочется.

– Представление о богатстве у всех разное.

– Богатый – это когда вопрос проживания и передвижения не возникает.

– Вот ты играл студента Раскольникова, который был одержим идеей сверхчеловека. Какие вопросы волновали тебя в этом возрасте?

– Когда выпускался спектакль «Преступление и наказание», мне было двадцать три, как Раскольникову. И все его идеи, размышления на тему «Кто я – тварь дрожащая или право имею?!» были мне близки и понятны. Прошло время, многое изменилось. Идеи Раскольникова мне понятны, как раньше, но уже неактуальны. Я жизнь люблю больше, чем революцию. Конечно, иногда меня достает происходящее вокруг. Хочется встать и заорать: «Вы че делаете?!! Как же так?» Лев Гумилев написал о том, что история развивается по спирали: революция, оттепель, застой, революция…Мы просто живем в свое время.

– У нас застой?

– Хотел сказать: отстой… Мне интереснее думать не о том, где я есть, а о том, куда я иду.

– Как ты себя представляешь в старости?

– Представляю себя на берегу моря играющим развеселые песни в компании развеселых дедов. Аккордеон и труба на старость у меня уже есть.

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Цыганов Евгений Эдуардович

Родился 15 марта 1979 г. в Москве. Закончил музыкальную школу по классу фортепьяно. В 1988-1992 гг. играл детские роли в Театре на Таганке. 1992-1995 гг. – учеба в киношколе. 1993-1997 гг. – играл в рок-группе А.S., 1997-2004 гг. – группа «Гренки». В 1996 г. поступил в Училище имени Щукина. В 1997 г. – на режиссерский факультет РАТИ. В 2001 г. принят в труппу театра «Мастерская Петра Фоменко».

Дебютировал в картине Юрия Грымова «Коллекционер» (2001). Снимался в фильмах «Займемся любовью» (2002, приз за лучшую роль второго плана на кинофестивале «Кинотавр»), «Прогулка» (2003), «Дети Арбата» (2004), «Космос как предчувствие» (2005), «Фарт» (2005), «Питер FM» (2006), «Многоточие» (2006), «Охотник» (2006), «Ветка сирени» (2007), «Русалка» (2007), «Красный жемчуг любви» (2008).

 

Фото:Батыр Моргачев

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №120, 2008


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое